Текст книги "Вельяминовы. Начало пути. Книга 1"

Автор книги: Нелли Шульман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

– Он сейчас очень хорошо поработал в Новой Андалусии, кстати, – Джон налил еще вина.

«Впрочем, он с нами давно, еще с Танжера».

– Танжера? Вы хотите сказать, что…? – Петя прервался, и, даже не глядя, выпил полбокала.

– Нет, нет, – мужчина улыбнулся. «Я, скажем так, только немного помог. Мне очень жаль, что все закончилось так печально – она была прекрасная девушка, прекрасная. Так вот, – он помолчал.

– Торговлю вас бросать пока никто не просит, наоборот, – это очень хорошее прикрытие.

Языки вы знаете, везде вхожи, можете говорить как со слугами, так и с королями.

– Правда, Питер, ну что вы – так всю жизнь и собираетесь провести над цифрами? У вас и так уже столько денег, что хватит и вашим внукам, – Джон улыбнулся.

– Если я приму ваше предложение, – мрачно сказал Петя, – вряд ли их увижу, этих внуков.

– Молодежи свойственно все преувеличивать, – рассмеялся разведчик. «У меня, например, уже двое. Внучки, правда. Надо просто не лезть на рожон, а спокойно работать».

– А как показало ваше московское путешествие, – Джон помедлил, – вы – человек смелый. Вы неосторожный пока немного, но это пройдет. И поверьте, – он внезапно наклонился к Пете, – я очень сочувствую вашей потере.

– Спасибо, – сказал Петя, глядя в ночное, черное окно.

Она приходила редко – самыми глубокими, самыми одинокими ночами. В конце концов, он смирился и просто ждал ее появления. Она ложилась рядом, – маленькая, легкая, смешно терлась о его плечо, – будто котенок, и брала его руку в свои пальцы.

Ничего не было. Это раньше, – на Поморье, на зимовке, – он просыпался с мучительной болью, тяжело дыша, ощущая ее тело у себя в руках, и до крови кусал губы. Сейчас она просто была рядом – тенью, легким вздохом, шепотом, а на рассвете исчезала .

– Что я должен делать? – повернулся юноша к гостю.

Воронцов внимательно слушал все, что ему говорили. Он, было, потянулся за пером, но Джон только покачал головой.

– Понятно, – наконец, сказал Петя. «Но это будет нелегко»

– А легкости, Питер, – юноша похолодел, – вроде и не был этот незаметный человечек похож на Аникея Строганова, но металл в его голосе звучал такой же, – ее ведь никто не обещал.

– Но я уже сказал, что уезжаю, – вдруг вспомнил Петя.

– А вы и уедете. В Рим, – ответил разведчик. «Сходите на прием к герцогине, потом езжайте в Геную, застрахуйте ваши ткани, а оттуда – отправитесь на юг. Вы мне сейчас нужны при папском дворе».

Он достал из кармана связку бумаг.

– Вот ваши рекомендательные письма. Вы у нас теперь тайный католик, кстати, и горячий сторонник Марии Стюарт. Советую освежить в памяти латынь.

– Спасибо, – ответил Петя, – я ее и не забывал. Только вот я англиканин.

– Мальчик, – рассмеялся Джон, – если я тебя отправлю в Стамбул, ты у меня и турком станешь.

– А можете? – поинтересовался Петя.

– Что могу? – не понял разведчик.

– Отправить в Стамбул, – юноша улыбнулся.

– Могу, но не буду, – ехидно ответил разведчик, поднимаясь. «Вы мне здесь нужнее».

– Да, и еще – о дамах, – Джон обернулся, уже с порога. «Забудь о ней, – ты знаешь, о ком я говорю, – раз и навсегда. И чтобы более никаких там Маргарит, или еще кого-нибудь».

Петя побледнел – про Маргариту знали только он и сама Маргарита. По крайней мере, он так думал.

Гость усмехнулся. «Не думаю, что герцог Гиз обрадуется, узнав о маленьком парижском приключении его невесты».

– Нет, – жестко ответил Воронцов. «Даже не просите. Больше никого не будет – это я вам могу обещать, но ее я не оставлю».

Джон посмотрел на него – с жалостью. «Мальчик, – он помолчал, – если бы ты знал, сколько хороших людей погибло из-за страсти».

Петя вспомнил, как горела единая свеча в маленьком окошке под самой крышей, как нежны были ее губы, и тих, едва слышен шепот: «Милый мой…»

– Знаю, – тихо сказал Воронцов и добавил: «Она все равно будет моей – не сейчас, так позже».

– Где мои двадцать три года, – тяжело вздохнул Джон. «Хорошо, только будьте осторожны, и хватит чужих жен или невест, понятно? – закончил разведчик. «Я не хочу, чтобы вас проткнул шпагой ревнивый муж. Лучше ходите к шлюхам».

– Я не люблю шлюх, – тихо ответил Петя. «И кроме нее, мне никто не нужен».

Джон закатил глаза. «Вот же упрямая у вас семейка. Ладно, счастливо оставаться, Питер.

Как меня найти – вы знаете. В случае чего-то срочного – связь через Джованни, я вам о нем говорил».

Петя угрюмо кивнул, не поднимая глаз. Когда он посмотрел на дверь, гостя уже не было – даже половицы не заскрипели.

Окна виллы дель Поджио, резиденции герцогини Изабеллы Медичи, были открыты в теплую августовскую ночь. Из сада пахло какими-то сладкими цветами – так, что кружилась голова.

Дамы обмахивались вышитыми веерами, похожими на перья невиданных птиц.

– Синьор Пьетро, а правда, что вы убили белого медведя? – глаза дам – голубые, серые, карие, – обратились на него.

– Трех, – лениво сказал Петя, рассматривая свои аккуратно отполированные ногти.

Дамы ахнули – в один голос.

Петя вдруг вспомнил слова покойного Василия: «Потом бабам рассказывать будешь – они тебе сразу дадут».

– А что случилось с вашей рукой? – спросила наиболее смелая, рыжеволосая Леонора ди Толедо, невеста младшего сына герцога Медичи.

– Я отморозил себе пальцы, спасая товарища, и потом отрезал их кинжалом. Сам, – Воронцов посмотрел на дам и понял, что дальше можно и не продолжать – любая из них была готова на все и прямо сейчас.

– Святая Мадонна! – женщины чуть было не упали в обморок. «А вам было больно?»

– Не так больно, синьоры, как покидать вас, – поднял он красивую бровь.

– Но, поскольку боли я предпочитаю удовольствия, – тут некоторые дамы покраснели, – то я решил пока остаться в Италии. Съезжу по делам на юг, а потом вернусь, – Петя улыбнулся.

Леонора даже захлопала в ладоши.

Воронцов бросил взгляд на герцогиню – она так и стояла, разговаривая с кем-то, не поворачиваясь к ним, не обращая на него внимания.

– Проклятый английский коротышка, – прошипел кондотьер Орсини, глядя на Воронцова.

«Франческо-, – обернулся он.

Франческо Медичи, шурин Орсини и наследник тосканского трона, прикрыл темные глаза длинными ресницами. «Опять ревнуешь? – усмехнулся мужчина.

– Что они делают? – Орсини будто нехотя погладил рукоятку кинжала.

– Охотятся, слушают музыку, читают стихи, – Франческо вдруг рассмеялся. «Он любит Петрарку».

Орсини еле слышно выругался. «Одни?».

Шурин усмехнулся. «Синьор Корвино у нас никогда не бывает один – он и шагу не может пройти без того, чтобы его не окружили дамы».

– И моя жена? – кондотьер посмотрел на прямую спину Изабеллы. Каштановые волосы были уложены в сложное переплетение кос, и увиты нитями драгоценных камней.

Франческо пожал плечами. «Он подарил герцогине комнатную собачку, но если ты, Паоло, будешь убивать всех, кто дарит твоей жене лошадей, соколов или еще что-нибудь, то в Тоскане не останется, ни одного мужчины».

– И хорошо бы, – Орсини вдруг раздул ноздри. «Он мне прислал два уха».

– Разных? – вежливо спросил Франческо, любуясь сиянием перстней на своих пальцах.

– Да, – вздохнул Орсини.

– Паоло, – закатил глаза его собеседник. «Твоя жена старше этого Корвино на пять лет – при всем уважении к Изабелле, она для него попросту приличная замужняя дама.

Я бы на твоем месте не волновался, а уж если кому-то и надо беспокоиться, так это моему брату Пьетро, – посмотри, как глядит Леонора на этого англичанина. А твоя жена его и вовсе не замечает».

– Почему же тогда он читает ей стихи и дарит собак? – недоверчиво спросил кондотьер.

– Потому что это Флоренция, Паоло, а не грязная горная деревня. Ты не равняй мою сестру со своими крестьянками из Браччано, которые и паре золотых рады, – жестко сказал Франческо Медичи. «Корвино просто вежливый юноша».

– Который владеет шпагой, будто сам дьявол его учил, – хмуро сказал Орсини.

Шурин пожал плечами. «Да, и он еще играет с твоей женой в шахматы. Она выигрывает, кстати.

– Так что оставь свою ревность и прекращай подсылать к моим гостям наемных убийц – это плохо для торговли».

– Ваша светлость, – услышал Орсини томный голос с английским акцентом. «Позвольте поблагодарить вас за гостеприимство».

Наглец Корвино смотрел на него, – подняв голову, и кондотьер вдруг подумал, что на самом деле в бою – такие солдаты лучше. Быстрее, умнее и выносливей.

– Вам надо благодарить мою жену, – хмуро сказал Орсини. «Это ее праздник».

– Непременно, – кивнул англичанин. «Мы вчера обедали с Доменико Спини, и он упомянул, что в следующем году вы собираетесь выйти в море – на восток, как я понимаю? – Корвино тонко улыбнулся и добавил: «А то я подписал контракты на поставку тканей – довольно большая сумма, – хотелось бы знать, что с грузом все будет в порядке».

– Будет, будет, – ответил Орсини. «Думаете, вы один торговец, который беспокоится о своей прибыли? Да и помимо вас – Священная Лига не потерпит больше господства турок в Средиземном море».

– Ваша светлость, – искренне сказал Воронцов, – английские католики благодарят Всевышнего и его наместника на земле, святейшего папу Пия, за создание Священной Лиги. Да хранит вас в бою Мадонна и все святые, – он перекрестился.

– Кстати о войне, – Орсини посмотрел на англичанина. «Где это вы так научились владеть шпагой?»

– Там и сям, ваша светлость, – рассмеялся Корвино. «Там и сям. Простите, – он поклонился, «я должен еще засвидетельствовать свое почтение герцогу Франческо».

– Синьор Пьетро! – герцогиня стояла совсем рядом с ним, и пахло от нее – розами. «Я слышала, вы завтра отправляетесь в Геную?»

– Да, ваша светлость, а оттуда – уже на юг. Как раз успею в дороге перечитать весь «Декамерон» синьора Бокаччо, – улыбнулся Воронцов.

– А какая ваша любимая новелла, синьор Пьетро? – Изабелла смотрела на него, и он видел, – снизу, – герцогиня была выше, – золотистые огоньки в ее карих глазах.

– Про Джироламо и Сильвестру, – вздохнул он.

– Боже, как грустно! – Изабелла взмахнула ресницами и прочитала по памяти:

– И вот юноша лег с ней рядом, не касаясь ее, и, собрав в мысли долгую любовь, которую питал к ней, и ее настоящую жестокость, и утраченную надежду, решил, что ему больше не жить: задержав в себе дыхание, не говоря ни слова, сжав кулаки, он умер рядом с нею.

– Вот так же и я, ваша светлость – вдруг сказал Петя, – не думая, не размышляя, просто шагнув с края пропасти вниз.

Он поклонился, и уже было повернулся уходить, как почувствовал – за плечом, – ее дыхание.

– Не надо умирать, синьор Пьетро, – сказала герцогиня, и улыбнулась. «Надо жить».

Она стояла, подняв голову, глядя на блистающие созвездия, как вдруг услышала рядом голос мужа:

– А мне нравится рассказ про то, как синьор Гильельмо накормил распутную жену жареным сердцем ее любовника. Напомнить его тебе, Изабелла?

– Спасибо, Паоло, – так и не отрываясь от наполненного сиянием неба, ответила она: «Я помню».

Франческо Медичи повертел в руках изумительного, нежно-оранжевого цвета, причудливый коралл, и улыбнулся: «Какая интересная вещь, синьор Корвино! Спасибо вам».

– Я подумал, что для вашего кабинета диковин он будет как раз кстати, – Петя обвел глазами Студиоло – кабинет герцога в Палаццо Веккьо. «Надо сказать, ваша светлость, что когда вы закончите расписывать потолок фресками, эта комната станет одной из прекраснейших в Европе».

– Синьор Вазари наблюдает за работами, – вздохнул герцог, – а я не хочу торопить великого человека. А откуда этот прекрасный коралл? – Франческо взял лупу и вгляделся в нежное переплетение веточек.

– Из Южных морей, – ответил Петя, и в который раз, подумал, что хорошо иметь в семье моряка – этих кораллов, да и всего другого интересного, в усадьбе Клюге было предостаточно.

– Синьор Корвино, – взглянул на него герцог. «Вы говорили, что после Генуи отправитесь в Рим?».

– Да, – кивнул Петя. «Мне там надо обсудить кое-какие поставки».

– Я вам дам записку к моему брату, кардиналу Фердинанду Медичи, – Франческо присел к столу. «Он сможет устроить вам аудиенцию с его святейшеством».

– Благодарю вас, – Воронцов поклонился.

– А потом возвращайтесь к нам, – смеясь, добавил Франческо. «А то дамы будут скучать».

Петя вышел на площадь Синьории и, закрыв глаза, улыбнувшись, просто постоял на месте – вдыхая ветер с юга.

Интерлюдия
Лондон, март 1571 года

Аудитория в полукруглом, маленьком лекционном зале Тринити-Колледжа в Кембридже отчаянно шумела. Профессор богословия Томас Картрайт постучал по столу и сказал, нахмурившись: «Продолжим!»

– Это ересь! – крикнул кто-то с места. «Не зря вас хотят изгнать из университета!»

– Ересь, – яростно наклонился Картрайт, – это искажать слова Иисуса и его апостолов!

Покажите мне место в Евангелии, где говорится о том, что церковь должна управляться пастырями в золотых одеждах, и я сойду с этой кафедры и не вернусь на нее более!

– У нас уже была Реформация, – сказал еще один студент, – не хватит ли?

– Мы освободились от власти епископа Рима, – усмехнулся Картрайт, – но у нас не хватило сил и уверенности и далее разрушить всю эту ненужную иерархию.

– Но не может, же человек сам обращаться к Богу, без посредства священников? – раздался неуверенный голос из аудитории.

– И вы, и я, и все мы, – Картрайт обвел рукой зал, – создания Божьи. Как можно отказывать образу и подобию Бога в возможности разговора с его Создателем? Как можно стоять с зажженными свечами, облачившись в расшитые одеяния, и преграждать человеку путь к его Творцу?

– Но это, же атака на само основание церкви! – возразили сзади.

Картрайт помолчал, и сказал, – тихо и твердо: «Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос».

– Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас? – услышал он, как кто-то продолжает цитату, и, поклонившись, сказал: «Лекция окончена».

Студенты, переругиваясь, выходили из аудитории, а он, тяжело дыша, подумал, что еще немного – и его лишат не только звания профессора, но и самой возможности выступать публично.

– Ничего, – усмехнулся про себя Картрайт, – поеду в Женеву, или Антверпен. Там свободней.

– Профессор, – вдруг услышал он тот самый голос, что сказал про храм Божий.

– Да, – он открыл глаза.

Высокий, широкоплечий мужчина, с повязкой на одном глазу, сказал, серьезно глядя на него:

«Если можно, я бы хотел с вами поговорить».

Они сидели у камина в маленькой, заваленной книгами и рукописями комнате.

– Сэр Стивен, – Картрайт помолчал, – вы же понимаете, что вам нельзя будет открыто признаться в ваших убеждениях. Хоть вы и любимец королевы, но все, же нас пока что считают еретиками, и не похоже на то, чтобы это положение хоть как-то изменилось.

– Я вон, – он обвел рукой кабинет, – каждый день жду распоряжения собирать вещи. Но я-то могу уехать на континент, а вы куда уедете, если что?

Степан вспомнил слова Матвея Башкина: «Грызем себя и терзаем, остается только и смотреть, чтобы не съели друг друга. Иисус разве это заповедовал?»

– Иисус заповедовал человеку жить праведно, – ответил Воронцов. «По крайней мере, я так понимаю. Где же грех в том, что я хочу следовать заповедям Божьим? Если выбирать между жизнью с Иисусом и жизнью с почестями, то я давно уже выбрал первое».

Картрайт помолчал, глядя на огонь. «Давайте так, – сказал он. «Я на днях еду в Лондон.

Джон Фокс, автор «Книги мучеников» – знаете вы его?»

– Да, – Степан кивнул. «Я ходил на его проповеди в соборе святого Павла в прошлом году».

– Он сейчас редактирует новое издание Евангелий на английском и просил меня просмотреть рукопись. Приходите к нам – мы выслушаем ваше признание, – Картрайт улыбнулся. «Вам будет трудно, – как было трудно нам всем вначале, – но потом станет легче, – это я вам обещаю».

– Моя жена, – вдруг сказал Воронцов.

– Муж есть глава жены, как и Христос, глава Церкви, – повернулся к нему Картрайт.

– Поговорите с ней, – мягко и терпеливо, конечно, ведь сказано: «Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: тот, кто любит свою жену любит самого себя». Ей не нужно приходить – вы сами можете ее выслушать. А потом мы сможем благословить ваш брак».

– Хорошо, – вздохнул Степан. «Спасибо вам».

Картрайт вдруг подумал, что так оно, наверное, и было, во времена Иисуса – люди просто чувствовали правду, и шли за ней.

– Но как же? – Маша смотрела на него широко раскрытыми, дивными черными глазами.

«Только воскресенье, и все? А Рождество и Пасха?».

– В Евангелиях не сказано ни про Рождество, ни про Пасху, – мягко ответил Степан. «Сказано:

«Я был в духе в день воскресный».

– А исповедь? – взглянула на него жена.

– Ну как можно исповедоваться кому-то еще, кроме Бога? – Воронцов улыбнулся. «Ты же у меня умная женщина, Машенька, подумай сама – зачем человеку преграждать путь к Всевышнему? Кто лучше Его знает, что у тебя на душе?»

– Это так, – серьезно сказала Маша. «Я сама об этом думала, Степа. Хорошо, а что с причастием?».

– Конечно, оно есть, – ответил ей муж. «Только общее для всех, потому что Иисус всех называл братьями – как же можно тогда подходить к кому-то за причастием, напротив, – в нем все должны быть равны».

– А как же это будет? Ведь мы же уже крещены и повенчаны – надо еще раз? – Маша прикусила губу.

– Нет, что ты, – успокоил ее муж. «Просто надо прийти и рассказать о том, что ты думаешь и чувствуешь, о своих грехах, обо всем. Как Господь принес тебе избавление, и спас тебя. Ну и, конечно, жить по заповедям».

– Это тяжело, – вдруг вздохнула жена. «Вот так признаваться».

– Однако нужно, – Степан посмотрел на нее и сказал: «Но это только мне».

– А я? – обеспокоенно спросила Маша.

– Я тебя выслушаю, – он улыбнулся. «Я же глава семьи, этого достаточно. А потом наш брак можно будет еще раз благословить – здесь, дома».

– Можно, я почитаю? – спросила вдруг Маша, и, потянувшись, достала с полки Библию. «Я тогда у себя пока посплю, ладно? Я просто долго читать буду, не один вечер, – она улыбнулась, почему-то, – смущенно.

Воронцов вдруг подумал, что каждая ночь без нее – особенно сейчас, когда она рядом, – невыносимо мучительна. «Любящий свою жену любит самого себя», – вспомнил он, и ответил: «Ну конечно, радость моя».

Она пришла через несколько дней к нему в кабинет, и села на краю кресла, сцепив белые, – будто мрамор, пальцы. Он посмотрел на нее и заметил, что на ней – совсем скромное платье, и волосы не распущены по плечам, а заплетены в косы. На шее был тот самый, простой медный крестик, с которым она вошла в его дом. Даже кольца исчезли – осталось только одно, то, которое он надел ей перед алтарем святой Елены – тонкая полоска золота.

– Степа, – сказала она, внимательно посмотрев на него, – ты ведь сам еще не говорил, ну… – она указала головой на дверь.

– Нет, – он устало потер лицо руками. «Мне, Машенька, все же не двадцать, как тебе, а четвертый десяток. Вот, – он кивнул на бумаги на столе, «надо все записать сначала, так легче».

– Я долго думала, Степа, и я готова, да – она взглянула прямо на него, и Воронцов вспомнил, как они сидели в соседней комнате вечером, читая стихи, – давно, четыре года назад.

– Я сначала хочу тебе кое-что сказать, – он помедлил. – Хоть королева ко мне и благоволит, хоть мы, – благодаря Господу, – и не бедствуем, но все в руке Божьей. Сама знаешь, кем я был на Москве, и с чего мне пришлось начинать, когда я бежал оттуда.

Так вот, Маша – помнишь же, говорили мы с тобой, что за веру людей сжигали – и здесь, на этой земле тоже, и еще совсем недавно. С помощью Господней то время не вернется, но все равно – пока, к сожалению, многие называют нас еретиками.

Решай – по пути ли тебе со мной. В этом я не могу тебя обязывать, хоть Иисус и учил, что как Церковь повинуется Христу, так и жены своим мужьям во всем. Но вот здесь каждый человек должен сам выбирать».

– Ну как же мне может с тобой быть не по пути? – улыбнулась она. «Сказано же: «и будут двое одна плоть». Раз мы с тобой плоть едина, то и дорога у нас одна. Выслушай меня, пожалуйста».

В конце она плакала, и, он, как бы ему не хотелось, не мог ее утешить – с этими слезами она должна была справиться сама.

– Степа, – сказала она, успокоившись, «я хотела тебя попросить. Ты можешь, – она замялась, – подождать, пока благословят наш брак?»

– Я должен, – сказал он.

Он переступил порог маленькой комнаты, и взглянул на тех, кто сидел перед ним.

– Как ваша жена? – спросил его Картрайт.

– Все хорошо, – Степан чуть улыбнулся. «Но ей было тяжело, конечно». Он внезапно подумал о том, что предстояло ему сейчас, и ощутил, как холодеют его пальцы.

Он посмотрел прямо им в глаза, вздохнул и начал говорить.

Воскресная проповедь читалась в простой, пустоватой комнате – только небольшая деревянная кафедра да распятие на беленой стене.

Маша оглянулась – здесь были разные люди, и женщины вокруг нее были разные – от совсем бедных, до тех, у кого, как у нее, платья, – хоть и скромные, – были из хорошей ткани, и руки – не утомлены работой.

Джон Фокс, – по дороге сюда Степан рассказал ей, кто это, – выбрал для проповеди знакомый ей наизусть отрывок из послания апостола Павла к Ефесянам.

– Никто, кроме Иисуса, не может быть главой церкви, – сказал Фокс, глядя на общину. «Ни один человек не может сказать: «Я ближе к Христу, чем ты», ни один человек не имеет права ставить себя выше других людей. Любой из нас может взойти на эту кафедру и говорить с нее, ибо в каждом человеке живет дух Божий».

Когда они шли домой, Маша вдруг спросила:

– Значит, и женщина тоже может проповедовать? Если в каждом человеке есть частичка Бога, то и в женщине тоже?

– Конечно, – ответил ей муж. «Только долг женщины – он не в проповедях перед общиной, а в том, чтобы ее дом был местом, где исполнялись заповеди Господни. Это и есть ее призвание, данное Богом, и ее стезя. Помнишь же, как сказал Павел:

– Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви.

– Я понимаю, – тихо сказала жена. «Но тогда твой долг – это обучать меня. И меня, и, – она помедлила, – детей».

Степан увидел, как вспыхнула ее гладкая, белоснежная щека, и, вдохнув сырой мартовский ветер, ласково взял ее за руку.

– Конечно, – ответил он. «Но когда я буду в море, тебе придется самой заниматься с ними.

Сможешь?».

Маша улыбнулась: «У нас еще нет детей, а мы так говорим, как будто они обязательно появятся».

– Появятся, я верю – серьезно сказал ей муж и почувствовал, как Маша нежно, одним касанием пожимает его пальцы.

– Скажи, – она помедлила, – а тебе было сложно, когда тебя слушали?

– Очень, – вздохнул Степан. «Я так ни с кем никогда не говорил, накопилось очень, много вещей, и о многих было стыдно даже упоминать. Конечно, когда я их делал, я был другим, но все же…».

– Степа, – Маша подняла на него глаза, «а как же заповедь «Не убий»?»

Он помолчал. «Это самое тяжелое, конечно. Хотя ведь это война, – хоть и не объявленная, и я воюю, но я никогда не убиваю безоружных людей. Я думаю, это главное».

Вспоминая свое красивое венчание, – с музыкой и хором, Маша потом, стоя перед Фоксом и Картрайтом, которые пришли к ним домой, подумала, что ее настоящая свадьба все же была не там.

– Брак, – сказал Картрайт, – объединяет мужчину и женщину с согласия их обоих, для того, чтобы он и жили в дружбе и честности, помогая, и утешая друг друга, избегая блуда и всякой нечистоты, воспитывая своих детей в страхе Божьем. Это соединение двух людей в одну плоть, которое, по указанию Божьему, продолжается до тех пор, пока узы эти не расторгнет смерть одного из супругов.

Маша тихонько, еле слышно вздохнула, и Степан увидел, как на ее длинных ресницах появились слезы.

Они склонили головы, и Джон Фокс мягко произнес: Да благословит вас Господь и сохранит вас!

Да будет благосклонен к вам Господь, и помилует вас!

Да обратит Господь лицо Свое на вас и даст вам мир!

«Аминь!», – сказали они в один голос.

Через месяц, когда Степан уходил в море, Маша сказала ему, что ждет ребенка.