Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

3

На половине срока подготовки в Школе кандидатов в офицеры я оказался в центре внимания. Я не умел маршировать, не понимал, насколько важно уметь совмещать правый край пряжки ремня с правым краем верхней пуговицы брюк, и обладал мазохистской реакцией на то, когда на меня кричат – я просто таращился в глаза тому, кто на меня набрасывался, что вызывало новую порцию оскорблений. Олдс так часто выделял меня, что перестал использовать мое имя, и просто говорил: «Так, так, так, смотрите, кто это», – или: «Какой сюрприз». Мне грозило увольнение за «неспособность к адаптации».

В пятницу днем все выставили свои складные табуретки в задней части казармы и сидели с прямыми спинами и руками на коленях в ожидании, когда перед нами скажет свою речь командир взвода, капитан Фэннинг. Позже я узнал, что командование взводом в ШКО – это просто резервуар для молодых капитанов, возвращающихся в Куантико для переподготовки и повышения квалификации. Удобная работа, чтобы расслабиться после службы на флоте – ненапряженный график, мало надзора и никакой реальной ответственности. Школой кандидатов в офицеры управляют сержанты, штаб-сержанты и комендор-сержанты – пресловутые «ганни». Но летом 1998 года от меня все еще скрывали правду, и капитан для нас был олицетворением власти. Он вышел в проход, и мы вскочили на ноги.

Капитан Фэннинг оказался спокойным и мягким вертолетчиком. Я уставился на серебристые планки на его воротничке и золотые крылышки авиатора, приколотые над левой грудью. Глядя на нас со смесью сочувствия и презрения, он протянул нам по одному листу бумаги и велел садиться.

– Осталось пять недель. Задача Школы кандидатов в офицеры – обучать, оценивать и отбирать. В основном отбирать. Мы хотим увидеть, кто обладает потенциалом офицера морской пехоты. Это игра, в которой вы должны играть по определенным правилам. Нашим правилам, правилам Корпуса морской пехоты. Большинство из вас, видимо, спортсмены из колледжей.

Кандидаты кивнули, благодарные за человеческую обратную связь. Фэннинг продолжал:

– Тогда вы поймете, что это ничем не отличается от футбола: выучите правила и играйте в игру. Поверьте, это еще не настоящий Корпус, поэтому просто выполните то, что должны здесь сделать, а потом продолжите строить свою карьеру и свою жизнь. До начала «Горнила» осталось четыре недели.

«Горнилом» называлось наше крайнее контрольное упражнение в Школе. До нас доходили слухи о трех или четырех днях бега по лесу без еды и сна, и, размышляя об этом, я отвлекся, когда Фэннинг опустил взгляд в свои бумаги и сменил тему.

– Сегодня я хочу поговорить с вами о лидерстве – о пяти принципах лидерства Корпуса морской пехоты, которые помогли мне на флоте.

Я отложил ручку, решив, что сводить столь сложные идеи к списку бесполезно. Однако Фэннинг не просто перечислил пять принципов, он еще рассказал нам, что они означают и как он, будучи офицером, их использовал.

– Во-первых, – начал советовать он, – вы должны быть технически и тактически грамотны. Не может быть никакого оправдания тому, что вы чего-то не знаете об оружии, радиостанциях, самолетах или о чем-либо еще, что вы пытаетесь использовать. Быть хорошим парнем – это здóрово, но многие хорошие парни убили половину своих морпехов из-за того, что не знали своей работы.

– Во-вторых, принимайте правильные и своевременные решения. – По словам капитана Фэннинга, одной из самых грубых ошибок было ожидание получения всей информации перед принятием решения. В тумане боя у вас никогда не будет всей информации. – Хороший план, решительно исполненный прямо сейчас, – убеждал он, – лучше, чем отличный план, реализованный позже. Будьте решительны, действуйте и будьте готовы адаптироваться.

Третий совет Фэннинга был прост: подавайте пример.

– Поскольку мы офицеры, все внимание будет приковано к нам. Мы задаем тон, и подразделение будет ориентироваться на наше отношение – хорошее и плохое. Почему нас в Школе волнует, как выглядит ваша форма? – спросил нас Фэннинг. – Потому что вашим морпехам будет не все равно.

Неряшливость порождает расхлябанность, а мелкие небрежности ставят нас на скользкую дорожку к крупным. Именно в этом, по мнению морской пехоты, заключалась причинно-следственная связь между выравниванием пряжки моего ремня и выживанием моего будущего взвода.

– В-четвертых, знайте своих людей и заботьтесь об их благополучии. – Фэннинг улыбнулся, вспомнив морских пехотинцев, с которыми служил сам. По его словам, они пойдут за вами через врата ада, если поверят, что вы действительно заботитесь о них. – Дело не в вас. – Капитан произнес эту фразу медленно, подчеркивая каждое слово, поясняя, что Корпус существует для рядовых пехотинцев. – Все остальные – в том числе и вы, начинающие офицеры-морпехи, – всего лишь поддержка.

– И наконец, – напутствовал нас Фэннинг, – обучайте своих людей как единую команду. – Хороший моральный дух и esprit de corps подразделения зависят от того, насколько каждый человек чувствует себя его частью. Морпехи должны знать работу друг друга. – Это касается и вас, и вашего взводного сержанта, – добавил он. Новому лейтенанту и его заместителю придется разделять свои обязанности, поскольку слишком часто, пояснял капитан, командиры взводов сосредотачивались на выполнении боевой задачи, а сержанты – на благополучии личного состава. – Каждый из вас должен делать и то, и другое. – Фэннинг довел эту мысль до конца, задав вопрос: – В чем разница между вами и вашим взводным сержантом? – Сделав паузу, он затем сам же и ответил на этот вопрос. – Всего одна пуля.

Капитан Фэннинг не был генералом Джорджем С. Паттоном, стоящим перед американским флагом, он не разглагольствовал и не размахивал пистолетом в воздухе, но именно поэтому его слова нашли во мне отклик. Он дал нам возможность заглянуть за пределы фантазийного мира Школы кандидатов в офицеры. Мы начали понимать связь между тренировками и игрой, между ложным давлением и настоящим прессингом. Капитан Фэннинг объяснил нам цель игры.

С того дня я принял правила и жил по ним. Когда нас дрючили по разделениям, я старался двигаться быстрее и кричать громче всех. Когда Олдс заставлял меня выкрикивать речёвку, я делал это с душой и никогда не отступал. Его перестало волновать, что мои выкрики сбивают взвод с толку. Маршировка не имела значения. Речь шла о хладнокровии под давлением. Речь шла об отстраненности. Мы должны были сохранять способность мыслить, когда вокруг нас рушился мир. Не ради себя, а ради наших морпехов.

*****

Начиная со следующего дня, мы получили двадцать четыре часа отдыха. Отец забрал меня у ворот гарнизона Куантико и на целый день отвез в Аннаполис. Я попытался описать ему Школу кандидатов в офицеры, но стресс и хаос были смехотворны и находились за миллион миль от меня. Меня смущало, что они меня слишком задевают. В конце концов, это была подготовка, не более чем летняя работа. Но было и кое-что еще. Пули были холостыми, крики – притворными, но испытание было настоящим. По собственному признанию морской пехоты, меня проверяли, есть ли у меня все необходимое для того, чтобы стать боевым командиром. Это был обряд посвящения, гонки на колесницах или дуэль моего поколения. Мне хотелось пройти это испытание больше, чем что-либо в своей жизни.

Когда я рос, я испытывал себя на спортивной площадке. Неудачную игру в футбол или проигранную партию в лакросс можно было пережить – посочувствовать товарищам по команде и с нетерпением ждать следующей недели. В колледже я никогда не испытывал себя по-настоящему. Я упорно трудился, чтобы добиться хороших результатов, но никогда не сомневался в результате. С первого дня первого курса я знал, что закончу колледж. В ШКО я мог потерять свое место, и мог потерять ее в любой момент.

Будущее исчезло, а вместе с ним и мои эгоистичные побуждения. Я существовал только в настоящем. Единственное, что поддерживало меня, – это принадлежность к группе, осознание того, что каждая ошибка делает моих товарищей немного слабее. Групповые наказания, которых избегает бóльшая часть американского общества, являлись неотъемлемой частью Школы кандидатов в офицеры. Взводы сражаются всем подразделением, они живут или умирают всем составом, поэтому нас и дисциплинировали как подразделение. Прозрение пришло однажды утром на следующей неделе, когда я зафиксировал свое тело в упоре лежа – верхнем положении для отжиманий от пола. Сержант Олдс поставил в эту позу весь взвод, пока ругал кандидата в дальнем конце казарма за потертости на ботинках. Смысл состоял не в словах Олдса, а в осознании того, что дело не в том, сколько мы можем взять, а в том, сколько мы можем отдать.

*****

По мере того, как шел последний месяц лета, дни, казалось, начали ускоряться. Проезжая на автобусе через ворота Куантико, я чувствовал себя так, будто это было очень давно; вспоминал свои ранние ошибки и смеялся – по крайней мере, они продержали меня здесь достаточно долго, чтобы я мог на них учиться. До «Горнила», во время которого в одном финальном физическом испытании собирались воедино все классы, оставалась всего неделя. Ходили слухи о церемонии после «Горнила», на котором нам должны были вручить знак в виде орла, глобуса и якоря – традиционный символ морской пехоты, знак того, что мы выжили.

В крайнюю неделю каждый день заканчивался так же, как и начинался: наш взвод выстраивался в шеренгу вдоль всей длины казармы. Мы стояли в строю в коричневых футболках, зеленых шортах и тапочках для душа. Сержанты-инструкторы прохаживались мимо, в основном ругая нас, но затем включая несколько крупиц похвалы.

– Вы худшие из всех кандидатов, которых мы видели. Самые медленные. Самые тупые. Самые эгоистичные! – Олдс указывал на разных кандидатов при каждом уничижительном слове, и я выдохнул, когда он перешел к делу, не указав на меня. – Мы все равно можем отправить большинство из вас обратно в колледж. Возвращаться к игре в теннис, смешивать мартини и думать, что вы лучше тех мужиков, которые защищают вашу свободу. – Он не блефовал; на той неделе мы потеряли еще одного товарища по взводу – на этот раз из-за стрессового надлома. – Но у некоторых из вас есть сердце. И мы сделаем из этих кандидатов морских пехотинцев. Они отправятся убивать коммунистов ради Сюзи Краснощёлки! – Сюзи являлась собирательным образом, используемым в морской пехоте для обозначения всех ветренных жен и подружек, которых мы оставляли на гражданке[14]14
  Англ. Suzy Rottencrotch.


[Закрыть]. Для Олдса не было ничего святого в нашей жизни, кроме нашей способности руководить морскими пехотинцами. В завершение он дал один из своих самых часто повторяемых советов: – Маленькое сердце поможет вам пройти в морской пехоте долгий путь!

Мы восприняли это как похвалу.

По окончании каждого ночного монолога мы гидратировались. «Гидратироваться» – это еще одно слово в морпеховском лексиконе. Морпехи не пьют, они гидратируются. Многие из пострадавших нашего взвода провели свой последний час в качестве кандидатов в офицеры морской пехоты, растянувшись в ванне со льдом, ужаленные ректальным термометром, который назывался «серебряной пулей». Тепловой удар в июле в Вирджинии не делает различий между высоким и низким, черным и белым, хорошим и плохим кандидатом; он знает только гидратированных и обезвоженных. Поэтому ночному приказу пить никто не сопротивлялся. Мы откидывали голову назад, и вливали в глотку целую флягу воды, держа пустую флягу вверх дном над головой в доказательство того, что она пуста. Некоторые кандидаты с трудом удерживали в себе такое количество жидкости, выплескивая потоки срыгиваемой воды в проход, чтобы омыть ноги сидящих по другую сторону людей, которые стоически таращились перед собой, чтобы избежать гнева прохаживавшихся инструкторов.

Глубоко оскорбленный Олдс указывал на лужи.

– Это мой дом. До подъема вода должна быть убрана. И никому из вас, черви, лучше не вылезать сегодня из своих коек. Приказ морской пехоты гласит спать, – вот и спите!

По команде «Отбой!» мы забирались на свои койки, но и тогда день еще не закончился. Мы лежали в позе смирно, руки по швам со сжатыми кулаками и большими пальцами на воображаемых брючных швах, пятки вместе, ноги под углом сорок пять градусов, глаза на потолке.

Олдс стоял в центре казармы, положив руки на бедра.

– Приготовились!

Это слово вырвалось не изо рта, и даже не из легких, а откуда-то из глубины души, известной только инструкторам по начальной подготовке и итальянским тенорам.

– Запеееееее… ВАЙ!!!

– От замка Монтесумы до берегов Триполи…! – Сорок пять голосов в первую неделю, потом сорок один, потом тридцать восемь по мере того, как продолжалось лето, выкрикивали «Гимн морских пехотинцев». Не «Гимн Корпуса морской пехоты», а «Гимн морских пехотинцев», – песню, которая принадлежала морпехам.

– Первыми сражаемся за право и свободу, и храним нашу честь в чистоте. – В эти слова, выкрикиваемые в потолок, вкладывалась вся гордость, все стремление, все сердце. – Если армия и флот когда-нибудь заглянут на небесные пейзажи, они увидят, что улицы охраняют морские пехотинцы Соединенных Штатов!

Этот момент в конце исполнения гимна, когда в ушах воцаряется тишина, и я мог слышать, как мои коллеги-кандидаты переводят дыхание, стал моим любимым временем за весь день.

– Чем больше мы потеем в мирное время, тем меньше проливаем крови на войне. Спокойной ночи, кандидаты. – Сержант Олдс всегда говорил «мы», а не «вы». Он гасил свет, оставляя нас в темноте в полной готовности с вращающимся аэродромным маяком, вспыхивающим на стенах.

*****

Седьмого августа я проснулся рано. Обычно я был настолько измотан, что спал до самого утра, но сейчас я был взволнован. В этот вечер начиналось «Горнило». До выпуска оставалась всего одна неделя. Мы потели на утренней тренировке и маршировали в столовую. Теперь взвод функционировал как единый организм, работающий на собственных силах. Мы вышагивали по парадному плацу, выкрикивая свою собственную речевку. Когда мы пересекали мостик, я увидел, что штаб-сержант Карпентер наблюдает за нами с бетонной площадки у входа в столовую. Выглядел он сурово.

Подняв руку, чтобы прервать наше шествие, он жестом пригласил нас подойти ближе.

– Кандидаты, подойдите ближе и слушайте внимательно! – Я ожидал, что нас будут ругать за какой-нибудь воображаемый проступок, например за то, что мы оставили грязь на полу казармы. – Террористы напали на американские посольства в Кении и Танзании. Взорвали их. Эти посольства охраняют морские пехотинцы. Некоторые из моих братьев по оружию – ваших будущих братьев – возможно, мертвы. Это должно вас взбодрить и приучить к запаху крови. Вы все становитесь частью растущей отрасли. А теперь марш в столовую!

Мы жили в информационном вакууме – ни прогнозов погоды, ни бейсбольных матчей, ни анализа уничтожения двух американских посольств.

В очереди за едой кандидаты срочно перешептывались о произошедшем.

– Что это значит?

– Война.

– Чушь собачья. Это ничего не значит. По крайней мере, не для нас. Парни из флота, может быть, и сыграют, но не мы.

– Может быть, со временем.

– Не может быть. Это же не Третья мировая, просто пара взрывов. Мы выпустим по ним несколько ракет, и на этом все закончится. Вот, черт, опять блинчики подгорели.

*****

В десять часов началось «Горнило». После насыщенного дня сержант Олдс, как обычно, заставил нас спеть гимн, но вместо того чтобы погасить свет, мы взвалили на плечи рюкзаки и покинули расположение, чтобы отправиться в десятимильный поход по темному лесу. Олдс больше не кричал; он просто говорил нам, что делать, и мы это делали. Мы двинулись в путь по гравийной дороге двумя колоннами. Я шел рядом с Дэйвом. Он улыбался и насвистывал, неустанно поднимая настроение, и в где-то в глубине души я ожидал, что он начнет скакать. Когда мы свернули с дороги, взвод растянулся в одну колонну по узкой грунтовой тропе. Шли мы параллельно болоту, которое я видел из автобуса, и миновали аэродром, где базировался президентский вертолет «Морпех № 1». Куантико больше не казался тюрьмой.

На рассвете сержант Олдс сказал, что настало время для «Куигли». Я уже слышал о этом; мы все об этом слышали. Бóльшая часть программы подготовки в Школе кандидатов в офицеры успешно держалась в секрете, поэтому каждый день приносил нежелательные сюрпризы, но этот грязный окоп стал иконой подготовки в Куантико, о которой в своих речах вспоминали даже генералы.

Мы бежали трусцой по тропе через лес. После ночи, проведенной в беготне без сна, мы спотыкались даже на половине скорости. Температура уже перевалила за девяносто градусов[15]15
  32 градуса по Цельсию.


[Закрыть], и моя униформа уже пропиталась пóтом. При каждом шаге фляги бились о бедра, а лямки рюкзака врезались в плечи. Кандидаты вытянулись вдоль тропы, подбадривая друг друга. Задыхаясь, я вышел на поляну и увидел, что тропа исчезает в болоте. Через него тянулся деревянный помост, явно предназначенный не для меня. Мой путь пролегал через грязь под колючей проволокой рядом с помостом.

Я нырнул под первую проволоку в вонючую пресную жижу, желая произвести впечатление на инструкторов своим задором. Болото оказался глубже, чем ожидалось, и я погрузился под воду. Придя в себя, я начал ползти, пробираясь вперед по грязи.

Другой кандидат пробирался впереди меня, и я поставил перед собой цель сократить расстояние между моими руками и его ботинками. Внезапно он встал прямо, крича и размахивая руками. С его руки свисало что-то длинное и черное: змея.

«Господи! – подумал я, – здесь же змеи». Я начал приподниматься, но тут мне между лопаток угодил каблук ботинка, и я улетел лицом вперед под воду.

– Что ты себе позволяешь, мальчик? А ну, ползи!

– Слушаюсь, сержант-инструктор!

Вышло неразборчиво, потому что грязь прилипла к нёбу, как арахисовое масло. Я продолжал тянуть себя вперед, мимо кандидата со змеей на руке. Инструктор, который пнул меня, ждал, когда я выберусь из «Куигли».

– Нельзя ставить под угрозу выполнение боевой задачи и позволить себя убить из-за маленькой безобидной змейки! Даже из-за большой ядовитой змеи! Всегда должна соблюдаться дисциплина! А теперь убирайтесь с глаз моих!

Его мысль была ясна: дисциплина больше всего нужна тогда, когда ее труднее всего поддерживать – когда вы устали, голодны, находитесь вне зоны комфорта. Следующие два дня я боролся за то, чтобы оставаться начеку, сохранять дисциплину и не отвлекаться на окружающих меня кандидатов. Мы работали в составе отделений по двенадцать человек, сменяя друг друга в качестве командира отделения и атакуя через акры влажного леса. Наша тактика была незамысловатой: как можно тише подойти к цели, а затем атаковать ее, ведя бешеный огонь холостыми патронами из наших винтовок M-16. Задача Школы заключалась скорее в том, чтобы укрепить дух, чем научить нас каким-то навыкам.

И в первую, и во вторую ночь шел дождь, спали мы в палатке времен Корейской войны, которая, казалось, была создана для того, чтобы собирать воду и выливать ее на нас. Уснуть не давали дождь и изнуряющий голод (еда нам выдавалась лишь один раз в день). К третьему дню на покрытых грязью лицах кандидатов, окружавших меня, отражались бесчисленные атаки и долгие перебежки со всем нашим снаряжением, которые мы пережили. Всего за несколько часов до окончания «Горнила» я рыл яму, чтобы не заснуть.

– Какого черта ты делаешь, кандидат? – Голос Олдса подсказывал, что, чем бы я ни занимался, это не то, чем мне следовало бы делать.

– Копаю окоп, сержант-инструктор Олдс!

– Что копаешь?

– Лисью нору. – Я приостановился, пытаясь стать по стойке смирно, держа лопату и приподнимая каску, чтобы лучше его развидеть.

– Лисы роют норы, чтобы спрятаться в них, а морпехи роют стрелковые ячейки, чтобы убивать из них врагов. Ты планируешь прятаться в своей норе или использовать ее как оружие для убийства врага[16]16
  Обыгрываются различные значения слова foxhole (досл. «лисья нора»), которым в американской армии называют индивидуальную стрелковую ячейку. Надо отметить, что термин «лисья нора» в отечественной практике полевой фортификации имеет совершенно иное значение.


[Закрыть]?

В морской пехоте оружием может быть все; это был совершенно новый образ мышления. Моя пластиковая ложка от сухого пайка MRE[17]17
  Англ. Meal, Ready-to-Eat (Еда, готовая к употреблению). Индивидуальный пищевой рацион американской армии.


[Закрыть] была оружием, если я использовал ее в качестве изолятора на радиоантенне, чтобы разговаривать с самолетами и вызывать авиаудары.

– В качестве оружия, сержант-инструктор.

– Хорошо. А кто будет охранять тебя, пока ты копаешься в этом оружии?

Я посмотрел в кусты, выискивая глазами трех других кандидатов из своей огневой группы. Они храпели.

– Кандидат, морские пехотинцы все делают парами. Мы сражаемся парами, патрулируем парами, копаем парами. Отправишься на службу в Таиланд, и увидишь, что мы даже трахаемся парами. Морпеха в одиночку легко убить, а морпеха с напарником убить чертовски трудно. Не позволяй мне снова поймать тебя одного.

Обучайте своих людей как единую команду. Я проклинал себя за то, что позволил усталости взять верх.

Позже утром мы собрали свое снаряжение и вернулись на парадный плац. Огромные серые вертолеты CH-53 «Супер Стэллион», размером больше школьного автобуса, ждали, чтобы переправить нас в Школу основной и специальной подготовки. Это был мой первый полет на вертолете. Мы сидели на нейлоновых скамейках по бокам грузового отсека, и я смотрел через хвостовую рампу на плац и наши казармы, проплывавшие под нами. Пересекая шоссе I-95, я смотрел вниз на машины, заполненные пассажирами. Чистые, сытые, отдохнувшие люди, размеренные дни. Я понял, что ни с кем из них не поменялся бы местами.

Когда все собрались на краю посадочной площадки ШОСП, кандидатов разбили на четверки. Каждую группу встречал второй лейтенант. Эти люди побывали в «Горниле» незадолго до этого и знали, что нас нужно отвести прямо в столовую. Мы наполнили свои тарелки макаронами и пиццей и медленно поели. Ни один сержант-инструктор не выстроился вдоль проходов к нашим местам. Никто не угрожал нам за то, что мы оглядываемся по сторонам или не держим каблуки ботинок вместе. Все выглядело как бунт. Мы вернулись за второй порцией.

У входа в столовую взвод построился. Мы были грязными, но стояли прямо, по стойке смирно. Наши ряды и колонны были идеально выровнены. Сержант Олдс прошелся вдоль каждого ряда, останавливаясь перед каждым кандидатом, чтобы пожать ему правую руку и вложить в левую холодный кусок металла. Я надеялся, что Олдс скажет мне что-нибудь ободряющее, может быть, отметит мои успехи или скажет, что ему понравилось мое присутствие в классе. Вместо этого он посмотрел на меня немигающими глазами и сказал:

– Ты еще не закончил.

Но мы закончили. У меня в руках был заветный значок в виде орла, глобуса и якоря. Когда Олдс перешел к следующему кандидату в строю, я украдкой взглянул – дюймовый в поперечнике и анодированный в черный цвет, он был булавкой, предназначенной для ношения на парадной форме. Это был символ морской пехоты, увековеченный на наклейках на бамперах и бейсболках по всей Америке. С ним я мог вернуться в колледж на выпускной курс. Когда я вернусь в Куантико, то буду уже в звании второго лейтенанта.