Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)

30

В угасающем свете я прислонился к двери «Хамви», ложкой вычерпывая яблочное пюре из пищевого рациона и наблюдая, как две муравья сражаются за упавшую крупинку риса. Я не видел зеркала уже несколько дней, но мои почерневшие руки выглядели не лучше, чем руки истощенных морпехов с впавшими глазами, которые меня окружали.

Вечер был тихим. Мы остановились на поле рядом с узкой проселочной дорогой в окружении каменных стен и живых изгородей, которые больше напоминали Коннектикут, чем центральный Ирак. Я дважды проверил расположение пулеметов взвода и выкопал яму для ночлега в мягкой земле, прежде чем сесть, чтобы поужинать и передохнуть, осмелившись понадеяться, что мы проведем ночь в одном месте, и поле казалось удивительно удобным.

– Сэр, капитан просит всех командиров подойти к его машине! – крикнул Кристесон из кабины «Хамви», где он дежурил у радиостанции и чистил свою винтовку. Спрятав остатки ужина в карман рюкзака, я отправился посмотреть, какие плохие новости собирались разрушить наш вечер.

Когда капитан закончил свой доклад, я вызвал по радио командиров групп:

– Хитмены Два-Один, Два-Два и Два-Три, немедленно прибыть к моему автомобилю! Время сна закончилось!

Возвращаясь через поле, я увидел сержантов Колберта, Патрика и Ловелла, которые собирались у «Хаммера» управления взвода. Они несли карты и винтовки и выглядели так, будто уже знали, что я собирался им сказать. Капот машины можно использовать как удобный стол для карт, поэтому во взводе мы проводили совещания на его десяти квадратных футах пыльного стекловолокна. Они присоединились к ганни Уинну и болтали, когда я подошел.

Колберт улыбнулся и сказал:

– Сэр, мне не нравится выражение ваших глаз.

– Ну да, мы собираемся и выезжаем отсюда в 22:00 по местному времени, чтобы пройти через тот город западнее и устроить засады на противоположной окраине, чтобы перехватить федаинов, движущихся к шоссе № 7.

Спустя неделю, когда нас обстреливали снайперы, стреляли из орудий и минометов, мы собирались определять повестку дня. Как говорят в морской пехоте, мы собирались перенести бой на территорию врага.

– Засады? – Сержант Патрик фыркнул. Очевидно, этот план его не вдохновлял. Всего десять дней назад я слышал, как Патрик предупреждал свою разведгруппу одним из своих бесчисленных южных афоризмов: «Никогда не гладь горящую собаку».

– Да. Мы проедем через город в составе батальона, затем разделимся повзводно и перейдем на свои участки, чтобы занять позиции и следить за передвижениями федаинов. На рассвете мы выйдем и двинемся на север, чтобы присоединиться к остальным. У нас есть шанс здесь поохотиться, а не быть охотниками.

– Я понимаю, сэр, но выдвигаться в темноте по незнакомой местности к месту засады – плохая затея. – Патрик говорил медленно, чтобы подчеркнуть свои слова. – И как нам определять, кто из них федаины, а кто нет? Мы же не можем просто подойти к ним и спросить. Во всяком случае, не там, стоя в одиночестве взводом.

Насчет задачи Патрик оказался прав, но но вопреки тому, что иногда казалось взводу, я не был тем, кто принимал окончательное решение. Это была задача, которую нам поставили, и мы должны были ее выполнять. Наша работа состояла в том, чтобы найти лучший способ ее выполнения, и у нас на все про все было два часа.

Приоритетом ганни Уинна как взводного сержанта была, всегда и в первую очередь, безопасность его людей. Моим приоритетом как командира взвода было выполнение нашей боевой задачи. Конечно, каждый из нас заботился об обеих задачах, но когда вокруг летают пули, одна из целей должна была иметь приоритет. Инструкторы по лидерству, которые наивно утверждают, что эти две задачи могут сосуществовать, никогда не участвовали в перестрелке. Каждый из нас в одиночку, вероятно, стал бы жертвой своих естественных импульсов, однако вместе мы создавали симбиоз, в котором моя агрессивность сочеталась с его мудростью. Итак, началась дискуссия.

В тот вечер, сидя вокруг капота «Хамви», мы пробовали и проверяли различные варианты выполнения задачи в рамках замысла нашего командира. Он мог сказать нам, что делать, но как это выполнять – мы решали сами. Ганни Уинн и командиры разведгрупп последовательно улучшали план, указывая на слабые места и предлагая решения. Это простой факт человеческой природы: люди охотнее идут на риск, когда могут повлиять на свою судьбу. В конце концов, мы согласились, что нашей первой и самой большой проблемой будет проход через город Эль-Муваффакия. Это оказалось пророческим анализом.

Эль-Муваффакия представляла собой средний по размеру городок из трех– и четырехэтажных бетонных зданий, раскинувшийся на западном берегу реки Эль-Гарраф. Ранее днем к мосту приблизился взвод морских пехотинцев на бронетранспортерах LAV. Мы услышали несколько очередей и увидели, как мимо промчался бронетранспортер с раненым морским пехотинцем на борту. Пока мы собирались вокруг карты, планируя свой следующий шаг, с юга раздался гул морпеховской артиллерии, а горизонт на западе замигал и заблестел, когда в Эль-Муваффакии разорвались 155-миллиметровые фугасные снаряды. Вот и все мирные вечера. После того, как мы сбацали план действий, который устраивал всех, командиры групп вернулись на свои позиции, чтобы проинформировать своих людей, а я почистил винтовку и попытался часок поспать.

В темноте гремели артиллерийские взрывы, слашались стрельба и низко летящие самолеты, но я был слишком уставшим, чтобы обращать на это внимание. Свернувшись калачиком на земле под подкладкой от пончо, я проснулся в 21:30 от того, что Кристесон тряс меня за плечо. Поднявшись, я надел снаряжение, проверил связь с группами и выстроил «Хаммеры». Мы шли впереди батальона: сначала сержант Колберт, за ним сержант Эспера, в середине мы с ганни Уинном, а замыкали сержанты Патрик и Ловелл.

*****

Мы медленно двинулись в темноту, ночь была теплой и тихой, через открытые двери задувал ветер. По плану мы должны были переместиться к ближайшей стороне моста по направлению в город и занять позицию для оказания огневой поддержки на северной стороне дороги. Сзади следовал третий взвод, который занимал аналогичную позицию на южной стороне дороги. Как только оба взвода будут готовы прикрыть батальон, он пересекает мост в Эль-Муваффакию, а мы следуем за ним. Это был классический пример передвижения перекатами под огневым прикрытием, тактики, которую морские пехотинцы практиковали в лесах и полях Куантико, Пэрис-Айленда, Кэмп-Пендлтона и Кэмп-Леджена.

Ходили слухи о том, почему мы ранее вечером не выслали пешие группы для доразведки моста. Это было очевидное узкое место, логичное место для засады. Для этого, по-видимому, просто не было времени. Эти опасения развеяли два вертолета «Кобра», пролетевшие перед нами на высоте не более ста футов над дорогой. Летчики сообщили о тепловых сигнатурах, которые могли принадлежать людям, и выпустили пару НУРСов по подозрительным бункерам на том берегу реки. Я держал радиостанцию у каждого уха, но инстинктивно наклонился и потянул за рукоятку затвора своей винтовки, чтобы убедиться, что патрон находится в патроннике. Мы продолжали ехать.

– Добро, мы готовы!

Колберт сообщил по рации, что он находится на месте, у северных подходов к мосту.

– Нет. Я все еще не вижу мост. Продолжайте движение!

Наша задача состояла в том, чтобы обеспечить безопасность моста для перехода через него батальона, а я все еще не мог его разглядеть. Виднелись только редкие деревья слева и несколько глинобитных зданий справа, в пятидесяти метрах от дороги. «Кобры» покружили над нами, и ночь снова стала тихой. В моих очках ночного видения все светилось зеленым и зернистым светом.

– Вас понял, – сообщил Колберт, и мы снова поползли вперед.

Колберта прозвали «Айсменом», потому что он никогда не терял самообладания. Именно поэтому я и поставил его в ту ночь в головной дозор, когда взвод шел впереди батальона, а батальон – впереди почти всего Корпуса морской пехоты. Следующее, что я услышал через наушники, было его предупреждение: «На мосту заграждение!» Голос Колберта был сдержанным, но напряженным, как голос пилота авиакомпании, сообщающего пассажирам о возгорании двигателя. В этот момент я тоже увидел это – нечто, напоминающее мусорный контейнер, заполненный металлоломом, вытащенный на дорогу. По обеим сторонам от него валялись трубы большого диаметра. Объяснение могло быть только одно.

– Назад! Назад, черт возьми, назад! – Страх был почти ощутим, его можно было услышать, ощутить и даже почувствовать на вкус, как монету под языком. Но морские пехотинцы сохраняли спокойствие. Мы оказались зажаты между деревьями слева, зданиями справа, заграждением перед нами и остальной частью батальона, напиравшей на нас сзади.

*****

Мы угодили в засаду. Я знал это и на мгновение задумался, когда начнется стрельба. Я вжал голову и, попытавшись засунуть руки в бронежилет, продолжал держать в руках рацию и винтовку. Морские пехотинцы называют это «позой черепахи».

На мой приказ развернуться Колберт дал лаконичный ответ:

– Понял, будет сделано! – Когда его «Хамви» начал поворачивать влево, к деревьям, он сообщил по рации: – В деревьях люди! – и открыл огонь.

Стрекот его M4 зазвучал отдаленно и металлически, но затем зарычал гранатомет Mk-19, извергая гранаты в деревья быстрой очередью. Другие группы открыли огонь из винтовок, второго Mk-19 и двух пулеметов.50-го калибра. Плотность нашего огня оказалась огромной. Трассирующие пули пролетали по небу, а дульные вспышки автоматических гранатометов ослепляли мои очки, заменяя зеленые контуры на неразличимые белые пятна. Я поднял их на шлем и попытался понять, что происходит.

Страх проходит быстро. Как только началась стрельба, я оказался занят управлением взводом, разговорами по рации и ведением ответного огня. Это было не столько мужество, сколько перегрузка задачами. Поток трассирующих пуль прыгал и рикошетил по дороге по ту сторону моста. Пролетающие пули жужжали и визжали, как в мультфильмах. Вражеский пулеметчик стрелял низко, и его пули искрились, отскакивая от асфальта в наши машины. Удары сотрясали мой «Хамви».

Еще больше вражеского огня сыпалось из-за деревьев. Стрелковое оружие; одиночные выстрелы и короткие очереди. Справа, где-то в лабиринте грязных зданий, я увидел вспышку РПГ. Когда граната взорвалась передо мной, дождь искр запечатлелся в моем поле зрения и оставался там даже после того, как взрыв затих.

Враг слева, справа и прямо перед нами. Этот процесс оценки обстановки занял всего несколько секунд, и по рации я запросил авиационную поддержку. Хотя я сознательно старался сохранять спокойствие и говорить медленно, мой запрос все равно превратился в неразборчивый беспорядочный крик. «Кобры» ответили ревом, получив разрешение атаковать все, что находится на противоположной стороне реки или более чем в двадцати пяти метрах от дороги. Они обрушили на наши головы шквал пулеметного огня, и свист их неуправляемых ракет заглушил далекие голоса в моем ухе, запрашивающих обстановку.

Нужно было выводить взвод из зоны поражения. Стрельба и крики сделали наши радиостанции практически бесполезными, поэтому я бросил винтовку, извлек пистолет и сказал ганни Уинну развернуть машину, а сам вышел, чтобы вывести группы.

– Что?

– Разверни «Хамви» и отходи назад! Я скоро вернусь! – Я редко делал что-либо вопреки его совету, но это был один из тех случаев.

Бессмысленно пригнувшись, поскольку вражеский пулеметный огонь велся на уровне колен, я побежал вперед, к месту, где посреди поворота все еще застыл Колберт. Моей непосредственной заботой было не попасть под огонь своих же людей. Они были сосредоточены на стрельбе и не могли видеть, как я бегу к ним с периферии. Каждая M4 был оснащена лазерным целеуказателем, видимым только через очки ночного видения. Наведи красную точку на цель, и ты будешь попадать в нее каждый раз. Лазерные точки сходились на темных фигурках в деревьях, колебались, когда морские пехотинцы тряслись и гремели в движущихся «Хаммерах», а затем исчезали, когда фигура падала, и они перемещались, чтобы навестись на следующую цель. Это был странно красивый и хорошо поставленный танец.

Время расширялось и сжималось, словно пружина. Я притаился за задним бампером «Хаммера» Колберта, ощущая каждую заклепку на коричневой броне, но абсолютно не помнил, как я туда попал. Над моей головой капрал Хассер стрелял из Mk-19, из дульного среза гранатомета вылетели языки пламени, но оглушительное оружие казалось мне беззвучным. Я выкрикивал команды двум водителям головных машин и пытался избежать попадания под обстрел или наезд, когда стрельбу перебил спокойный голос по радио.

– Вторая группа потеряла человека!

Затем раздался голос ганни Уинна.

– Управление потеряло человека!

Это был кошмар каждого командира. Засада и потери. По иронии судьбы, я вспомнил слова полковника Феррандо, сказанные им на совещании накануне: «Нельзя добровольно идти на войну, а потом жаловаться, что в тебя стреляют».

*****

Перечень основных задач разведки морской пехоты, то есть набор навыков, считающихся жизненно важными для этой работы, занимает целую книгу. Патрулирование, ориентирование, вызов авиаударов, связь, прыжки с парашютом, легководолазная подготовка, стрельба, плавание, управление моторными лодками, рукопашный бой и так далее, – список кажется бесконечным. Медицинская подготовка, как правило, оставалась в тени, а имитированные раненые оживали, как по волшебству, прежде чем они могли серьезно помешать выполнению других задач на учениях. Мне повезло, что у меня был санитар, который не соглашался с этим. Док Брайан был санитаром-десантником специального назначения (SARC)[103]103
  Англ. Special Amphibious Reconnaissance Corpsman (SARC).


[Закрыть], одним из самых высококвалифицированных военных медиков в Вооруженных силах США.

Прибыв во взвод за несколько месяцев до отправки на Ближний Восток, он обучил каждого солдата основам оказания первой медицинской помощи при ранениях и травмах. В Кувейте он скомплектовал аптечки для всего взвода, в которых содержались все необходимые средства для поддержания жизни раненого морского пехотинца – пакеты с физраствором для внутривенного введения, перевязочные материалы и гемостатики QuikClot, химические препараты для блокирования артериальных кровотечений. Он также обучил бойцов взвода изготавливать жгуты, которые нужно было носить на шее, чтобы они были под рукой, и пригрозил избить любого, кто будет пойман без жгута. Последний вклад Дока был не материальным, а тактическим. Он подчеркивал, что задача любого морского пехотинца, раненого в перестрелке, – продолжать стрелять, пока его группа или взвод не окажутся вне опасности. Раненые не могут позволить себе роскошь сдаться. На дороге на окраине Эль-Муваффакии таланты Дока Брайана проявились в полной мере.

Когда началась стрельба, сержант Патрик почувствовал, как его автомобиль задрожал, а его нога резко отклонилась в сторону. Он посмотрел вниз и когда увидел, как из его ботинка хлещет кровь, в силу вступила подготовка Дока. Он затянул жгут вокруг ноги, сообщил своей разведгруппе: «Я ранен в ногу, но я в порядке», – и возобновил огонь. Капрал Стаффорд, радист взвода, сидевший на заднем сиденье штабного «Хамви», пережил похожую ситуацию. Осколок от одной из отрикошетивших пуль от вражеского пулемета вонзился ему в икру и сбил его с ног. Он тоже наложил жгут и вернулся в бой.

*****

Огонь ослабел. Группа Ловелла была последней, кто развернулся. Они задержались в зоне поражения, чтобы обстрелять деревья из пулеметов, пока остальная часть взвода отходила под прикрытие темноты. По приказу батальона Руди помчался с изрешеченным пулями лобовым стеклом и двумя пробитыми шинами, чтобы эвакуировать сержанта Патрика на поле, с которого мы начали выдвижение. Никто за пределами взвода даже не выстрелил.

Я отвёл остальных морских пехотинцев примерно на два километра от моста, и мы развернулись на дороге, чтобы уточнить повреждения, ранения и количество оставшихся боеприпасов. Настроение было мрачным. Несколько вооружённых людей только что остановили батальон морской пехоты, и мы это знали. Я также знал, что из-за тактической ошибки, не доразведав мост, потерял одного из своих лучших морских пехотинцев. Наконец, я опасался, что батальон отдаст повторный приказ продвигаться вперед и снова попытаться войти в Эль-Муваффакию. Танки и бронемашины простаивали в нескольких милях от дороги, пока мы пытались войти в этот город на открытых «Хаммерах». Сидя в кресле где-нибудь в Айове, это могло показаться глупостью, но на темной обочине дороги в Ираке это безумие подтачивало нашу уверенность. Боевая операция превратилась, говоря солдатским языком, в «бардак»[104]104
  В оригинале звучит поярче: goat-fuck (трахать козу). Обычная ситуация или повседневное занятие, которое по необъяснимым причинам превращается в беспорядок, становится неорганизованным, запутанным или совершенно испорченным делом.


[Закрыть].

На связь с уточненными данными вышел мой командир:

– Ждем на месте тридцать минут, пока вертолеты заправляются топливом. Затем подтягиваем танки и бронетранспортеры и снова двигаемся вперед.

Наконец-то!

– Вас понял!

Во время следующего выдвижения к мосту головным пойдет третий взвод, за ним будут следовать два «Хаммера» управления роты, а мой взвод будет замыкающим. Вторая разведгруппа все еще не вернулась с эвакуации сержанта Патрика, поэтому нас было слишком мало, чтобы возглавить наступление. И честно говоря, меня это устраивало.

Я переходил от машины к машине, проверяя повреждения и разговаривая с ребятами. Док Брайан наложил повязку на ногу Стаффорда, который настаивал на том, чтобы остаться с взводом, и Брайан дал свое предварительное согласие. Я подтвердил. Нам понадобится каждый ствол, который у нас есть. Морские пехотинцы чистили и перезаряжали тяжелые пулеметы, меняли батарейки в очках ночного видения и ели. Все молчали. Не было ни веселого переругивания, которое обычно следовало за перестрелкой, ни шуток, ни историй, ни баек. Все произошло слишком близко, и еще не закончилось. Внимание по-прежнему было сосредоточено на боевой задаче.

Сзади раздался характерный лязг гусениц по асфальту, и на своих «Хамви» мы съехали с дороги чтобы пропустить семидесятитонных гигантов. За двумя танками M1A1 «Абрамс» следовали восемь бронемашин LAV-25, каждая из которых была вооружена 25-мм автоматической пушкой «Бушмастер». Для пехотинца работа с танками – это как иметь над головой реактивные самолеты или находиться на дне глубокого окопа. Это просто приятное ощущение. Словно в смущенном изобилии, с востока вновь появились два вертолета «Кобра», прогрохотав над головой без бортовых огней: смертоносные, угрожающие, вселяющие полную уверенность.

Командир головного взвода сообщил по рации, что он выдвигается. Через километр танки и бронемашины сошли с дороги и развернулись в линию вдоль берега реки, направив свои орудия на город. С вспышкой света и оглушительным ревом они выпустили первый залп. Затем еще один, и еще, и еще. Когда танк стреляет из башенного орудия в темноте, вперед выстреливает язык пламени, а за вспышкой и грохотом выстрела быстро следует вспышка и грохот удара. Бронетранспортеры выстреливали очереди из автоматических пушек, звучавшие как разрывающаяся бумага или длинная гортанная отрыжка. Сверху «Кобры» запускали неуправляемые реактивные снаряды «Зуни» и противотанковые ракеты «Хеллфайр». Каждый удар поднимал столб яркого огня. Мы ехали вперед в эту бурю, дым закручивался в дверях, а запах кордита наполнял наши ноздри. Когда взвод подъехал к танкам, они прекратили огонь, и мы двинулись вперед к мосту одни.

*****

Я планировал разместить своих людей на северной стороне, чтобы прикрыть третий взвод, когда он будет переправляться в Эль-Муваффакию. Переправившись, они останутся на месте на другой стороне моста и будут прикрывать нашу переправу. Танки и бронемашины LAV были слишком тяжелыми, чтобы переходить вместе с нами. Я наблюдал через очки, как пять машин третьего взвода осторожно объезжали мусорный контейнер и пересекали узкий бетонный мост, выезжая на улицу у реки. Управление роты последовало за ними. Внезапно штабная машина, буксировавшая прицеп с припасами, резко накренилась и остановилась, как будто собираясь упасть в реку.

– Мы застряли на мосту, – доложил капитан. Учитывая обстановку, голос его звучал спокойно. Два вертолета «Кобра» висели над рекой, обстреливая ракетами переулки на противоположном берегу. Морские пехотинцы из управления роты выбрались из своего «Хамви» и пытались раскачать прицеп, чтобы выдернуть его из дыры в настиле моста. Как и любая другая перестрелка, в которой мы участвовали, эта была типичным примером странной дистанции боевых действий. Третий взвод оказался в ловушке вражеского города, в одиночестве, без возможности получить подкрепление или отступить; управление роты застряло в центре моста, как будто под светом всех прожекторов на сцене; а мы, находясь всего в пятидесяти метрах от них, ничего не могли сделать. Я удерживал взвод на ближней стороне моста, скорее для моральной поддержки, чем для чего-либо еще. В темноте и дыму у нас не было возможности безопасно стрелять рядом с другими морскими пехотинцами, поэтому выдвинув охранение на фланги и тыл, мы наблюдали за развитием событий.

Через час, когда уже начало светать, управление роты сумело освободить прицеп. Они развернулись на мосту и остановились перед нашей позицией. В тусклом сером свете я наблюдал, как «Хаммеры» третьего взвода один за другим выезжали из разрушенного города и переправлялись в безопасное место. Проезжая мимо, морские пехотинцы выглядели как карикатуры: бледные, с темными впавшими глазами. Всю ночь остальная часть батальона оставалась позади нас, не участвуя в бою. Теперь же несколько офицеров штаба бросились вперед и, пока мои морские пехотинцы обеспечивали охранение позиций в полях вдоль дороги, с нетерпением собрались вокруг убитых нами людей. Не веря своим глазам, я наблюдал, как в тусклом свете вспыхивали вспышки фотоаппаратов, а старшие офицеры смеялись и вышагивали вокруг.

Мне удалось сохранять хладнокровие на протяжении почти семи часов непрерывного боя, убивая людей так близко, что слышал их дыхание, эвакуируя своих раненых собратьев, думая, что не доживу до рассвета, – и тут наконец утратил над собой контроль. Бежав по дороге, я был в ярости.

– Что вы делаете, черт возьми?! – заорал я. – Вы, тупые ублюдки! Фотографируете?! Да меня тошнит от вас!

Капитан штаба батальона схватил меня за плечо и велел успокоиться. Я вырвался. Майор Бенелли смотрел на меня с презрением, как будто я поступил некрасиво, испортив празднование победы.

Штаб начал постепенно расходиться; моя вспышка не прошла даром. Я посмотрел на трупы, разбросанные среди деревьев. Шесть или семь молодых людей, таких же, как мы, гладко выбритых и аккуратно одетых в брюки с заутюженными стрелками, рубашки с пуговицами и коричневые мокасины. Их серебряные пряжки на ремнях блестели. Они больше походили на программистов, чем на исламских боевиков. Вокруг тел валялись АК-47, гранатометы и груды гранат.

Один из убитых в смертельной хватке зажал две ручные гранаты, которые он собирался бросить через несколько секунд. Еще один труп стоял почти вертикально, пригвожденный к стволу дерева пулями из пулемета.50-го калибра. Третий боец выглядел так, как будто он умер от тысячи порезов – одна из неуправляемых ракет со стреловидными убойными элементами, выпущенная с «Кобры», отправила тысячи крошечных металлических осколков в каждый сантиметр его тела. Крови не было, только порезы, тонкие как бритва. Мы начали обыскивать их карманы в поисках сведений.

– Черт возьми, эти парни сирийцы!

У каждого из убитых оказался сирийский паспорт с официальной иракской въездной визой. Визы были проштампованы красными чернилами, а даты, места и причины въезда нужно было вписывать от руки. Каждый из погибших въехал в Ирак в первую неделю войны через пограничный пункт на сирийской границе. Причины, указанные в визах, были одинаковыми: джихад.

Я не испытывал радости, глядя на убитых нами людей, не испытывал удовлетворения, чувства победы или достижения. Но я и не был встревожен. Ко мне вернулось почти клиническое безразличие. Эти люди были взрослыми, которые сами решили оказаться здесь; я тоже был взрослым человеком, который по своей воле решил оказаться здесь. Они стреляли в нас и промахивались. Мы стреляли в них и не промахивались. Бой был честным. Тем не менее, я был рад, что мой взвод не находился здесь, чтобы увидеть, что они натворили. Иногда лучше этого не знать.

Когда я уходил, то позади меня раздался крик:

– У нас здесь живой!

Далеко за деревьями на траве лежал стонущий мужчина, одна из его ног была почти оторвана пулеметным огнем. Трава вокруг него была залита кровью. На мгновение морские пехотинцы посмотрели на меня, их взоры метались между моим лицом и пистолетом. Думаю, они думали, что я подойду и выстрелю ему в голову, как хромой лошади или акуле на рыболовном судне. Наконец, полковник Феррандо решил оказать помощь раненому и эвакуировать его, и я почувствовал облегчение. Два морских пехотинца перенесли его на носилках в кузов «Хаммера», и его быстро отвезли по дороге к месту сбора, где мы были накануне вечером.

*****

Я собрал взвод, и мы отошли по шоссе, – крайними, так же как тогда были первыми. Разведгруппы заняли свои места на оборонительных позициях, а ганни Уинн и я отправились на поиски сержанта Патрика. По дороге через поле мы оба молчали, озабоченные выходом из строя одного из наших командиров групп на всю оставшуюся войну, размышляли о глупости той задачи, что едва не стóила нам жизни, и были просто измотаны от огромной перегрузки адреналином. Над горизонтом поднялось Солнце, было прекрасное утро. В солнечном свете сверкала роса на траве, напоминая мне утренние тренировки на спортивных площадках в старшей школе.

Мы обнаружили, что за нашим приближением агрессивно, положив руки на бедра, наблюдает сержант-майор батальона.

– Доброе утро, сержант-майор. Где сержант Патрик?

– Откуда, черт возьми, я знаю?

– Его эвакуировали сюда несколько часов назад после того, как он был ранен. Что с ним случилось?

По сбитому с толку сержант-майору было понятно, что он понятия не имел о ранении Патрика. Он не участвовал в операции предыдущим вечером и был настолько не в курсе дела, что до сих пор не понимал, что происходит. Мы обошли его и продолжили поиски.

На пологом склоне холма мы увидели лежащую под пончо фигуру. Нога Патрика была забинтована, а на руке висела капельница.

– Как дела, Шон? – спросил я.

– Хорошо, сэр. Как дела, ганни? Как взвод?

– Все хорошо. Стаффорд получил осколочное ранение в ногу, но он в порядке. Рад, что ты можешь говорить.

– Вчера вечером вертолет не смог прилететь, поэтому приходится просто ждать здесь. Машина должна отвезти меня в полевой госпиталь.

Я рассказал сержанту Патрику о раненом сирийце.

– Он, вероятно, поедет с тобой. Ты не против?

– Если он не будет ничего вытворять.

– Не думаю, что он в состоянии что-то пытаться сделать.

Подошел заместитель сержанта Патрика. Руди эвакуировал Патрика накануне вечером, а затем вернулся, чтобы возглавить свою группу во время нашей второй попытки перейти мост.

– Черт, брат, плохо выглядишь, – произнес Руди с улыбкой. – Командир батальона всегда говорил, что ты похож на бродягу, и сегодня утром я бы сказал, что он прав.

Мы вчетвером смеялись и шутили, радуясь, что остались живы, и благодарные за то, что увидели Патрика, когда к нам подошел сержант-майор.

– Эй, шутники, убирайтесь отсюда и дайте сержанту Патрику побыть в одиночестве.

Я подумал, что он шутит, и посмотрел на него. Но он был серьезен.

– Валите отсюда, сержант-майор. Вы даже не знали, что он здесь, – произнес я.

– Ну, лейтенант, это неправильно… – Его голос стал потише. Уходя, он выглядел подавленным – вначале его не взяли на операцию, а потом он даже не смог проявить свою власть.

Мы собрали вещи Патрика и сложили в небольшую сумку все, что могло ему понадобиться в госпитале. Бойцы взвода по очереди приходили пожелать ему скорейшего выздоровления и шутить о бесплатной поездке домой, ранах на миллион долларов и прочем. Несмотря на их юмор, я знал, что парни были потрясены. Было тяжело видеть, как пострадал человек, которого все так уважали, и еще тяжелее было прощаться с ним. Громкие слова и шутки были прикрытием для сержанта Патрика, но внутри все страдали. Осторожно мы подняли его носилки на открытый грузовик и уложили его поудобнее – последний акт веры в боевого товарища. Затем мы погрузили сирийца и спустились вниз. Уинн и я помахали емурукой, когда грузовик отъехал, а затем вернулись в взвод.

*****

Морские пехотинцы действовали на автопилоте, мысли их были где-то далеко, а тела заняты чисткой оружия, заменой шин и перезарядкой боеприпасов. Ганни Уинн и я осмотрели наш автомобиль. Пуля пробила рваное отверстие в дверной коробке чуть ниже его сиденья, а другая проделала за моим подголовником дыру, в которую можно было просунуть кулак. Дыры были разбросаны по всему брезенту, одна из них, несомненно, была оставлена осколком, который теперь глубоко застрял в ноге Стаффорда. Я проследил траекторию других пуль, чтобы убедиться, что они не нанесли скрытого ущерба нашему оборудованию, который мог бы проявиться в неподходящий момент. Одна пуля прошла через брезент, затем прошла через коробку с сухим пайком, прежде чем пробить пластик чехла снайперской винтовки и застрять в ее прикладе. Я поднял деформированный кусок свинца и бросил его в нагрудный карман. Может быть, после еще нескольких городов у меня будет достаточно, чтобы сделать свою собственную подкову.

Я ходил по взводу, от машины к машине, посещая каждую группу, чтобы послушать истории, принять просьбы и ответить на вопросы. Работа продолжалась, пока мы разговаривали, и все, казалось, с новым интересом относились к простым удовольствиям: съедали пакет кренделей или снимали защитные костюмы, чтобы почувствовать тепло Солнца на своих плечах. Эван Райт растянулся на траве рядом с «Хаммером» Колберта и смеялся вместе с морскими пехотинцами, которые стояли вокруг него и чистили свои M4.

– Удивлен, что вы все еще с нами, – произнес я.

– Это потому, что я должен был уйти, или меня могли застрелить?

Я рассмеялся.

– И то, и другое.

Но за шутками скрывалось мрачное настроение. После предыдущих перестрелок я видел в молодых морских пехотинцах тихую уверенность, осознание того, что они столкнулись с чудовищем и победили его. Теперь этого не было. Чудовище дало отпор, и хотя никто не погиб, мы заплатили кровью. Более опытные морские пехотинцы высказывались еще громче.

– Сэр, а что было в голове у командиров, отправлявших нас туда без брони, чтобы очистить чертов город? Мы все могли погибнуть… И за что? Мы сидим на том же чертовом поле, на котором были вчера вечером, как будто ничего не произошло, за исключением того, что нас обстреляли и мы потеряли отличного командира!