Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 34 страниц)

В тот же день капитан вызвал меня в свой импровизированный кабинет в старом казарменном здании. Я застал его сидящим за столом в полной униформе, а не в брюках и футболке, которые все мы обычно носили в жару. Когда он не предложил мне сесть на одну из коробок с сухим пайком, разбросанных по полу, я понял, что у меня неприятности.

– Лейтенант Фик, я снимаю ганни Уинна с должности за неподчинение.

Я начал было отвечать, но он перебил меня.

– В Эр-Рафаи он оспаривал мои приказы перед морскими пехотинцами, – продолжил он. Я снова попытался что-то сказать, но он посмотрел на свои документы и добавил: – Вы свободны.

Моим первым порывом было швырнуть свои металлические лейтенантские «шпалы» капитану на стол и сказать, что я ухожу. Но, конечно, я не мог этого сделать. Мы с Уинном были единой командой; мы чувствовали, что обязаны защищать взвод от прихотей более высокопоставленных начальников. Морские пехотинцы были преданны Уинну, их лояльность к нему граничила с любовью. Его отстранение от должности нанесло бы удар по их моральному духу и доверию к батальону. Я решил, что нам нужно отложить в сторону свою гордость и найти способ сохранить свои рабочие места.

Когда я вернулся к навесу для машин, Уинн контролировал чистку снайперских винтовок взвода. Когда я подошел, он поднял глаза.

– Пойдем прогуляемся, ганни.

Мы покинули лагерь и направились по дороге, которая тянулась на милю вдоль «Пейджа». Без бронежилета и с пистолетом вместо винтовки я чувствовал себя легко. Вокруг нас морские пехотинцы чистили оружие, пересчитывали боеприпасы и ремонтировали свои машины перед долгим путем обратно в Кувейт.

– Ротный собирается отстранить тебя от должности за неподчинение его приказам, – сказал я.

Уинн спокойно воспринял эту новость и продолжал идти. Наконец он ответил:

– Чушь. Я не подчинялся его приказам только тогда, когда они могли привести к напрасной гибели людей. Я пойду к полковнику!

– Нет. – Это слово прозвучало резче, чем я хотел. – Ты должен позволить мне разобраться с этим.

– Сэр, – возразил он, – эти люди нападают на меня, хотя это они все испортили. Я пойду к полковнику!

– Майк, дело не в тебе, – сказал я, пытаясь воздействовать на его чувство долга. – Дело во взводе. Ты – единственное, что стоит между этими людьми и нашими морпехами. Послушай меня: я разберусь с этим. Я знаю, что это безумие, но у меня сейчас больше огневой мощи.

Когда мы вернулись в гараж, я сел, чтобы придумать, что ответить капитану. Он был плохим командиром, но не плохим человеком. Винить его за плохие решения, принятые под огнем, казалось неправильным. В той или иной степени, мы все совершали такие ошибки. Но мстительные решения после окончания боя – это совсем другое дело. Я полагал, что капитан затаил злобу по отношению к Уинну.

Когда я вернулся в кабинет капитана, он устало поднял глаза.

– Сэр, я считаю своим долгом предупредить вас, что если вы сместите сержанта Уинна, то бóльшая часть вашей роты поднимет бунт, – заявил я.

На этот раз он предложил мне сесть. К его чести, он молча выслушал меня, пока я объяснял, что отстранение Уинна вопреки моим возражениям означает, что он больше не доверяет моему суждению. А если это так, то он должен отстранить и меня. Когда я замялся, он махнул рукой, приглашая меня продолжить.

– Сэр, мы почти дома, – закончил я. – Рота выполнила свою задачу, и никто не погиб. Может, мы просто оставим это и вернемся к своей обычной жизни?

Ганни Уинн сохранил свою работу, а я – свою.

*****

В пятницу днем в мае я собрал взвод в центре навеса для автомобилей. На протяжении всей предыдущей недели я работал над секретным проектом – добивался разрешения от дивизии на посещение древнего города Вавилон. Полковник Феррандо настоятельно нас поддерживал, и, что было почти невероятно, разрешение было получено. После окончания основных боевых действий 1-я экспедиционная дивизия морской пехоты перенесла свой штаб в один из дворцов Саддама недалеко от города Хилла, в семидесяти милях к северу от Эд-Дивании. Из дворца открывался вид на руины Вавилона. Частично мое желание было продиктовано изучением классики в колледже, когда я путешествовал по разрушенным городам Греции, Италии, Испании и Северной Африки, однако ничто не могло сравниться с тем, чтобы присоединиться к горстке западных туристов, которые за последние тридцать лет посетили один из величайших городов древнего мира. Отчасти это стало также приятным разнообразием для морских пехотинцев и возможностью вернуться домой с воспоминаниями о чем-то действительно хорошем. Посещение Вавилона было способом вырваться из-под прицела оружия.

Мы покинули базу «Пейдж» в семь часов утра следующего дня. По обеим сторонам дороги выстроились иракские торговцы, предлагая пиво, штыки от автоматов Калашникова, арабское порно и грубо изготовленные иракские флаги из раскрашенного полотна. Мы позволили себе остановиться только для того, чтобы купить два холодильника с газировкой и связку спелых бананов. Повернув на север по шоссе № 1, взвод ускорился. Армейские колонны с грузами медленно ехали по правой полосе, а мы проносились мимо слева от них. Путешественники в Сан-Диего шутят, что им не нужно убегать от пум, им достаточно только обогнать других путешественников. Тот же принцип действовал и на иракских шоссе. Однако в течение месяца или двух дороги были в основном безопасны. Война закончилась, а повстанческое движение еще не началось. Тем не менее, когда я информировал морских пехотинцев о поездке, то признался, что некоторые из них могут счесть глупостью рисковать, отправляясь на экскурсию. Те, кто предпочел бы не ехать, могли остаться в «Пейдже». Но все они выбрали Вавилон.

Выезд в сторону Хиллы вывел нас на километры и километры пальмовых рощ. Дыры в кронах пальм отмечали места, где американские самолеты взрывали иракские танки. Скоро свежая растительность покроет почерневшие участки земли, и, возможно, когда-нибудь туристы будут тыкать палками в ржавеющие корпуса, как они это делают в южной части Тихого океана и в Нормандии. Ближе к Вавилону мы заметили изменения в скромных домах вдоль дороги – во дворе однокомнатной глинобитной хижины господствовал современный холодильник из нержавеющей стали; рядом с другой стояли плиты из розового мрамора и два богато украшенных шкафа. На ветхом пикапе «Датсун» висела хрустальная люстра. Ввсе выглядело так, как будто был разграблен дворец.

Мы объехали поворот на грунтовой дороге и увидели здание, похожее на научно-фантастическое сооружение, возвышающееся на единственном холме в радиусе нескольких километров. Имея вид частично крепости, частично замка, оно сужалось по мере подъема вверх, было приземистым, но богато украшенным. Здание сияло в солнечном свете, что дополнительно подчеркивалось зияющими черными оконными проемами. Этот первый взгляд на президентский дворец вызвал в воображении все мрачные тайны саддамовского Ирака – ужины с рядами черных лимузинов, сверкающими огнями и музыкой, раздающейся над пальмовыми рощами; я представил себе медные подносы, уставленные дымящимся мясом и овощами, огромные ванны и гарем; я также подумал о принудительном труде, пытках и казнях. Здание излучало все это. В самом верхнем окне был вывешен американский флаг.

По равнинам под дворцом простирался древний Вавилон. Город был раскопан немцами столетие назад, а его сокровища вывезены в Берлин. Бóльшая часть того, что осталось, была, как и дворец, фантазией. Саддам восстановил Вавилон не в соответствии с какими-либо археологическими данными, а по своему собственному желанию. Зубчатые стены и высокие башни венчали кирпичи оригинальных руин. Раз в год режим проводил в Вавилоне церемонию в честь славы Ирака. Сам Саддам играл роль царя Навуходоносора.

Мы припарковались рядом со знаменитыми воротами Иштар, голубым порталом, покрытым рельефами львов, оленей и мифических существ. Я помнил только основные вехи истории Вавилона – Хаммурапи, Висячие сады, смерть Александра Македонского – и почувствовал облегчение, когда к нам подошел почтенный пожилой господин. Его первая фраза заставила меня рассмеяться: «Зовите меня Ишмаэль»[114]114
  Ишмаэль (Исмаил, Измаил; буквальный перевод – «Слышит Бог») – упоминаемый в Библии старший сын Авраама от рабыни Агари. Ишмаэль был старше Исаака, он как сын рабыни он лишился права первородства, но Бог сказал Аврааму и Агари, что Он произведет от Ишмаэля великий народ.


[Закрыть]. Ишмаэль, одетый в фетровую шляпу и темные очки, был археологом в Вавилоне еще до прихода к власти партии Баас в 1968 году. Он нес толстую папку, заполненную картами и фотографиями, и предложил провести нам экскурсию по этому месту.

Пожилой человек провел нас по мощеным улицам Вавилона. Говорил он на мелодичном английском, рассказывая истории о могущественных царях и падших империях. За ним, словно школьники на экскурсии, следовал взвод, вооруженный винтовками и ножами, напряженно вслушивающийся в каждое слово. Мы шли по легендарной Улице процессий, мимо базальтового Льва Вавилона и через площадку, на которой, по слухам, умер Александр. Колберт подошел ко мне и с удивлением заметил, что всего за два года мы прошли по следам двух самых легендарных походов Александра – через Афганистан и Ирак.

– Почему-то я сомневаюсь, что меня будут помнить как Брэда Великого, – добавил он.

Ишмаэль перемежал уроки истории с современными параллелями: новое начало, имперская гордыня, смерть старого режима. Он постоянно комментировал злодеяния Саддама. В 1990-х годах были казнены шесть членов его семьи, включая единственного сына. Внутри таинственно прохладных естественных хранилищ льда глубоко под полом он тихо выразил надежду, что американцы убьют Саддама и положат конец его террору раз и навсегда. Страх все еще не отпускал его.

Снаружи Эспера стоял у стены, а солнечный свет отбрасывал резкие тени на каменный двор.

– Посмотрите вокруг. Эта великая империя возвысилась и пала. Все поднимается и падает, – и нации, и отдельные люди, – заявил он. Не имея сигары, чтобы показать на что-то, он оперся на руки. – Иногда мне кажется, что эти решения уже приняты; сценарий уже написан, и мы последние, кто его читает. Может быть, вселенная похожа на большие часы: если ты сможешь разгадать формулу универсальных принципов, то сможешь все понять.

Колберт перебил его:

– Снова твоя чертова теория лотереи?

Эспера проигнорировал раздражение и наклонился ко мне.

– Подумайте на секунду о лотерее, – продолжил он. – Вы покупаете несколько билетов в «7-11»[115]115
  Сеть магазинов розничной торговли.


[Закрыть], а вечером включаете телевизор, чтобы посмотреть, как какой-то чувак зачитывает номера с шариков для пинг-понга. Ну, в том, какие числа выпадают, нет ничего случайного. – Эспера сказал это так, как будто все было само собой разумеющимся. Затем он прищурился и перешел к сути. – Если бы вы могли рассчитать вес шариков, температуру и влажность в комнате, силу небольших воздушных струй и тысячу других переменных, то вы могли бы правильно предсказать, какие числа выиграют. – Тут он с удовлетворением огляделся. – То же самое и здесь. Вавилон пал. Ирак пал. Соединенные Штаты когда-нибудь падут. Это уже предрешено. На пуле, которая поразила Паппи, было написано его имя еще с тех пор, как она была железной рудой в земле. Мы просто не смогли вовремя увидеть и рассчитать все переменные, чтобы спасти его. Я не знаю, делает ли это меня лучше или хуже.

Собралась небольшая толпа. Ишмаэль неуверенно посмотрел на своего соперника. Рейес похлопал Эсперу по спине и сказал:

– Не знаю, согласен ли я с тобой, брат, но хорошо сказано. Аминь.

Колберт ушел, заявив:

– Тони, тебе нужно отправиться домой и потрахаться.

– Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, белый мальчик. – Эспера снова погрузился в свои раздумья, а мы последовали за Ишмаэлем к воротам Иштар.

Он аккуратно собрал свои карты и убрал их обратно в папку. Экскурсовод пожал каждому из нас руку, сказав, что надеется, что западные туристы скоро начнут стекаться в Вавилон и помогут его народу вернуть утраченное процветание. Сняв свою фетровую шляпу, Ишмаэль настаивал, что мы не должны ему ничего платить, но признал, что любые деньги «помогут купить много необходимого» для его семьи. Ганни Уинн и тут оказался на шаг впереди – он собрал по несколько долларов с каждого из нас и дал Ишмаэлю чаевые в размере его годового заработка.

Мы объехали круговую дорогу, ведущую на холм, и припарковались возле входа во дворец. Вид вблизи оказался еще более впечатляющим, чем я ожидал. Мы смотрели на всю территорию Вавилона, на пальмы и на Евфрат. На следующий день другой разведывательный взвод стоял на том же месте и с ужасом наблюдал, как вертолет морской пехоты упал в реку и затонул, – погибли четыре члена экипажа и один морпех, который прыгнул в воду, чтобы спасти их. Но наше послеобеденное время было мирным, и с этой высоты я почти мог понять иллюзию Саддама о том, что он держит всю страну под своим контролем. Мы пересекли порог через деревянные двери высотой в два этажа.

Вестибюль, казалось, был построен по образцу собора, но сила, которую он передавал посетителям, принадлежала не Богу, а Саддаму. Мы шли по инкрустированному мраморному полу, любуясь люстрой, размером почти с «Хаммер»; в глубоких нишах в стенах, словно статуи святых, стояли резные панели из темного дерева; двери вели в длинные коридоры, сулившие богатства; величественная лестница поднималась к балконам, выходящим на комнаты первого этажа. Все было из мрамора, хрусталя или красного дерева. На одном из потолков была фреска, изображающая историю Ирака от ворот Иштар до Саддама Хусейна. Все это место было кричащим, создающим впечатление скорее как отеля в Лас-Вегасе, чем как средневекового собора. Оно не символизировало никакой великой идеи или человеческого триумфа. В комнатах наверху разбили свой лагерь люди из штаба 1-й экспедиционной дивизии морской пехоты, а грязная камуфляжная форма плавала в мраморной ванне, где, возможно, всего несколько недель назад Саддам наслаждался одним из своих последних омовений.

*****

Через неделю мы собрались в путь, чтобы проехать пятьсот километров до Кувейта.

Выехав в шесть вечера, чтобы избежать полуденной жары, мы проехали через Эс-Самаву, где накануне вечером были атакованы и обстреляны колонны. Когда мы проезжали, город спал, и мы видели только лающих собак под уличными фонарями. Колонна ехала параллельно реке Евфрат в направлении Эн-Насирии, и, несмотря на теплый воздух, я задрожал, увидев на горизонте ее огни. В памяти всплыли воспоминания о нашем первом визите, ровно два месяца назад. Когда мы заправлялись на шоссе, по асфальту бегали скорпионы, отбрасывая тени в свете фар, делавшие их высотой в фут. Я проехал долгий путь в ранние утренние часы, мимо железнодорожного моста Эр-Ратави и нефтяных месторождений Румайлы, и после того, как ганни Уинн взял на себя управление, я заснул на пассажирском сиденье и проснулся в лучах Солнца уже в безжизненной кувейтской пустыне.

ЧАСТЬ III. ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Любой, кто с болью смотрит на столь великое зло, должен признать всю трагичность происходящего; а если кто-то переживает это без боли, его положение еще более трагично, поскольку он сохраняет спокойствие, теряя свою человечность.

БЛАЖЕННЫЙ АВГУСТИН

39

Я прогуливаюсь на летнем солнце на семейном празднике у озера. Молодые кузены плещутся в воде, а взрослые смеются за напитками. Вдали играет оркестр. Я подхожу к людям, чтобы присоединиться к разговорам, но никто не может меня увидеть или услышать – для них я невидим. Смущенно глядя на себя, я вижу, что на мне камуфляж и на груди висит винтовка. Моя одежда пропитана кровью.

В течение нескольких месяцев после возвращения домой меня будил этот сон. Не каждую ночь, всего лишь десяток раз, но достаточно часто, чтобы сон стал актом воли. Иногда я вставал и выходил прогуляться; иногда делал отжимания на полу в своей спальне, пока не падал от усталости. Но в основном я смотрел в потолок и пытался думать о чем-нибудь постороннем; о чем угодно, только не об этом.

*****

История возвращения домой – это клише. С того момента, как мы прибыли в Кувейт, у меня было чувство, будто я знаю, что произойдет дальше. Один морской пехотинец из другого батальона почти сразу же сорвался и выстрелил другому морпеху в грудь во время игры в тач-бол. Мы вылетели из Кувейта на борту коммерческого авиалайнера; когда колеса оторвались от земли, пассажиры зааплодировали. Мое кресло было чистым, еда вкусной, а стюардессы – красивыми. Некоторые люди разговаривали, большинство спали, а я смотрел в окно. Мимо в утреннем свете проплывали пирамиды в Гизе. Во Франкфурте я простоял у дверей терминала двадцать минут, просто любуясь зеленой травой. Мы вошли в американское воздушное пространство к северу от Сиракуз, штат Нью-Йорк, во вторник, 3-го июня 2003 года, в два часа дня. Пилот объявил: «Добро пожаловать домой», – и мы снова зааплодировали.

Когда мы приземлились на базе ВВС в Риверсайде, штат Калифорния, я спустился по трапу на взлетно-посадочную полосу. Там все еще стояли грили, на которых Красный Крест готовил для нас гамбургеры; ангар, где мы спали на полу; и телевизор, все еще громко транслирующий передачу рядам пустых стульев, где мы смотрели, как сгорает космический «челнок». Снаружи по шоссе двигались фары автомобилей. Вечерний час пик во вторник. Ничего не изменилось.

Иллюзия сохранялась и во время поездки на автобусе обратно в Кэмп-Пендлтон, и во время полуночного воссоединения с нашими семьями на баскетбольной площадке за казармами батальона. Я запер свое оружие в оружейке, но оставил кобуру на бедре, чтобы скрыть кровавое пятно от мальчика в Калат-Сикаре. Люди махали плакатами и приветствовали нас, а мы играли роль возвратившихся героев. Сержант Патрик стоял тихо, в стороне от толпы, одетый в накрахмаленную камуфляжную форму и ботинки, которые он надел впервые за два месяца. Надел, несмотря на боль, потому что он считал правильным встречать взвод в надлежащей форме. Мы все обнимали его, вместе с нашими матерями, отцами, женами и подругами, потому что он был семьей.

*****

В ту ночь в гостиничном номере я чувствовал себя одиноким – не было шума радиоприемника, не было звезд над головой, не было морских пехотинцев, стоящих на страже рядом со мной. Спал я по два часа. До рассвета я проснулся и принял второй душ за ночь, – просто потому что мог это сделать. Из зеркала в ванной на меня смотрело темно-коричневое от загара лицо. Я увидел морщины на лбу, которых раньше не замечал. У меня на шее на петле из паракорда все еще висела подкова. Я снял ее впервые с Рождества.

Иллюзии нормальной жизни продолжались, когда я вернулся к своей повседневной рутине. По дороге на службу я остановился, чтобы выпить кофе; застрял в пробке и зашел в продуктовый магазин, чтобы пополнить свой холодильник. Простые удобства жизни наполняли меня такой благодарностью, что я почти не вспоминал о войне. Возвращение прошло незаметно. Иногда мне казалось, что четырехмесячный перерыв был сном, который я мог просто забыть.

Но понемногу мелочи возвращали меня в реальность. В субботу днем мой друг, морской пехотинец, который не был в Ираке, пригласил меня пострелять по тарелкам на стрельбище в Кэмп-Пендлтоне. Я согласился «на автомате», даже не задумавшись, но потом заметил, что он смотрит на меня, когда мы ехали по шоссе. Наконец он заговорил.

– Что ты, черт возьми, делаешь?

Оказалось, что я беспорядочно виляю под путепроводами. В Ираке это затрудняло людям, находившимся наверху, забрасывать «Хаммеры» ручными гранатами.

– Извини. Даже не обратил внимания.

Когда мы добрались до стрельбища, я встал на линию огня с ружьем и сумкой с патронами – и вдруг потерял всякий интерес к стрельбе по тарелкам. Последний раз я стрелял из оружия незадолго до полуночи 1-го апреля, на шоссе к северу от Эль-Хая.

Я оценивал людей на улице с головы до ног, выискивая характерные выпуклости от пистолета или бомбы. Отсутствие повязки и пакета для капельницы рядом вызывало у меня смутное беспокойство. Я поглощал каждую новость о людях, которые все еще сражались, но предпочитал не говорить об этом. Иногда без всякой причины я плакал. Когда водитель подрезал меня на съезде, я хладнокровно, без эмоций, представил, как оттягиваю его голову назад и перерезаю ему горло ключом от машины. Четвертого июля после хлопка петарды я нырнул за дверь автомобиля, пытаясь извлечь пистолет, которого там не было. Я чувствовал себя старше своего отца. И мне снился сон.

Я думал, что схожу с ума. Единственным доказательством того, что я все еще нахожусь в здравом уме, было то, что я думал, что схожу с ума. Конечно, это осознание означало, что я в здравом уме. Сумасшедшие люди думают, что они в здравом уме, но только здравомыслящие люди могут думать, что они сумасшедшие. Я был вынужден утешаться тавтологией.

*****

После трех лет службы в качестве командира взвода я был произведен в капитаны и назначен начальником Курса основной разведывательной подготовки (КОРП). В морской пехоте количество боевых должностей ограничено, поэтому обе моих боевых командировки гарантировали мне работу за столом, а не немедленное возвращение в Афганистан или Ирак. Когда я начал обучение в Школе кандидатов в офицеры в 1998 году, я подумывал о карьере в морской пехоте; после Афганистана эта возможность осталась, только немного уменьшилась; а после Ирака я понял, что должен уйти.

Большинство людей в моей жизни вели себя так, как будто уход из армии был для меня естественным выбором. Когда я поступил на службу, друзья и родственники задавали мне вопросы типа: «В последний раз, когда мы разговаривали, ты учился в Дартмуте. Что случилось?» или «А морские пехотинцы получают зарплату?». Один знакомый почувствовал необходимость утешить моих родителей, заявив: «Вы, наверное, очень разочарованы». И сейчас эти же люди думали, что я исправляю свою прежнюю ошибку или, возможно, удовлетворил свою юношескую браваду. Они думали, что меня выдавили из армии практические трудности этой работы – длительные командировки, частые переезды, низкая зарплата и опасность. Но они ошибались. Для меня все эти невзгоды перевешивали неосязаемая честь и гордость быть офицером морской пехоты.

Некоторые из моих друзей в Корпусе понимали, что это решение было скорее личным. Они знали, что меня раздражала иерархия, в которой иногда больше ценились начищенные ботинки, чем тактические навыки лидеров. Они считали, что за четыре года мы сделали то, что предыдущее поколение морских пехотинцев делало лет за двадцать, – а может быть, и никогда. Продвижение по службе в качестве офицера означает больше бумажной работы и меньше времени, проводимого с солдатами. Они знали, что я вступил в морскую пехоту, чтобы держать в руках меч, а не карандаш. Друзья были правы, но настоящая причина была спрятана еще глубже.

Я ушел из Корпуса, потому что стал неохотным воином. Многие морские пехотинцы напоминали мне гладиаторов. У них было то загадочное качество, которое позволяет некоторым мужчинам надевать поножи и нагрудник и бросаться в кровавую бойню. Я уважал, восхищался и подражал им, но никогда не мог быть таким, как они. Я мог убивать, когда это было необходимо, и я так же, как и любой другой, был увлечен азартом боя – но я не мог сознательно принять решение снова и снова ставить себя в такое положение на протяжении всей своей профессиональной жизни. Великие командиры морской пехоты, как и все великие воины, способны убивать тех, кого они любят больше всего – своих людей. Это фундаментальный закон войны. Закон, который я обманул дважды, и уже не мог испытывать судьбу снова.

*****

В батальоне для уходящих офицеров традиционно проводилась церемония проводов под названием «Приветствие и прощание». Мероприятие в мою честь майор Бенелли назначил на пятницу днем, когда он знал, что меня не будет в городе. Это было проявлением пренебрежения, но не таким, которое могло бы задеть, поскольку моя лояльность принадлежала не батальону, а взводу.

Разведывательные взводы пропитаны традициями, и одна из лучших – это «вечеринка с веслом». Моя прошла в доме Майка Уинна в пятницу вечером в августе. Там собрался весь взвод. Они посадили меня на стул в центре комнаты и собрались вокруг. Истоки этой церемонии уходят корнями в боевые корабли викингов. Согласно традиции, когда воин покидал команду, чтобы осесть и завести семью, его товарищи дарили ему весло как символ его вклада и своего коллективного ослабления после его ухода.

Самый молодой морской пехотинец, ланс-капрал Кристесон, взял весло первым. За его боевые заслуги мы с ганни Уинном представили его к повышению в звании с рядового первого класса до ланс-капрала, – одному из первых со времен войны во Вьетнаме. От него весло прошло по рукам всего взвода, переходя по старшинству, и каждый, принимая его, рассказывал историю – «Ниже, Кристесон; ты стреляешь слишком высоко»… Рывок на площадке приземления в Бриджпорте… Оперативная группа «Меч»… Аллея засад… Эспера и его вездесущая сигара… Трассеры в Эль-Муваффакии. Хорсхэд… Сидней… Рейды на лодках… «Стреляй!»… Весло перешло от сержанта Уинна, самого старшего по званию морского пехотинца во взводе, к сержанту Патрику, человеку, который его изготовил. Патрик повернул весло, впервые показывая его мне.

Он вырезал его из четырехфутового куска вишневого дерева. Рукоятка была обмотана зеленым, коричневым и черным паракордом, лопасть была украшена моими капитанскими «шпалами», крылышками парашютиста и наградными планками. На обратной стороне Руди изобразил эмблему 1-го разведывательного батальона и прикрепил фотографию взвода, сделанную в кувейтской пустыне накануне войны.

Я протянул руку, чтобы прикоснуться к нему, и почувствовал, как перевернулась еще одна страница истории. Когда моя ладонь сомкнулась вокруг паракорда, мое командование взводом закончилось. По их словам, я был повышен в звании с капитана до мистера. И с моей точки зрения, закончился самый значимый год в моей жизни.

*****

Через несколько дней я поехал на службу в свой последний день. Было туманное, прохладное южнокалифорнийское утро. На парковке я увидел своего преемника, рыжеволосого капитана по имени Брент Морел. Накануне мы отправились вместе на обед и просидели два часа, пока я пытался описать взвод словами – хладнокровие Колберта, энтузиазм Руди, мастерство Джекса в обращении с Mk-19, южные афоризмы Патрика. Война в Ираке не закончилась, и я хотел, чтобы Морел узнал этих людей, когда он возьмет их с собой на вторую боевую службу.

– Доброе утро, Брент.

Он поднял глаза от водонепроницаемой сумки, которую запечатывал.

– Привет, Нейт. Мы собираемся на пляж поплавать.

– Все?

– Весь взвод. Не хочешь присоединиться?

Это было любезное предложение, но я не мог его принять.

– Теперь они твои, дружище. Удачи.

В кабинете я собрал все свое снаряжение, почистил каждую деталь и сунул их в рюкзак, чтобы отнести на склад. Я держал винтовку, думая об Эль-Гаррафе и погибших федаинах. Обхватив пистолетную рукоятку, я вернулся на мост в Эль-Муваффакии, где темноту прорезали трассирующие пули. На моих летных перчатках все еще оставались коричневые пятна крови, но я засунул их в рюкзак. Я попытался стряхнуть с него иракскую пыль, но быстро сдался. Этот рюкзак, скорее всего, все равно спишут – осколком разорвало его наружные карманы и оторвало все застежки.

На складе я стоял в очереди морских пехотинцев, сдающих свое снаряжение. Некоторые из них направлялись на новые задания, другие уходили из Вооруженных сил. Все молчали. У противоположного входа стояла группа вторых лейтенантов, новых парней со свежими стрижками. Они шутили и смеялись, делая вид, что нас не замечают. Я хотел собрать их и сказать им то, что сказал мне мой отец, когда я был новоиспеченным морским пехотинцем: «Будь на высоте, но возвращайся домой физически и психологически невредимым». Я знал, что они сложат руки за спиной, будут уважительно слушать, а потом посмеются за спиной сумасшедшего капитана, который забыл, что лейтенанты-морпехи непобедимы. Поэтому я отправился к своей машине и поехал домой. Они всё поймут сами.

*****

Через несколько месяцев я работал в Вашингтоне, а взвод вернулся в Ирак. В четверг утром в апреле я поехал в Вирджиния-Бич, чтобы прикрепить Бронзовую звезду к груди Шона Патрика. Он оправился от ранения и служил инструктором в Школе амфибийной разведки, где обучал новых морских пехотинцев-разведчиков. Проезжая мимо Куантико по шоссе I-95, я слушал показания советника по национальной безопасности перед комиссией по расследованию событий 11-го сентября. Меня поразила символичность момента – я проезжал мимо места, где начинал свою карьеру в морской пехоте, слушая дебаты о событии, которое привело меня к двум годам боевых действий, и ехал на церемонию, которая должна была закрыть эту главу в моей жизни.

Зазвонил телефон. Это была Кара Уинн, жена Майка. Она была взволнована и говорила так быстро, что я едва ее понимал.

– Взвод попал в засаду в Эль-Фаллудже. Несколько парней были ранены и отправлены в Германию. Это все, что я знаю на данный момент.

Во время патрулирования рота «Браво» попала в сложную засаду с применением различных видов оружия. Группа повстанцев открыла огонь по колонне из-за насыпи рядом с дорогой, и внутри головного «Хаммера» разорвалась граната от РПГ. Один морской пехотинец лишился обеих рук, еще четверо были ранены. Взвод атаковал позиции боевиков, убив десятки из них.

В Вирджиния-Бич сержант Патрик стоял, не мигая, пока его командир зачитывал наградной лист о награждении его Бронзовой звездой:

Награждается за заслуги при выполнении своих профессиональных обязанностей во время службы в рамках операции «Свобода Ирака» в качестве командира 2-й разведывательной группы, 2-го взвода роты «Браво» 1-го разведывательного батальона, 1-й дивизии морской пехоты, с марта 2003 года по май 2003 года. В ночь на 1-е апреля, при входе в город Эль-Муваффакия, Ирак, сержант Патрик был ранен в результате вражеской засады. Находясь под обстрелом с трех сторон, он наложил жгут на рану, возобновил огонь и скорректировал огневое воздействие своей разведгруппы на вражеские цели, нанеся значительный ущерб вражеским силам. Сержант Патрик остался в зоне боевых действий и продолжал руководить морскими пехотинцами своей группы до тех пор, пока враг не был уничтожен, а его товарищи по оружию не оказались вне опасности. Исключительные профессиональные способности, инициативность и преданность долгу сержанта Патрика являлют собой большую честь на него самого и соответствуют высочайшим традициям Корпуса морской пехоты и Военно-морских сил Соединенных Штатов.

После этого мы отправились на праздничный ужин, но беспокоились о наших друзьях, находящихся за семь тысяч миль от нас, и хотели бы быть с ними.