Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 1"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Эпилог
Москва, август 1570 года

Матвей погладил жену по голове, и, – как всегда, – она прижалась к его руке губами.

– Поехал я, ты тут смотри, осторожной будь, Марфу слушайся, отдыхай больше, меня жди Ефимья кивнула и тяжело перевернулась, придерживая большой, неуклюжий живот.

– Когда ждать тебя?

– Да тут уж как дело пойдет, – пожал плечами Матвей. – Опосля Успения, думаю, приеду, может, и родишь уже к тому времени.

– Храни тебя Господь.

Матвей вышел, зная, что Ефимья смотрит ему вслед – ровно собака на хозяина.

– Когда ты Федосью привезешь? – спросил Матвей за трапезой, глядя на сестру. Та подняла голову от бумаг, Вельяминов ненавидел ее манеру заниматься делами за столом.

– Да уж после того, как Ефимья опростается. В тверской вотчине им с Машей хорошо – Волга рядом, тишь да благодать, дворни там достанет, Ульяну я тоже с ними отправила.

Нечего девкам вокруг бабы на сносях болтаться, Ефимье покой нужен.

Вельяминов покраснел.

– Говорила я тебе, не трожь бабу. У нее два раза уже схватки были, хочешь, чтобы она недоноска родила?

– Уезжаю я, не видишь что ли, – огрызнулся Матвей. – Дьяка Висковатого допрашивать надо, это дело долгое, до Успенья не вернусь.

– Да батюшкиного друга, значит, добрались, – недобро прищурилась Марфа.

– Когда Башкина судили, он у Басманова покойного меж пальцев проскользнул, на церковном суде ему покаяние назначили, а вот у меня не проскользнет. А вот как только батюшка тогда уцелел, не ведаю.

– Потому что умен был, Матюша, и он, и матушка моя, благослови Господь душу ее. Умен и хитер.

– Ты, как я погляжу, тоже непроста. Ой как непроста.

– Была б проста, не стала бы тебя предупреждать, по мне так хоть совсем не слезай с Ефимьи, а что дитя не выживет, то мне на руку, моя дочь единственной наследницей останется. Однако ж, как видишь, я о здравии ее пекусь непрестанно.

– С чего бы так? – прищурился Вельяминов.

– Потому что, каков бы ты ни был, ты брат мне, кровь моя, нет у меня иных сродственников.

За богатством я не гонюсь, летом на трон сяду, Федосья не обделена будет, а ты, когда сам отцом станешь, хоть как, а может образумишься. Вот только крестить я твое дитя не смогу, уж прости. Я теперь царю не крестная дочь, так что в восприемницы не зови меня, не по душе будет Ивану Васильевичу вторую опись крестильную перемарывать.

Когда за Матвеем закрылись ворота, Марфа глянула на небо – собирался дождь. Окно в горнице Ефимьи было открыто.

Невестка вышивала, откинувшись на подушки. Марфа присела рядом, взяла за исхудавшую руку.

– Ты что, хочешь ребенка скинуть?

– Упаси Боже, – перекрестилась та.

– Так что же ты брата моего до себя допускаешь? – Марфа гневно раздула ноздри. – Слава Богу, уехал он сейчас, опосля Успения только вернется, ты тогда, может, и дитя уж принесешь. Но и когда родишь – пока очистительную молитву над тобой не прочитают – ни-ни, поняла?

– Дак как отказать, – Ефимья горестно всхлипнула, – муж ведь. Да и красивый такой Матвей Федорович, а я… – она обвела рукой свой расплывшийся живот. – Как оттолкнуть его, ежели хочет он?

Марфа посмотрела на ее обгрызенные ногти, покачала головой.

– Не реви, дите не пугай. Ладно, уехал Матвей, и слава Богу, мы с тобой сейчас тут тихо родин дождемся. В мыльню нельзя тебе, я девок пригоню, руки-ноги тебе попарят и почистят.

– Да я сама, – попыталась воспротивиться Ефимья.

– Не дотянешься, с таким животом-то, дай-ка я тебя еще посмотрю, ложись на спину.

Через некоторое время Марфа наскоро распрощалась с Ефимией, стараясь, чтобы той не передалась ее озабоченность, и поспешила к себе в горницы. Заперевшись на ключ, она нашла среди материнских книг – пришлось немало побороться с Иваном, чтобы их отдали, – медицинский трактат, привезенный еще из Колывани, и углубилась в чтение.

В подвале Разбойного приказа стояла невыносимая жара. Матвей велел принести ведро колодезной воды.

– И побыстрее! А то, пока вы его притащите, мухи сонные, оно закипит уже.

Хранитель государственной печати и глава Посольского приказа думный дьяк Висковатов лежал без памяти на каменном полу. Вельяминов пошевелил его седую, окровавленную голову ногой, и удовлетворенно улыбнулся, заслышав слабый стон.

– Матвей Федорович, – озабоченно сказал палач, – не след его далее спрашивать, в боли он, ничего не ответит.

– Да что с ним канителиться! И так ясно, что он на содержании у этих новгородских сволочей был, от имени их с королем Сигизмундом сносился. Этого довольно, чтобы кожу с него живого содрать. Где вода? – Матвей зло пнул дьяка под ребра.

Втащили запотевшее ведро, и Вельяминов, сорвав с себя окровавленную рубашку, приказал: «Лей!».

– Ох, хорошо, – он потер мокрую голову руками и услышал слабый, будто шелест, голос дьяка: «Что же ты творишь, Матюша? Ведь я тебя дитем малым на руках держал».

– А помнишь, Иван Михайлович, что с моим батюшкой было? Так со всеми вами, еретиками, будет, в этом мое слово крепкое, можешь не сумлеваться. – Матвей, не оборачиваясь, протянул руку палачу. – Клещи дай. И рот ему подержи раскрытым.

– Не велели язык урезать… – робко подал голос палач.

– Да я не язык, – Матвей поморщился, услышав отчаянный, высокий крик Висковатого, и, разжав клещи, выбросил вырванный зуб.

– Ну, Иван Михайлович, еще парочку, – хищно оскалился Вельяминов. – А потом отдохнешь, обещаю.

– Что там Висковатов? – полюбопытствовал царь, глядя, как Вася Старицкий наливает Матвею вино.

– Признался. – Вельяминов сделал большой глоток и отставил кубок. После пыток ему всегда хотелось есть. Он придвинул к себе блюдо с икрой и стал жадно загребать ее ложкой.

– Не только, что Сигизмунду писал, но и что султана подговаривал взять Казань и Астрахань, а хана крымского звал через Оку перелезть и Москву опустошить.

– Вот подлая его душа! Ох, Матюша, если б Федор Васильевич себя не порешил и мачеху твою с собой не забрал, вот повисели бы они у меня на дыбе. Висковатый этот ведь тоже к батюшке твоему на еретические сборища хаживал.

Вельяминов виновато уставился в пол.

– Да ладно, будет тебе глаза прятать. Зато ты у меня слуга верный, заради тебя можно и забыть о предательстве родителя твоего. Что Ефимья? Не родила еще?

– К Успению должна, – Матвей принялся за осетра.

– Ну, зови на крестины, как и уговаривались. – Иван махнул рукой. – Васька, ты со стола-то убирай, чего отлыниваешь!

Над Кремлем повисла летняя ночь. Матвей отбросил шелковую простыню. Иван смерил его одобрительным взглядом.

– Венец у меня на свадьбе держать будешь? Как никак сестра твоя единственная.

– То честь для меня, государь. – Матвей Вельяминов медленно провел губами по царской руке. – А что с Федосьей делать? Надо бы отродье воронцовское в монастырь запереть.

– Это сестра тебе, Матюша, сказала, что дочь у нее от Воронцова? А ты и поверил?

– Марфа сказала, точно так. А от кого ж еще? – удивился Матвей.

– Да ты племянницу-то видел свою? – разулыбался Иван.

– Кажный божий день, как в тверскую вотчину ее не отправили, – скривился Матвей. – У меня девка эта поперек горла стоит, в ней нравности поболе, чем в мамаше ее.

– Слепой ты, что ли? – от души расхохотался царь. – Там Петька Воронцов и рядом не стоял.

– Как это? – вытаращился Вельяминов.

– Да ты в лицо ее вглядись, у Воронцовых отродясь татарских кровей не было, чистые они, а у твоего батюшки тем паче. Мачеха твоя, та вообще северная, предок ее князю Александру Ярославичу служил, там татар не бывало. Откуда у Федосьи вашей Петровны глаза раскосые, а?

– Вот же блядь сестрица моя, нагуляла ублюдка и на Петьку свалила.

– Покойнику все равно, – Иван усмехнулся, – с того света чай не заявится.

– Тем более надо ее в монастырь, чего ради татарву при себе держать, у царицы московской ублюдков быть не может.

Иван с жалостью посмотрел на любовника.

– Вроде умный ты мужик, а материнская порода нет-нет, да и вылезет. Ты ж сам по Аграфене-покойнице не без татарской крови, забыл? Отсюда и горячность твоя. Батюшка твой думал долго, а уж потом делал. А ты как дитя неразумное, право слово. Сестра твоя, хоть и не по нраву тебе это, зело умнее тебя. Все она мне про дитя свое рассказала, еще давно. Да у родителя твоего и не могла иная дочь народиться, даром что он, что жена его, ох, и умны были!

– Еретичка! – прошипел Матвей.

– Опять ты за свое, – поскучнел Иван. – Ну еретичка, и костер заслужила, но ты подумай головой-то, коль столько лет на людях ты – один, а на самом деле – иной, это какой ум нужен, какое терпение, осторожность какая! Вот и получилась Марфа ваша. А с кем и когда она спуталась, то дело прошлое и нынче вовсе пустое. Зато сейчас у меня падчерица инородских кровей будет, я ею, как в возраст войдет, так поторгую, пол-Сибири моей станет без жертв людских. Понял?

– Дак ублюдок она, – угрюмо талдычил Матвей, – не венчалась же Марфа с отцом Федосьиным, кто бы он ни был.

– Эх, милый ты мой, мне митрополит московский выдаст бумагу, что Марфа с инородцем своим в Успенском соборе повенчалась. И что крещен он был. Любую бумагу выправит.

Потому как, Матюша, за-ради Сибири я на все готов, а Бог меня простит, ибо тут на кону мощь земли российской. Ежели можно Сибирь за девку купить, а она не просто девка, а падчерица государева, то надо это делать и не сумлеваться, – твердо закончил царь и притянул к себе Матвея.

– Ты как разволнуешься, еще красивше становишься. – Иван запустил пальцы в золотистый шелк волос.

– Почивать пора, – Марфа, зевнув, перекрестила рот. – Ты как? Не болит ничего?

– Да нет вроде, – Ефимья сосредоточенно помолчала, будто прислушиваясь. – Только вот дитя сегодня тихое, не ворочается.

– Дай гляну, – Марфа ночевала вместе с невесткой, чтобы в любой момент оказаться рядом. Она положила руки на живот, изуродованный багровыми растяжками. – Головка внизу уже, тебе сейчас лежать надо, в нужной чулан только ходи, и все. Утром велю, чтобы еду тебе сюда приносили.

– Марфа Федоровна, – глаза Ефимьи наполнились слезами, – а вам не тяжко рожать было?

Они с матерью Тайбохтоя рыбачили. Весна уже пришла, но холод никак не отступал, морозы стояли такие, что перехватывало дух. Марфа почувствовала схватки, когда забрасывала обледенелую рыбу в нарты.

–  Нечего, – сказала старуха. – Только начали, потерпишь.

Она терпела, расхаживая по снегу вокруг лунок, пристально следя, не дернется ли удочка, вытаскивая саженных рыбин на лед. Только когда солнце стало заходить, свекровь сказала: «Я на нарты сяду, а ты рядом иди, если рыба какая упадет, подбирай.

Она шла, молча, три версты до стойбища, то и дело наклоняясь за упавшей рыбой.

Потом распрягла оленей, выпотрошила улов и развесила его сушиться на ледяном, пронизывающем ветру. Вернувшись в чум, где мать Тайбохтоя и шаманка негромко переговаривались, сидя у очага, Марфа села на корточки и за две потуги родила Федосью.

–  Девка, – разочарованно сказала старуха. – Ну да ладно, ты хорошо рожаешь, следующим летом сына принесешь.

Марфа подождала, пока шаманка перережет пуповину, завернула дочь в оленью шкуру и дала ей грудь.

– Не тяжело, и ты не бойся.

Ему снилась жена. Странное дело, днем он и не думал о Ефимье, а ночью, если он был вдали от нее, как сейчас, ему хотелось ощутить ее рядом. Он привык к теплому телу в постели, покорному, благодарному просто за то, что его, как собаку, погладят по голове.

Она целовала ему руку и – он знал – молилась за него.

Она ни о чем не спрашивала, ни о смерти братьев, ни про его царскую службу, она вообще была молчуньей, будто и не человек, а зверушка какая-то. Он даже не знал, чем она занимается во время его отлучек, ему было довольно того, что, когда он возвращался, она, встав на колени, снимала с него сапоги, подавала на стол, и убирала за ним.

Ему нравилось есть из ее рук, нравилось брать ее на ложе. Она всегда была так рада ему, так неумело ласкалась, что Матвей, знавший все и даже сверх того, что положено знать мужчине, старался беречь ее. Ему хватало и ее слабой улыбки, тихих поцелуев, и того, как она смотрела на него, будто они одни на всем белом свете.

Он проснулся, и, зевнув, просто полежал, смотря в высокое московское небо. Потом велел нести одеваться и поехал к Москве-реке – казнили всегда у Троицкой церкви. Еще со времени первой своей казни, когда рвали ноздри тетке его, Прасковье Воронцовой, он уяснил для себя, что в такие дни с утра лучше не есть, зато опосля всегда велел подавать обильный обед.

Дьяк, стоя спиной к Троицкой церкви, надсаживась, зачитывал грамоту о преступлениях Висковатого. Тут был и король Сигизмунд, и тайные письма султану, и сношения с ханом крымским. Когда грамоту свернули, толпа зашевелилась, загомонила: «На кол его!».

– То наглая клевета, – начал было тихим, измученным голосом Висковатов, но Матвей, уловив взгляд царя, махнул рукой. Завизжал веревочный блок, и Висковатого, сбив с ног, привязали к крюку. Закрутили рычаг, тело дьяка задергалось вниз головой. Матвей сощурился от яркого, августовского солнца, и, кинув слуге поводья, взошел на помост.

– Пей, – Марфа поднесла ложку к запекшимся губам.

– Горько, – сморщилась Ефимья. – Что это?

– От боли. – Марфа Вельяминова провела рукой между разведенными ногами. На пальцы ей потекла теплая, розоватая жидкость. – Сейчас быстрей пойдет, – пробормотала она.

У роженицы расширились зрачки, дыхание сделалось совсем прерывистым.

– А ежели помру я? – всхлипнула она и вцепилась в руку золовки.

– Рот раскрой, – велела Марфа, и быстро, одним движением, засунув между зубов Ефимии тряпку, завязала ее концы на голове. Теперь та могла только еле слышно мычать.

Вельяминова придвинула к постели лавку, зажгла еще свечей. Тщательно вымыла руки, намазала их маслом до локтя.

Малюта выбрал из поднесенных палачом ножей кривой и короткий, и, оттянув ухо Висковатого, полоснул по нему лезвием. Треск разрезаемой плоти утонул в вопле несчастного. Толпа бесновалась. Пальцы на руках и ногах отрезали клещами – с ножом, даже тяжелым, как объяснил пыточных дел мастер, было бы слишком много хлопот. «Тем более на весу он будет, без опоры. А с клещами просто – раз, и все».

Висковатов уже не кричал, ему вырвали язык, лишь мычал сквозь хлещущую изо рта кровь.

Матвей задумчиво посмотрел на разложенные перед ним инструменты и выбрал небольшой бурав. Он делал это впервые, и на правом глазу чуть не ошибся, еще бы немного, и острие бурава, пробив глазницу, вошло бы в голову дьяку, прекратив его страдания, но царь держать Висковатого в живых как можно дольше. Матвей отер рукавом пот со лба, и медленно потянул бурав на себя.

Марфа прокалила нож в пламени свечи и сделала надрез. Снадобье, что она дала роженице, подействовало, Ефимья лежала без чувств, только закатившиеся белки влажно поблескивали из-под век. Вельяминова одной рукой чуть нажала ей на живот, другой приготовилась принять то, что носила в чреве жена ее брата.

Оно было в размер человеческого младенца – и живое. Оно вдохнуло воздух и слабо закричало. Марфа, перекрестившись, взяла пеленку.

Новорожденное существо жило все то время, пока Марфа, отложив его – обмытого и запеленутого, – занималась Ефимьей. Закончив, она обернулась, молясь про себя, чтобы бог взял то, что дал, но нет, раздался высокий, мяукающий звук.

Светлые ресницы дрогнули.

– Марфа, что с дитем? Больно мне.

– Ш-ш-ш, тебе шевелиться нельзя, я отвару принесу, выпьешь и поспишь.

– Дай дитя мне, дай, сама ж говорила, как родила, сразу надо к груди приложить.

– Ефимья, – начала было Марфа, но та прервала ее: «Я – мать, дай мне дитя мое!».

Ефимья приложила его к груди. Марфа нерешительно сказала: «Ты потом вторую грудь дай…». Роженица подняла на нее остановившиеся глаза, кивнула.

– Сейчас у тебя молока нет, однако им … ему… все равно полезно. На третий день придет.

Если… – Марфа осеклась. – Никто не знает. И не надо, чтобы знал.

– Матвей должен, – сказала Ефимья, не отводя глаз от того, что было у нее в руках. – Прислуге скажи, чтоб не тревожили меня. И гонца на Москву пошли.

Марфа села рядом с ней, стараясь не смотреть в ту сторону.

– Может, не надо? Скажем, что умер.

– Вот когда умрет, дай ему, Господи, жизнь долгую и безгрешную, тогда и скажем. А пока вот мое дитя, в венчаном браке рожденное, и отец его должен увидеть.

Марфа не решилась прекословить.

– Надейся на Господа, Ефимия, мужайся, и да укрепляется сердце твое.

– Аминь.

Когда от дьяка остался лишь окровавленный скелет, толпа начала расходиться. Палач полил Матвею на руки, кровь никак не желала вымываться из-под ногтей. Потом почищу, мельком подумалВельяминов и вскочил на подведенного жеребца.

– Молодцы вы сегодня были, – Иван Васильевич потрепал Матвея по плечу. – Всё, как надо, с оттяжечкой, и чтобы ужас всех держал. Ничего, Новгород мы раздавили, сейчас Москву очистим от скверны, и легче дышать станет. Поехали, поедим. – Царь потянулся так, что затрещал кафтан на могучих плечах, – хоть и пост, но щи с утра были пальчики оближешь, а сейчас настоялись, так и лучше еще. И пирогов напекли нам с капустой.

Матвей приехал глубокой ночью.

– Не рано ли родила-то?

– Рановато, но родила, – ответила Марфа, держа свечу. – У тебя кровь под ногтями.

Матвей только отмахнулся.

– Висковатого казнили, вымыть не успел. Мальчик? Наследник?

– Мальчик. Пойдем посмотришь.

Она сняла пеленку с колыбели и поднесла к ней свечу. Матвей бросил один взгляд и согнулся пополам. Если Марфа не успела его оттолкнуть, его бы вырвало прямо туда.

– Сам подтирай, – сказала Вельяминова, глядя на то, как согнулся в углу брат. – Никто не знает, кроме нас.

– Марфа, – он упал на колени. – Молю тебя…

– Даже не думай, – отрезала сестра. – Я созданье Божье своей рукой не убью, Ефимья его уже к груди прикладывала, ест оно, и спит, как дитю положено.

– То отродье диавола, не мое, это ты мою жену околдовала, ведьма, чтобы сына меня лишить!

– Ты, Матюша, если б не вывернуло тебя сразу, увидел бы, что это сын все же, – вздохнула Марфа. – И упреждала я тебя, что не верю в ворожбу, и тебе не советую. То воля Божья, что у тебя такое родилось, теперь думайте с Ефимьей – что с ним… с ними, – она поправилась, – делать.

– Да что тут делать! – Матвей зажмурился от отвращения, на ощупь достал из колыбели детей. Те проснулись, и заплакали – в два голоса.

– Не смей! – Ефимья в одной рубашке стояла на пороге. – Дай мне их, Матвей!

– Сатанинское семя в тебе было! – прошипел Вельяминов, пинком открыв дверь на двор.

Марфа попыталась удержать жену брата, но та, с невесть откуда взявшейся силой, оттолкнула ее и выбежала вслед за мужем.

На псарне было тихо. Матвей свистом подозвал меделянских кобелей – огромных, злобных.

Те стали медленно подниматься, обнюхивая то, что положил перед ними хозяин.

Ефимья, оттолкнув мужа, бросилась к детям, закрывая их от собак. Самый крупный пес, учуяв запах крови, коротко зарычал, и, обнажив клыки, вонзил ей в шею. Раздался слабый отчаянный вскрик, и вслед за ним хруст позвонков.

Собаки внезапно стали отходить, огрызаясь, и Матвей, вцепившись заледенелыми пальцами в калитку, вспомнил житие святой великомученицы Евфимии Всехвальной:

На неё были выпущены звери– львы и медведи, но они, приблизившись к ней, лизали ей ноги. Одна только медведица нанесла ей небольшую рану, из которой потекла кровь; в это время послышался голос с неба, призывавший её в горние обители, и тотчас она предала дух свой Господу, ради Коего со всею преданностью пострадала. [32]32
  Митрополит Димитрий Ростовский. Жития святых.


[Закрыть]

Из-под тела жены донесся слабый мяукающий плач. Матвей нащупал то, что издавало эти звуки. Когда он задушил первого, второй умер сам, почти сразу, остановив взгляд темно-ореховых глаз на отце и убийце своем. За спиной раздался голос Марфы: «Предаст же брат брата на смерть, и отец чадо: и восстанут чада на родители и убьют их» [33]33
  Мтф, 10:21.


[Закрыть]. Она перекрестилась. «Пошли, Господи, им вечный покой в обители Твоей и венцы праведности даруй им».

Матвей уронил голову на трупы и заплакал.

Пролог
Флоренция, август 1570 года

Аллесандро Аллори прикоснулся кистью к холсту и замер на мгновение – прекрасное лицо Изабеллы Медичи оживало на глазах.

Каштановые, с проблесками рыжего локоны были разделены пробором и убраны в отделанную жемчугом золотую сетку. Карие глаза глядели прямо и дерзко, на высокой, белоснежной шее поблескивало алмазное ожерелье. Дочь Козимо Медичи, великого герцога Тосканского и жена кондотьера Паоло Орсини стояла, выпрямившись, на пьедестале, что был возведен в середине мастерской Аллори.

– Ваша светлость, смотрите прямо на меня, – попросил Аллори. «Я приступаю к вашим глазам. Это самый сложное в портрете».

– Синьор Аллори, вы не возражаете, если Маддалена нам поиграет? – спросила Изабелла.

«Она написала несколько новых мадригалов, я бы хотела послушать».

– Конечно, ваша светлость, – чуть поклонился Аллори и вернулся к работе. Девушка с лютней, что сидела на низкой скамейке у ног Изабеллы, начала нежную, грустную мелодию.

Петр стоял, прислонившись к притолоке, и смотрел на Изабеллу. Он видел ее тонкий профиль, и унизанную перстнями руку на бархате платья – цвета жженого сахара.

Кремовое кружево выбивалось из манжеты, спускаясь волной на длинные пальцы.

– Как называется эта прекрасная музыка, синьорина Маддалена? – спросила женщина.

– «На его отъезд», – вздохнула музыкантша.

– Как печально, – рука Изабеллы смяла, скомкала складки юбки – и тут же отпустила.

Петя посмотрел на закрытую корзинку, что стояла рядом с ним и улыбнулся. Оттуда доносилось какое-то шуршание.

Изабелла нахмурила разлетающиеся к вискам брови и чуть повернула голову к двери. Петя наклонился и распахнул корзинку. Крохотная длинноухая собачка – рыжая с белым, бросилась к Изабелле и та подхватила щенка на руки.

– Боже, какая прелесть, синьор Пьетро, – Изабелла, смеясь, потерлась щекой о мягкую шерсть. «Спасибо вам!»

– Простите, синьор Аллори, синьорина Маддалена, – поклонился Петя. «Я просто хотел передать ее светлости подарок. Не смею вам более мешать».

– Вы слышали новый мадригал, синьор Пьетро? – спросила его женщина. «Мы все печалимся, что вы нас скоро покинете, даже муза Эвтерпа, в лице нашей талантливой синьорины Маддалены».

Петя взглянул на герцогиню:

– Как сказал синьор Петрарка: «Коль души влюблены, им нет пространств. Земные перемены, что значат им? Они, как ветр вольны».

– Они, как ветр, вольны, – тихо повторила Изабелла. «Вы прекрасно читаете стихи, синьор Пьетро. Но не забудьте, вы еще должны прийти на прием в честь моего дня рождения! Иначе флорентийские дамы мне не простят».

– Непременно, ваша светлость, – Воронцов еще раз поклонился герцогине и, счастливо насвистывая, спустился вниз, на площадь, к церкви Санто-Спирито.

Зайдя внутрь, он перекрестился, и, преклонив колена, посмотрел на фреску Филиппино Липпи. Когда он впервые увидел эту Мадонну, Воронцов даже испугался – так она напоминала ему Марфу. Волосы были светлее, но кошачьи, томные глаза и легкая улыбка на тонких губах были такими же, как у покойной жены.

– Синьор Пьетро! – услышал он сзади знакомый голос. «Не знал, что англичане молятся в католических церквях, думал у вас все там реформаторы».

– Случается иногда, – улыбнулся Петя. «Я как раз шел к вам, синьор Доменико, хотелось бы перед отъездом еще раз просмотреть контракты, ну и в мастерские вы меня обещали сводить».

– Сначала обед, – Доменико Спини, богатейший торговец тканями во Флоренции, потер руки.

«Я знаю, вы навещали синьора Аллори, – картины у него прекрасные, но вряд ли он вас угостил чем-то».

Они вышли на площадь Святой Троицы, к огромному, похожему на замок, Палаццо Спини.

– Пьетро, – сказал синьор Спини, наливая ему вина, – вы уж позвольте мне вас так называть – я же вам в отцы гожусь.

Воронцов улыбнулся и, отпив, заметил: «Отменное у вас вино, синьор Спини».

– Доменико, – замахал тот ложкой. «Пожалуйста. Это с моих виноградников здесь, неподалеку, я распоряжусь, чтобы вам на постоялый двор доставили несколько бутылок».

Спини на мгновение прервался, пробуя суп. «Отлично, как раз то, что надо».

Бульон с толченым миндалем и яйцами был так хорош, что Петя, не заметив, съел две тарелки. Когда принесли обжаренное мясо – истекающее кровью под ножом, мягкое, словно пух, он подумал, что стоит задержаться в Италии хотя бы ради того, чтобы так обедать.

Дома, в Лондоне, мистрис Доусон, готовила хоть и сытно, но однообразно, – когда на кухню допускалась Маша, становилось повеселее, но это бывало редко – кухарка не любила, когда кто-то еще распоряжался в ее владениях.

За фруктами и сырами Спини, внимательно посмотрев на Воронцова, сказал: «Если вы католик, то у меня есть к вам разговор».

Петя налил себе еще вина, и внимательно посмотрел в серые, хитрые глаза Спини. «Вам же уже за двадцать, – будто нехотя заметил тот, – не юноша».

Воронцов знал, куда клонит торговец – такие обеды у него уже случались в десятке городов.

– Доменико, – Петя чуть наклонился к нему. «Я вам сразу признаюсь, чтобы между нами не было, как говорится, недомолвок – жениться я пока не хочу. Так что не стоит мне никого сватать».

– Пятнадцать лет, хороша, как мадонна Липпи, и отличное приданое – Спини для своих дочерей денег не жалеют, – купец испытующе посмотрел на него.

Петя вздохнул и улыбнулся: «Давайте лучше, Доменико, вернемся к нашим контрактам».

– А что со страховыми выплатами? – Воронцов поднял голову от большого листа бумаги.

«Пока что Западное Средиземноморье, уж простите, – не самое безопасное место для плавания. Мне совсем не хочется терять деньги из-за оттоманских пиратов».

– Ходят слухи, что это долго не продлится, – Спини задумался и погрыз перо. «Священная Лига собирается в следующем году атаковать турок на море. Муж нашей герцогини, кондотьер Орсини, будет командовать частью галер».

– Что-то не верится мне в мощь Лиги, – улыбнулся Петя. «После битвы при Джербе турки стали контролировать все морские пути».

– После Джербы была еще Мальта, не забывайте, – сказал Доменико. «Поговорите с Орсини, он вам сам расскажет».

– Непременно, – Петя поднял на купца спокойные лазоревые глаза. «Давайте так – в страхование судов я не лезу, это дело судовладельцев, на вас – перевоз до Генуи, а дальше уж я сам подпишу отдельные контракты, защищающие мои интересы, пока груз везут до Англии».

– Да, – Спини хмыкнул. «Это разумно. Знаю я наших капитанов – завидев паруса берберских галер, они либо бросают груз в море, и удирают налегке, либо откупаются этим самым грузом. Судовладельцы в выигрыше, а нам урон».

– Разные бывают капитаны, конечно, – Петя вдруг вспомнил Колывань, «Клариссу» на рейде, и то, как Джеймс Маккей учил их с Марфой вязать морские узлы.

– Ну, значит, решили, – Спини поднялся. «Пойдемте, Пьетро, покажу вам работу наших флорентийских ткачей».

Он вернулся на постоялый двор уже в полночь, грязный и потный – лето в Тоскане выдалось жаркое, а в мастерских было совсем уж нечем дышать.

Спини, как глава всемогущей Arte del a Lana, флорентийской гильдии торговцев шерстью, провел его туда, куда не было доступа посторонним.

– Смотрите, Пьетро, – сказал Доменико, разворачивая штуку алой материи, – такого вы больше нигде не увидите. Есть один тайный растительный состав, только некоторые красильщики умеют его делать. Такой яркости никто, кроме нас, добиться не может.

– Доменико, – сказал Петя, глядя на ручной ткацкий станок, – вы ведь используете силу речной воды, не так ли? У нас в Англии большинство мастерских расположено там, где можно поставить колесо – оно одно вертит пять или шесть станков.

– Да, – усмехнулся Спини, – поэтому мы вам и начинаем постепенно уступать – вы теперь и сами стали делать ткани. Качество ваше, конечно, оставляет желать лучшего, и в дорогих товарах мы по-прежнему впереди, иначе вы, Пьетро, со мной бы не торговали.

– Ничего, – спокойно ответил Воронцов, – наверстаем, дайте время. Думаю, ограничения на вывоз шерсти из Англии по вам тоже сильно ударили?.

– Пока есть испанские овцы, мы в порядке, – пожал плечами Спини. «Но некоторые ткачи уже начали переходить на шелк. Я их понимаю, знаете ли, – с червями хлопот меньше, а прибыль лучше».

– Шелк, – Петя задумался. «Все же это очень узкий рынок, конечно, но надо посидеть, посчитать – что он может принести»

– Идемте, покажу вам, как работают на окраске тканей, – позвал его Доменико. «Я, кстати, уже велел отправить вам вино, так что когда вернетесь – попробуйте. Нет ничего лучше прохладного белого в такую жару».

Петя открыл дверь, мечтая о том, чтобы, наконец, умыться, и спокойно заснуть, и застыл на пороге. За столом, в свете единой свечи, сидел незнакомый человек – с простым, незапоминающимся лицом – как будто подернутым серой пылью.

– Вы проходите, Питер, – посоветовал человек. «Вина хотите?»

– Спасибо, – ехидно сказал Петя. «Я, между прочим, собирался отвезти эти бутылки в Лондон – но, видимо, теперь не получится».

– Не получится, – грустно согласился гость и наполнил бокал. «Меня зовут Джон».

– Редкое имя, – не удержался Воронцов. «Так что же у вас случилось, Джон, что вы взламываете двери в комнаты чужих людей посреди ночи?».

– Я не взламывал, – лениво ответил Джон и бросил на стол связку ключей. «Один из слуг работает на Паоло Орсини. Остальное довольно неинтересно».

Петя побледнел.

– Я бы на вашем месте не посылал уши наемных убийц тем, кто их нанял. Особенно если речь идет о кондотьере Орсини. Я удивляюсь, как вы еще не погибли, Питер, – мужчина озабоченно покачал головой.

– Я вообще живучий, – грубо ответил Воронцов.

– Это мы тоже знаем, – Джон помолчал. «Это хорошее качество, полезное. Так вот о чем я?

Смотрю, вы новеллы синьора Бокаччо любите? – гость повертел маленькую книжку.

– Завлекательно, конечно, но я бы вам посоветовал приняться за этот труд, – мужчина протянул Петру «Государя» Макиавелли.

– Я читал, – зевнув, сказал, Воронцов. «Бокаччо интересней»

– Это, смотря для чего, – хмыкнул Джон. «Я, собственно, Питер, пришел поговорить о работе».

– У меня есть работа, – Петя откинулся на спинку кресла и взял бокал с вином.

– Вот вы сейчас выпьете, – наставительно сказал мужчина, – а вино разливал я. Вы на меня в это время не смотрели. Уверены, что хотите пить?

Петя осушил бокал одним глотком.

– Ну-ну, – усмехнулся Джон. «Все мы такими были. Вам сколько лет? Двадцать три исполнилось? Прекрасный возраст».

– Для чего? – поинтересовался Петя.

– Для, – скажем так, – некоторых поручений. Вы же с детства хорошо знаете Европу. На скольких языках говорите?

– Итальянский, французский, немецкий. Испанский – могу объясниться. Ну и… – Петя не закончил.

– Ну, туда вы не поедете пока – рассмеялся Джон. «Испанский нам от вас тоже не нужен – для этого, например, есть ваш старший брат».

Воронцов похолодел.