Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

5

Наша оценка в ШОСП выставлялась по трем тематическим направлениям: лидерство, учебные дисциплины и военные навыки. Последнее было самым важным, и первым среди этих навыков было управление тактическими подразделениями. Бóльшую часть зимы мы провели в лесах и полях вокруг Кэмп-Барретт, отрабатывая тактику действий в составе отделений и взводов. Мы атаковали и оборонялись, устраивали засады, совершали налёты, патрулировали и вели разведку. Лейтенанты сменяли друг друга в качестве командиров подразделений и руководителей операций. Перед каждой учебно-боевой задачей командир писал и отдавал официальный боевой приказ. Иногда приказы, в которых учитывались все детали ориентирования, связи, пополнения запасов и действий при столкновении с противником, занимали десятки страниц.

Мы жаловались на обременительный процесс написания приказов, который выносил нам мозг. Неужели в бою у нас будет для этого время? Конечно же, нет, но в этом и заключался весь смысл. Мы написали так много приказов по форме SMEAC, что его основные составляющие стали неотъемлемой частью нас. В декабре, когда мне дали тактическую задачу и одну минуту на анализ основных соображений по ней, я смог придумать пять. К марту я видел их тридцать. А в мае – уже пятьдесят. Наш процесс оценки обстановки ускорился, а вместе с ним и наши действия. Мы научились использовать скорость как оружие, создавать возможности и использовать их.

Но процесс обучения был болезненным, а иногда и унизительным. Однажды снежным днем меня назначили командиром отделения с задачей атаковать обороняемую высоту. Я заблудился в белых оврагах, потерял на карте ориентиры и повел своих двенадцать пехотинцев не на тот холм. Потом я стыдливо плелся за раздосадованным капитаном к нужному холму, и мы возобновили атаку. Несколько недель спустя, решив больше никогда не портить процесс ориентирования на местности, капитан Макхью выбрал меня командиром взвода для патрулирования в дневной засаде. Я выбрал тропу, где, как мы предполагали, действовал наш враг, и разделил взвод пополам, чтобы устроить засаду не с одного, а с двух направлений. Несколько часов мы прятались в снегу, наблюдая за тропой. Ближе к закату к нам медленно подошла огневая группа из четырех человек. Я дал команду на открытие огня, и лес взорвался хлопаньем и грохотом холостых выстрелов из тридцати пяти винтовок и пулеметов. Как раз в тот момент, когда я почувствовал себя самодовольным, капитан Макхью окликнул меня.

– Геометрия вашей засады в полном дерьме! Эта половина взвода, – он указал на группу по ту сторону тропы, – убила бы эту половину, если бы у вас, ребята, были настоящие пули. Я сидел здесь два часа и все ждал, когда вы это заметите.

*****

Одной из самых важных тренировок в ШОСП были пятидневные полевые учения под названием «Неделя Н-О», сокращенно от «наступление и оборона». Они проводились непосредственно перед определением и назначением ВУС, поэтому инструкторы использовали их для окончательной проверки лейтенантов, претендовавших на должности в пехоте. Капитан Макхью усилил давление на меня. В наш последний полный день на полигоне он отозвал меня в сторонку. Мы стояли на вершине невысокого холма, и сквозь распускающиеся деревья было видно на сто ярдов во все стороны.

– Лейтенант Фик, у меня есть для вас задание. – Макхью напомнил мне героя Гражданской войны Джошуа Чемберлена – высокий, суровый житель Новой Англии. Его улыбка балансировала на грани озорства и садизма. – Морская пехота сражается по ночам. Сегодня вечером впервые ваш взвод будет сражаться ночью. Я хочу, чтобы вы были командиром взвода во время нашей первой ночной атаки.

Капитан Макхью проанализировал сценарий учений, используя факторы МЕТТ-Т. Разведка доложила, что где-то в этом районе находится взвод противника, который занимает заблаговременно оборудованную позицию и охраняет тайник с припасами. Моя задача – обнаружить и уничтожить взвод до полуночи. Макхью улыбнулся и добавил:

– Местность будет напоминать ту, которая есть в Куантико.

То, что все наши операции в гипотетических странах по всему миру проводились на местности, похожей на Куантико, уже стало дежурной шуткой.

На этом задании меня должен был сопровождать один из инструкторов, капитан Гибсон – невысокого роста прямолинейный пехотный офицер. Впервые я заметил его в парадной форме в баре Кэмп-Барретт. Он носил единственную награду за боевую доблесть, которую я когда-либо видел в реальной жизни. Один из лейтенантов спросил его, как он ее заслужил.

– Я просто сделал свою работу, – последовал ответ.

Теперь Гибсон стоял рядом со мной, наблюдая, как на посадочную площадку позади нас опускается вертолет.

– Этот запах… этот запах. – Гибсон закрыл глаза, словно вспоминая особенно вкусное блюдо. – Запах реактивного выхлопа, вырывающегося из патрубков вертолета, который ждет, чтобы отвезти тебя и твоих морпехов убивать врага. Люблю этот запах.

Не зная, как к нему относиться, я сосредоточился на задании. Ночная атака. Тридцать пять человек. Незнакомая местность. Я пролистал контрольный список тактических соображений, которые мы изучали в классе. Сначала нужно было обнаружить позицию противника. Так, разворачиваем карту. Я вытащил из грузового кармана и развернул заламинированный лист. Припасы означали линии снабжения – т. е. дороги. В нашем районе действий было всего два перекрестка дорог, и ранее в тот день мы патрулировали в сотне метров от одного из них – занят он не был. Я был готов поставить свой шанс на пехоту на то, что взвод противника окажется на втором перекрестке. Начать планирование, организовать рекогносцировку, провести рекогносцировку…

– Сэр, я хочу доразведать этот перекресток дорог. – Я указал на место на карте. – И я хочу отправиться сейчас, чтобы успеть до захода Солнца.

Расположив взвод довольно широко на позициях, – ему предстояло охранять вершину холма до нашего возвращения – я взял еще трех пехотинцев, и мы отправились к перекрестку, причем капитан Гибсон тенью следовал в нескольких метрах позади. Мы бежали наперегонки с Солнцем. Я хотел успеть добраться до перекрестка, чтобы осмотреть местность при дневном свете, а затем вернуться и проинструктировать взвод до наступления полной темноты. Следование по тропам, рекам или другим естественным линиям движения» – это смертельное желание ленивого морского пехотинца, тактический грех, который нас учили никогда не совершать. Я вел людей прямо вдоль русла ручья, представляя, как капитан Гибсон вычеркивает в своем блокноте слово «пехота» и заменяет его словом «снабжение». Но риск был просчитанным, а не азартным. Мы должны были спешить, и эта маленькая долина будет удобным местом, чтобы направлять взвод в темноте. Туман… Трение… Все просто.

Впервые за всю неделю я был благодарен Вирджинии за влажность. Влага в воздухе скрывала наши перешептывания и приглушала шорох винтовок и бронежилетов о ветви. Намокшие листья послушно деформировались под ногами, и мы ступали по ним, как по ворсовому ковру. Слева от нас в склон холма врезались балки. Согласно моей карте, третья из них, которую мы миновали, должна была вывести нас к перекрестку дорог. Я считал их, пытаясь соотнести линии на карте с холмистой местностью. Когда мы достигли третьей выемки в склоне, я опустился на колени возле дуба и подозвал к себе пехотинцев.

– Теперь наша очередь. Посмотрите внимательно и запомните на будущее. Я прикреплю к этому дереву инфракрасный химический источник света, чтобы у нас был ориентир в темноте.

Я развернул палочку с инфракрасным химическим светом, видимым только через очки ночного видения, и разломал ее. С помощью рулона изоленты, прикрепленной к карабину на моем снаряжении, я примотал химический фонарь к стволу дерева на уровне коленей, расположив его так, чтобы он был виден из овражка, по которому мы будем приближаться, но не с более высокого места вблизи перекрестка дорог.

Медленно и бесшумно мы стали продвигаться вверх по склону. Менее чем в трехстах метрах от дерева, где я закрепил химический фонарь, я снова опустился на колено. Человеческий глаз замечает движение и контраст – впереди, сквозь густую листву, я различил оттенок, более светлый, чем все вокруг. Слишком светлый, слишком неестественный.

Мы поползли вперед, опираясь на руки и колени, и наискосок вышли из оврага на боковой склон, откуда можно было все рассмотреть получше. Это была земля – свежевывернутый, сваленный в кучу, красновато-оранжевый грунт. Земля из траншеи, вырытой вражеским взводом. Я опустился на живот и задумался, стóит ли подходить ближе. Мы нашли их; теперь, порыскав еще немного, я мог бы выяснить, как они расположились, может быть, даже обнаружить край их позиции, чтобы мы могли вернуться всем взводом и «смотать» их фланг. Вместо того чтобы атаковать их оборону, мы могли бы обойти их и ударить сзади. Применить маневр. Капитан Макхью был бы впечатлен.

Но я боролся с этим желанием. Эта разведывательная задача уже увенчалась успехом – мы обнаружили врага и наметили маршрут, по которому можно вернуться. Жадность могла стóить мне всех моих достижений. Если бы мы попытались подойти ближе при свете дня, нас бы наверняка обнаружили. Разумнее всего было отступить и быть благодарным. Я вспомнил о «80-процентном решении» – хороший план сейчас лучше, чем идеальный план потóм. Мы переступили порог действий; информации было достаточно, чтобы выполнить основную задачу, теперь оставалось ее реализовать, и поэтому наша группа медленно отошла к краю поляны. Остальные морпехи собрались вокруг меня, и мы, осторожно ступая, чтобы не наступать на свои же следы, двинулись обратно по руслу ручья к ожидающему нас взводу.

В тусклом свете я проинструктировал командиров своих отделений. Времени на подготовку полного боевого приказа не было, и я был благодарен за все эти месяцы непрерывного повторения. Задача… Противник… Местность… Порядок связи… Порядок обращения с ранеными… Ориентирование… Огневая поддержка… Мы укрылись под пончо, чтобы спрятать фонарик с красным светофильтром. Я пробежался по плану. Остальные лейтенанты кивнули, уверенные, что мы предусмотрели наиболее вероятные нештатные ситуации. Выходим через час после захода Солнца.

*****

Головного дозорного я направлял сквозь деревья молчаливыми взглядами и движениями рук. Над головой светила четверть Луны, достаточно яркая, чтобы разглядеть среди деревьев очертания морпехов, но не настолько, чтобы отбрасывать тени. Я смотрел вперед в очки ночного видения, надеясь, что инфракрасный химический фонарь оправдает заявленное восьмичасовое время работы. Каждый морпех – это циник, а каждый циник знает, что наше снаряжение изготавливается по самым низким ценам, и я проклинал себя за то, что не прикрепил к елке два фонаря. Для циника два равно одному, а один – это ни одного.

Как раз в тот момент, когда я начал беспокоиться, что мы проскочили поворот, я увидел впереди свет. Я направил взвод в овражек и подал сигнал остановиться. Каждый пехотинец послушно опустился на колено, превратив движущуюся колонну в неподвижный сигарообразный периметр. Выглянув из-за пригорка, я увидел слабые очертания развороченного грунта. Тусклый фонарик с красным светофильтром подпрыгивал в руке человека, идущего вдоль вражеской позиции. Они все еще были там и, видимо, не знали, что мы снова оказались здесь.

Я схватил Джима Била, который командовал нашими пулеметами.

– Выставь пулеметы на вершину этого холма. Расположитесь тихо. А я поведу взвод в обход справа.

Джим кивнул, и я прошептал:

– Начинаем по команде по радио, и продублируем сигнал зеленой ракетой, а затем вы подавите все вдоль линии хребта, когда мы будем зачищать позицию врага справа налево. Сбор на объекте атаки. Понял?

Джим показал большой палец вверх. Я планировал начать атаку с приказа по радио. Если это не сработает, я выпущу в небо зеленую сигнальную ракету как сигнал к открытию огня. Пулеметы перенесут свой огонь на вражескую позицию впереди наших атакующих пехотинцев и, надеюсь, подавят сопротивление, как косой.

Пока Джим полз во главе пулеметчиков на холм, командиры отделений обходили его подножие с пехотинцами, чтобы подготовиться к атаке. Мы должны были двигаться быстро. Это было время максимальной опасности – к вражеской позиции близко выдвигалось множество людей. Согласно общепринятым уставным положениям, численность атакующих должна превышать численность обороняющихся в соотношении три к одному. Наши силы относились к противнику примерно один к одному. Если бы нас обнаружили, мы лишились бы единственного преимущества – внезапности. Парни, стоявшие у перекрестка, тоже были морскими пехотинцами, обученными в той же школе, что и мы. Они должны были выставить патрули, и избежать их в такой темноте было в основном вопросом удачи. Я надеялся, что нам повезет.

Мы добрались до своего исходного рубежа для атаки без шума и выстрелов, нарушающих темноту леса. Я глубоко вздохнул и в последний раз взглянул на свой компас. Было бы непростительно начать стрелять из пулеметов, а затем броситься в неверном направлении.

– Пулеметы, огонь на подавление! – прошептал я в рацию.

Единственным ответом Джима стало тра-та-та-та его оружия. Даже стреляя холостыми, эти штуки звучали грозно. Раскатистый грохот сотряс ночь.

– Поехали! – выкрикнул я. Больше никаких шепотков. Стараясь принять позу полковника Лефтвича, я навел винтовку на цель и махнул взводу – вперед! Пехотинцы устремились вверх по склону, освещенные жутким, колышущимся светом осветительных ракет. Наша позиция оказалась идеальной. Мы ударили по вражеской позиции прямо с ее восточного фланга. Цель каждого атакующего и страх каждого обороняющегося – это анфиладный огонь – стрельба по позиции вдоль ее длины, чтобы бóльшее количество пуль имело больше шансов попасть в цель. Мы вели огонь прямо по анфиладе траншей. Пехотинцы в спальных мешках пытались найти оружие в темноте, и их расстреливали в упор.

Однако не все шло так, как нам хотелось бы. Сквозь дым и шум я увидел капитана Гибсона и капитана Макхью, которые двигались по склону холма, словно ангелы смерти.

– Ты мертв! Ты погиб! – Они указывали на моих пехотинцев и обороняющихся, прижимая плечи и спины к земле, олицетворяя судьбу и капризы поля боя. – Ты ложись! Ты мертв!

Слева от меня сверкали пулеметы, стрелявшие холостыми пулями, но выпускавшие из дула настоящие языки пламени. Стоя в центре вражеской позиции, с капитаном Гибсоном настороже, я крикнул морским пехотинцам на склоне холма:

– Закрепиться!

Из стрелковых ячеек и куп деревьев появились темные фигурки, образуя неплотный круг вокруг вершины холма. Благодаря удаче и хорошей разведке мы выполнили одно из самых сложных заданий для пехоты: обнаружили и захватили укрепленную позицию в темноте. Я был в восторге.

– Лейтенант Фик, идемте со мной. – Капитан Макхью направился обратно по склону холма к линии окопов. – Хорошая атака. Хорошо организованная, быстрая и точная. Но я хочу, чтобы вы осмотрелись.

Он потянулся в грузовой карман и запустил белую сигнальную ракету в сторону деревьев. Она с шипением пронеслась над головой, раскачиваясь на парашюте, отбрасывая на холм движущиеся тени. На земле лежали тела моих погибших пехотинцев – одиннадцать из взвода в тридцать пять человек

– Даже когда вы выигрываете, вы проигрываете. По правилам, это отличные цифры. Вы захватили укрепленную позицию, уступая в численности, и потеряли менее трети своих людей. Но это одиннадцать похоронок одиннадцати матерям, одиннадцать могил, и одиннадцать имен, которые вы не забудете до конца жизни. Отличная работа сегодня, но вы за нее поплатились.

Я оглядывал тела, пока угасала ракета.

Капитан Макхью улыбнулся.

– Мертвые морпехи, встаньте. Вы исцелены. Идите вперед и побеждайте!

Комочки поднялись, отряхнулись и трусцой побежали вверх по склону.

Макхью жестом велел мне следовать за ними и положил руку мне на плечо.

– Это была простая атака. Не нужно было организовывать взаимодействие ни с авиацией, ни с артиллерией, ни с другими подразделениями на флангах. Мы играем в игру: ваш враг был неподвижен, и вы знали, где он находится. На курсах подготовки офицеров пехоты это будет гораздо сложнее. – Я замер и оглянулся на Макхью. – Официально это случится только через месяц, – добавил он, – но я собираюсь сделать вас «ворчуном».

*****

Выпускной в Школе основной и специальной подготовки стал большим событием для всех, кроме «ворчунов». Джим, лаконичный теннессиец, с которым я познакомился шестью месяцами ранее, уехал в Оклахому в артиллерийскую школу, а другие наши одноклассники отправились в Пенсаколу или Сан-Диего. Мы же перенесли свои немногочисленные пожитки в ряд комнат, расположенных вдоль коридора наверху казармы. Курсы подготовки офицеров пехоты (КПО) находились прямо через дорогу. Их одноэтажное кирпичное здание было таинственным. Вывеска перед входом гласила DECERNO, COMMUNICO, EXSEQUOR – «Решай, общайся, исполняй». Никто из нас не называл это здание курсами. Это был «Кирпичный дом» или «Мужской клуб». По нашим понятиям, КПО – это только яйца, это только для мужчин. Если Корпус морской пехоты был последним бастионом мужественности в американском обществе, то Курсы подготовки офицеров пехоты являлись его внутренним святилищем. Перед самым выпуском двадцать восемь будущих пехотных офицеров роты «Альфа» были вызваны в КПО на собрание.

Мы пошли всей группой и нерешительно протиснулись в стеклянные двери. На стенах висели награды подразделений морской пехоты и иностранных вооруженных сил: ножи Ka-Bar и разноцветные эмблемы на табличках с девизами «Смерть в бою» и «Что бы ни потребовалось». В здании было прохладно, темно и тихо. По лестнице спустился светловолосый капитан и втолкнул нас в класс. Его грудь и плечи грозили прорваться сквозь камуфляжную форму, а руками он хватался за края трибуны, как за баскетбольные мячи.

– Джентьмены, я капитан Новак, ваш курсовой офицер. У меня есть для вас задание.

Мы все смотрели друг на друга, гадая, какой будет наша первая миссия в КПО.

– Класс перед вами отправляется на этой неделе на полигон. – Мы уже слышали о том, что наши казарменные помещения будут не более чем камерами хранения. Классы выходили на полевые занятия всю неделю, каждую неделю. – Мне нужно, чтобы вы подстригли газон и пропололи грядки, пока нас не будет. – Новак оглянулся через плечо, собираясь уходить. – И добро пожаловать на Курсы. Это не то, что вы думаете.

6

Миссия Курсов подготовки офицеров пехоты заключалась в подготовке лучших в мире командиров малых пехотных подразделений – непростая задача для десяти недель. Если в ШКО мы ползали, а в ШОСП ходили, то в КПО это был полноценный спринт. Занятия строились на том, чему мы уже научились, добавляя нужные нюансы и сложности. Мы изучали весь спектр операций морской пехоты – не только обычные боевые действия, но и бесчисленные градации миротворчества и государственного строительства, которыми занимались военные после окончания войны в Персидском заливе.

Это было летом 2000 года, еще до нападения на эсминец «Коул» в октябре 2000 года в Йемене и до терактов 11-го сентября. Вооруженные силы США, с нашей точки зрения, как начинающих офицеров, были оснащены для борьбы с Советами и готовились к войне с другим Сомали. Но в Корпусе морской пехоты внедрялись инновации. Вся организация была нацелена вперед, пытаясь прочувствовать характер боев будущего. Летом в ходу была фраза «конфликт низкой интенсивности». Мы узнали, что интервенции 1990-х годов преподали морской пехоте урок: конфликт низкой интенсивности – это не «легкий бой». В прежних офицерских группах негласно считалось, что взвод, который обучается атаковать укрепленную позицию, знает, как раздавать пайки; взвод, который хорошо проводил засадные патрули, мог понять, как построить школу. Но инструкторы на Курсах признавали, что это в основном неизведанная территория, и пообещали лишь, что сделают все возможное, чтобы подготовиться к ней. Их откровенность была нам понятна. Мы устали атаковать лесистые вершины холмов; мы знали, что мир – это не просто местность, похожая на Куантико.

Конфликт низкой интенсивности предъявлял к молодым офицерам и их морским пехотинцам особые требования. Мы узнали о концепции «войны трех кварталов». В рамках этой модели морские пехотинцы могли раздавать рис в одном городском квартале, патрулировать ради поддержания мира в другом и участвовать в полномасштабной перестрелке в третьем. Ключевым моментом была гибкость мышления. Второй концепцией, над которой мы работали, был «стратегический капрал». В войне XXI века даже самый младший морпех обладает огромной разрушительной силой, после чего его изображение в режиме реального времени транслируется в гостиные по всему миру. Действия одного морского пехотинца могут иметь стратегические последствия, хорошие или плохие. Поскольку крупного конфликта не предвиделось, мы обучались борьбе с беспорядками, гуманитарным миссиям и работе со СМИ.

Все это было пропитано сильной дозой моральных размышлений о природе нашей работы. Я узнал, что у большинства морских пехотинцев за фасадом жесткой прямолинейности скрывается идеализм. Капитан Новак, идеальный пехотный офицер из телевизора, искренне говорил нам, что наши обязанности как командиров сводятся к трем вещам: быть готовыми действовать по первому призыву; всегда побеждать; и возвращать наших морпехов в общество лучше, чем они были, когда мы их получили. Мы узнали, что моральное мужество так же важно, как и мужество физическое. Лидеры несут этическую ответственность за то, чтобы служить буфером, защищая своих подчиненных, и имеют моральное обязательство действовать, руководствуясь смелостью собственных убеждений. Моральное мужество командиров – вот что отличает боевые подразделения от вооруженных толп.

На стене учебного класса капитан Новак прикрепил цитату из книги Стивена Прессфилда «Врата огня», посвященной спартанцам при Фермопилах:

В этом, как я теперь понял, наблюдая за тем, как Диенек сплачивает своих людей, и заключается роль командира: не допустить, чтобы подчиненные ему люди на всех этапах боя – до, во время и после – стали «одержимыми». Поддерживать их доблесть, когда она ослабевает, и обуздывать их ярость, когда она грозит выйти из-под контроля. Такова была работа Диенека. Именно поэтому он носил шлем командира с поперечным гребнем.

Его героизм не был, как я теперь понимаю, героизмом Ахилла. Он не был сверхчеловеком, который неуязвимо вступает в бой, в одиночку уничтожая врагов мириадами. Он был просто человеком, выполняющим свою работу. Работу, главным атрибутом которой было самообладание и самоконтроль, но не ради себя самого, а ради тех, кого он вел за собой. Работу, цель которой можно было свести к единственному выражению, как он сделал это у Врат Огня в утро своей смерти: «Выполнить обычное дело в необычных условиях».

Новак иногда прерывал занятия, чтобы показать на бумагу на стене.

– Джентльмены, это все здесь. Мы не носим мечей, но работа у нас та же самая.

Я записал цитату в блокнот, чтобы взять ее с собой на флот.

*****

Несмотря на заумные занятия в классе, Курсы подготовки офицеров пехоты – это школа боевых действий. В течение почти всех трех месяцев нашего пребывания там мы покидали Кэмп-Барретт в понедельник утром и возвращались в пятницу вечером, неделями напролет стреляя из пулеметов и минометов, вызывая артиллерию и непосредственную авиационную поддержку, и отрабатывая ведение городского боя в макете населенного пункта из шлакоблочных зданий под названием «Боевой городок». Именно там, жарким июльским утром, я получил один из важнейших уроков своей военной подготовки.

Я был исполняющим обязанности командира взвода, которому поставили задачу штурмовать здание в центре города. В нем затаились полевой командир и его подчиненные, а улицы на несколько кварталов вокруг кишели группами их вооруженных сторонников. Получив десять минут на планирование боевой задачи, я проинформировал личный состав, что мы будем методично продвигаться от квартала к кварталу к объекту операции, прикрывая продвижение взвода минометным огнем и поддерживая его бронетехникой. Это был тот самый последовательный подход, который так хорошо зарекомендовал себя во время ночной атаки в Школе основной и специальной подготовки.

Новак швырнул свой планшет в грязь с криком:

– У вас неправильное мышление! Ни один хороший тактический план не вырастает из робкого мышления! – Потом он успокоился, и к нему вернулась искренность. Он хотел, чтобы я научился. – Выполняйте каждую боевую задачу с быстротой, внезапностью и жестокостью действий!

Он объяснил, что американцы, особенно молодые американские мужчины, любят демонстрировать позёрство. Два парня в баре толкаются грудью, лезут друг другу в лицо и кричат. Если за этим следует драка, то речь идет о чести, о сохранении лица. Это и есть позёрство. Морпехи же на поле боя должны демонстрировать хищное поведение. В том баре хищник вежливо улыбнулся бы своему противнику, подождал, пока тот обернется, а затем проломил бы ему череп барным стулом.

Согласно новому плану операции, мы должны были спуститься с вертолетов на крышу нашего целевого здания. Никакой болтовни, никакого последовательного подхода. Как хищники.

*****

Ближе к концу Курсов наше внимание переключилось на самое смертоносное оружие морского пехотинца – его разум. Новак учил нас боевому мышлению, тактической необходимости быть хищником и моральному долгу, чтобы знать, где провести черту. Подготовленные таким образом, мы были признаны готовыми к официальному знакомству с главным табу общества.

Однажды рано утром я вместе с другими лейтенантами проскользнул в класс, оставляя на полу мокрые отпечатки ботинок. По окнам барабанил дождь, а мы шумели и радовались тому, что находимся внутри с пластиковыми стаканчиками кофе и булочками с сыром, а не мокнем в «Боевом городке». На доске мелом печатными буквами было выведено одно лишь слово: КИЛЛОЛОГИЯ.

Провести утро, разговаривая о смерти и называя это работой, казалось противоестественным. Вокруг меня весь класс делал вид, что обсуждает бейсбольные матчи и приключения на выходных, но наши взгляды постоянно возвращались к одинокому слову, написанному на доске.

Открылась дверь, и капитан Новак подвел к трибуне неизвестного мужчину.

– Доброе утро, джентльмены, – произнес курсовой офицер. – Вы слышали, как я говорил о скорости, внезапности и жестокости действий. Насилие в действиях начинается не с оружия и тактики. Она начинается в вашей голове. – Новак повернулся к человеку, стоявшему рядом с ним. – Это доктор Клит Диджованни. Доктор Диджованни – мы называем его здесь Доктор Смерть – психиатр. До того, как он начал ковыряться в мозгах, он был сотрудником Оперативного директората ЦРУ и Группы специальных операций во Вьетнаме. Он разговаривает на вашем языке.

Новак начал было передавать подиум доктору Диджованни, но потом снова наклонился к микрофону.

– И еще одно. Лейтенант Фик, доктор тоже выпускник Дартмута, и после занятий вы можете обменяться советами по игре в сквош.

– Доброе утро, морские пехотинцы. – Доктор Диджованни торжественно контролировал свои слова. – Мое прозвище неудачно, потому что моя работа заключается в том, чтобы помочь сохранить жизнь вам и вашим солдатам.

Он определил «киллологию» как изучение реакций здоровых людей на убийство. Ее следствиями являются факторы, позволяющие убивать, а также сохранение психического здоровья при длительном воздействии смертельной опасности. Диджованни объяснил, что эффективность пехотинца – это более фундаментальная вещь, чем его умение стрелять из винтовки или переносить тяжелый рюкзак. Все остальное зависит от психического здоровья. Он назвал пять вещей, которые может делать пехотный командир, чтобы сохранить эффективность и психологическую устойчивость своих бойцов в бою: минимизировать усталость путем организации сна при любой возможности; укреплять уверенность во всем подразделении; поощрять общение; использовать свободное время для тренировок по оказанию неотложной медицинской помощи; и по окончании боя проводить анализ, чтобы преодолеть шок от боевых действий и убийства.

– И поверьте мне, джентльмены, это будет шок, – сказал он.

Зажужжал проектор, отбрасывая квадрат пустого света на экран в передней части классной комнаты. Диджованни объяснил, что первым шагом к пониманию этой темы является знакомство с насильственной смертью.

– Фотографии, которые вы сейчас увидите, очень наглядны. Молодые пехотные офицеры, такие же, как вы, во Вьетнаме.

На фотографиях действительно были молодые люди, похожие на нас, но после ужасных травм головы и туловища. Мне приходилось щуриться и наклонять голову, чтобы отделить глаза жертв от ртов и скул. Высокоскоростные винтовочные пули разрывают кости и плоть, уничтожая все остатки живой сущности. У меня не получалось рассматривать эти фотографии вне контекста. Командиры взводов, недавние выпускники этой же военной школы, отправившиеся принимать свои первые подразделения. Проснувшись однажды утром, они натянули ботинки, позавтракали и даже не подозревали, что с наступлением ночи станут наглядной иллюстрацией в учебной программе по киллологии для других лейтенантов.

*****

Как и в большинстве случаев во время боевой подготовки морских пехотинцев, за занятиями Диджованни следовал практический опыт. Ближайшим к Куантико полем боя являлся район Анакостия на юго-востоке Вашингтона, округ Колумбия. В пятницу вечером мы с двумя другими лейтенантами неприметно стояли у стены в приемном покое Главного госпиталя округа Колумбия, ожидая поступления раненых.

Врачи и медсестры принимали наблюдателей из числа морских пехотинцев по ночам, наполненным наркотиками и бандитизмом, которые иногда проникали в сам госпиталь. Для нас эта программа была шансом увидеть выстрелы и ножевые ранения в стерильном месте, без дополнительных стрессов, связанных с боевыми действиями, командованием и умирающими друзьями.

Нас сопровождала молодая женщина-ординатор хирургического отделения. Мы, должно быть, выглядели скучающими, прижавшись к стене и наблюдая за непрерывным потоком болей в горле и вывернутых лодыжек.

– Не волнуйтесь, ребята, – сказала она. – Это жаркая летняя ночь. После десяти или одиннадцати часов на улице выстроятся машины скорой помощи. Вы увидите много людей.

Она оказалась права. Первой травматологической пациенткой вечера стала девочка-подросток с дюжиной ножевых ранений в спину. Ее легкие были пробиты, и при каждом слабом вдохе она пускала маленькие розовые пузырьки. Следом поступил парень нашего возраста, которому нападавший с молотком переломал ноги. Кости, торчащие из его кожи, напоминали мне скорее жареного цыпленка, чем человека. Где-то после полуночи мы заметили, как врачи сгрудились у двери, чтобы встретить каталку. Раньше они так не делали. Мы спросили, что сейчас будет происходить.