Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)

Высоко над окружающими полями возвышались остатки иракской зенитной артиллерийской позиции. Огневые точки были заброшены, но мешки с песком и удобное расположение делали это место легко защищаемым. Мы выстроили «Хаммеры» в неровный круг на бетонной площадке и развернули колючую проволоку. Каждый участок дамбы, по которой мы проехали, был взят под прицел пулеметом.50-го калибра, а гранатометы Mk-19 были развернуты на поля, готовые забросать их гранатами. Мы возвышались на тридцать футов[108]108
  Около 9 метров.


[Закрыть] над всем, что нас окружало, защищенные бетонными стенами. Это место было естественной крепостью. Я разложил инфракрасный стробоскопический фонарь и инфракрасную «циркулярку» – если нас атакуют, я просто отмечу наше местоположение и дам возможность самолетам уничтожить все, что находится за его пределами. Морские пехотинцы организовали по очереди дежурство, а я передал по рации в батальон донесение об обстановке[109]109
  Англ. Situation report (SITREP).


[Закрыть].

– Крестный отец, это Хитмен-2. Готовьтесь принять донесение об обстановке.

– Хитмен-2, это Крестный отец. На приеме. Готовы принять.

– Местоположение патрульной базы: Майк Браво 4153 9920. – Я зачитал точные координаты нашего местоположения по карте на случай, если нам понадобится артиллерийская поддержка ночью, а затем перешел к изложению того, что мы узнали за день. Пока радист батальона повторял мне по карте координаты, я размышлял о теплой комнате на электростанции, горячем кофе и морских пехотинцах, обновляющих доску с информацией об обстановке. Я надеялся, что майор Уитмер услышал наш вызов и знает, где мы находимся.

– Крестный отец, мы планируем остаться здесь на ночь. Один пеший патруль с позывным «Хитмен-2-2» будет вести сбор приоритетной развединформации, как указано в задаче. Как понял?

Приоритетная развединформация[110]110
  Англ. Priority information requirements (PIR).


[Закрыть] – это самая важная информация, которую дивизия поручила собрать разведке. Наша включала в себя расположение школ и больниц, проходимость дорог и все, что мы могли выяснить о парке развлечений.

Когда батальон одобрил план действий, я присоединился к ганни Уинну и сержанту Рейесу, чтобы спланировать пеший патруль. Операции, в которых я не мог участвовать лично, всегда были самыми худшими. Отправлять взвод в опасность, когда я ехал с ними, было легко; это была наша работа. В этом было что-то от воинственного товарищества, от ликования над теми, кто заботился о безопасности, избегал риска, пристегивался ремнями безопасности и носил защитные очки – над той культурой, в которой мы выросли. В конце концов, я был бы там, на передовой, в такой же опасности, как и все, а иногда и в бóльшей. Инструктор в Куантико однажды сказал мне, что офицерам платят за то, чтобы они были «сусликами»: когда все здравомыслящие люди зарываются в землю, задача офицера – высунуть голову и посмотреть, что происходит.

Но когда я отправлял своих людей в бой без себя, обоснование операции должно было быть железным. Мой лакмусовый тест был прост: если кто-то погибнет, смогу ли я после войны навестить его родителей и честно объяснить им, почему их сын погиб, работая на меня? На войне люди гибнут, и каждый из нас, служивших в укомплектованной на добровольной основе армии, это принимал. Но смерть не должна быть бессмысленной, боевая задача – ненужной, планирование – некачественным, а вооружение, боевая техника и снаряжение – неподходящим. Поэтому я чувствовал себя немного виноватым, инструктируя Рейеса, зная, что не пойду с ним в пальмовую рощу.

Лунный свет был необычайно ярким, отбрасывая наши тени на землю. Мы разложили карту на капоте «Хамви» и легко читали ее без фонарика. Пока мы обсуждали патрулирование, с поля к востоку от нас раздались выстрелы. Трассеры прочертили деревья. Эван Райт, уютно устроившийся в своем спальном мешке, подпрыгнул на три фута над землей, прежде чем скатиться по капоту «Хамви» Колберта и укрыться за передним колесом. Красные нити тянулись высоко над головой, исчезая в темном небе. К западу от нас, возле Тигра, между деревьями раздались новые выстрелы. Всего за несколько секунд яростная перестрелка окружила нас с трех сторон. Мы инстинктивно пригнулись, хотя, казалось, в нашу позицию пули не летели.

– Боже всемогущий, что это? – Ганни Уинн высказал мысли всех нас.

Мы решили, что это была смесь мести, защиты граждан от мародеров и, вероятно, некоторых правонарушителей, которым просто нравилось стрелять в охваченном беззаконием городе. Перестрелка продолжалась почти час. Иногда она шла непрерывно несколько минут подряд, а затем сменялась напряженной тишиной, когда стрелки, повидимому, перезаряжали оружие или искали новые цели. Затем, неизбежно, стрельба разражалась еще громче, чем раньше, и многие стволы стреляли одновременно. Одна из городских легенд об американской военной подготовке гласит, что наши трассирующие пули красные, а вражеские – зеленые. Никогда не видел зеленых трассеров. Все они были красные, и они были повсюду.

Снова пришло время принимать решение. Я подозревал, что бóльшая часть огня исходила от людей, которые номинально являлись нашими «союзниками» – шииты, добивавшие остатки суннитской партии Баас, и домовладельцы, защищавшиеся от преступников. Я также знал, что они без колебаний застрелят моих морских пехотинцев, если увидят, что группа подозрительно передвигается в темноте. Морские пехотинцы, в свою очередь, застрелят любого, кто будет угрожать им. Это была их обязанность. Я вспомнил совет майора Уитмера: не ввязывайся в бой, который происходит не по твоему выбору, не спеши губить своих морских пехотинцев. Шансы на то, что в этом хаосе что-то будет по нашему выбору, были минимальны, а гарантированные риски перевешивали маловероятные выгоды.

После того как Руди ушел, чтобы проинформировать свою разведгруппу, я посмотрел на Уинна и сказал:

– Я думаю, мы должны отменить патрулирование и оставить всех здесь до рассвета. Это не агрессивность – это глупость.

– Совершенно верно. Не стóит убивать морских пехотинцев ради того, чтобы кто-то не украл телевизор.

В батальоне одобрили изменение планов, и пока вокруг нас гремели автоматы АК-47, я приготовился к дежурству у радиостанции. Теплый ветер разносил по холму запах кордита; вдали, по шоссе к северу от Багдада, мчались фары автомобилей.

Мой командир вызвал меня сразу после полуночи – он обновил наши задачи на следующий день. Мы должны были отметить все тайники с оружием и неразорвавшиеся боеприпасы, чтобы их уничтожила группа разминирования. Кроме того, в батальоне получили сообщения о возможном наличии в нашей зоне ответственности дворца режима. Я скопировал координаты объекта и увидел, что он находится прямо в центре парка развлечений. Нам предстояло определить, используется ли он. Дважды я просил его повторить фразы, заглушаемые стрельбой позади меня. После обновления нашей задачи он перешел ко второму пункту.

– Требую полного объяснения, почему вы отменили ночное патрулирование. Это выставляет нас в очень дурном свете.

В ответ я выставил трубку к стрельбе и нажал кнопку передачи.

*****

Мы начали свой день еще до рассвета. Ближайший тайник с оружием находился прямо под нашими ногами. Внизу холма, недалеко от позиции зенитной батареи, стояли бетонные бункеры, в которых мы насчитали более двенадцати тысяч патронов крупного калибра. На поле за сооружением лежали две зенитные ракеты. Пока я осматривал ракеты в поисках опознавательных знаков, к нам из дома по соседству подошел пожилой мужчина в серой одежде.

Я приложил руку к груди и поздоровался с ним:

– Салам алейкум.

– Алейкум ассалам.

Он начал говорить тираду, плюя и пиная одну из ракет. Тон его арабской речи то поднималась, то опускалась, превращаясь в резкую, гортанную отрывистую речь. Я с надеждой посмотрел на Миша.

– Он говорит, что рад, что вы здесь, и благодарен за освобождение. – Я ожидал такого стандартного ответа Миша и продолжал смотреть на него, ожидая продолжения. – Он также говорит, что у иракцев здесь было оружие для сбивания американских самолетов. Они бросили его около недели назад. Он зол на Саддама за то, что тот причиняет страдания людям, но также зол на армию за то, что у нее нет гордости. Ему стыдно, что они сдались без боя.

– Скажи ему, что нет чести в том, чтобы быть убитым. И спроси о оружии и федаинах в этом районе.

Миш передал мою просьбу, и мужчина начал говорить, указывая на далекую линию деревьев. За его спиной морские пехотинцы начали рассаживаться в «Хаммеры».

– Он говорит, что в той деревне за деревьями есть дом, в котором много ракет. Большие и маленькие ракеты – около двадцати штук. Еще он говорит, что вверх по дороге есть место, где живут федаины. Там есть высокая башня. Рядом с озером.

Деревня с ракетами находилась за пределами нашего района ответственности, поэтому мы не могли проверить эту информацию. Но место с башней у озера напоминало парк развлечений.

По дороге в парк мы проехали через Калат Абдель-Джасади, район, где живут специалисты, которых мы видели накануне днем. Жители снова тепло нас приветствовали. Не обещая удалить боеприпасы, мы попросили показать нам все, что их беспокоит. Я решил, что, по крайней мере, смогу собрать координаты и как можно скорее отправить туда команду по разминированию. Небольшая группа во главе с мужчиной, представившимся как Ибрагим, почти два часа водила нас по городку, показывая все: от ручной гранаты, лежащей в классе, до танка Т-72, брошенного в саду. Мы добросовестно отмечали места нахождения неразорвавшихся бомб, танковых снарядов, гранатометов и непонятных металлических предметов, которые нам идентифицировать не удалось, но трогать мы их не решились. Наконец, когда полуденное Солнце пропитало нас пóтом, люди сказали, что остался только один предмет.

Ибрагим открыл деревянные ворота в высокой стене и провел нас в уединенный двор дома на главной улице района. Моя паранойя сработала, и я разместил морских пехотинцев снаружи стены, у ворот и внутри двора. Если кто-то надеялся устроить нам засаду, ему лучше было иметь хороший план и большую огневую мощь. Но Ибрагим провел нас через двор к безобидно выглядящему куску металла, зарытому носом в землю. Над травой на шесть дюймов торчал зеленый и серебристый плавник.

– Это граната от гранатомета, сэр. Она была выпущена, но не взорвалась, – сказал Колберт, отступая от боеприпаса.

– Выглядит довольно нестабильной, – ответил я. Мне хотелось шептать, как будто громкий шум мог поглотить нас всех в огненном шаре.

– Поправка, сэр: очень нестабильной. Мы не можем просто оставить ее здесь, чтобы саперы занялись ею через неделю или месяц. В этом доме живут дети. Я могу подорвать ее. – Колберт хладнокровно посмотрел на меня.

Я знал, что он может ее подорвать. Я также знал, что для нас это было явно против правил. Мы могли пометить боеприпасы, сосчитать их и сфотографировать, но мы не могли их взрывать. Слишком много морских пехотинцев теряли пальцы и глаза из-за нестабильных взрывчатых веществ. Но это был двор семьи. Половина деревни собралась у ворот, чтобы посмотреть, как американцы творят свое волшебство. На кон была поставлена наша репутация. Не личная гордость – такая незрелость приводила лишь к гибели людей, – а репутация морских пехотинцев США как силы, привносящей добро в жизнь этих людей. Один конкретный акт доброй воли перевешивал тысячу обещаний, встреч и оценочных групп.

– Бери C-4, Колберт, и делай свое дело. И если ты оторвешь себе руку, то, клянусь Богом, я сам отрублю тебе другую, – сказал я.

– Есть, сэр!

Мы собрали растущую толпу за пределами двора, пока сержант Колберт и его группа готовили накладной заряд для взрыва гранаты от РПГ. Он слепил кусок пластичной взрывчатки в диск размером с серебряный доллар и вставил в него детонатор. Взяв заряд C-4 в одну руку, а в другую – тридцатиметровую запальную трубку, Колберт вместе с сержантом Эспера вошли во двор и осторожно подошли к опасной гранате, предварительно затянув ремешки под защитными шлемами и плотно застегнули бронежилеты. Когда они подошли к гранате, то опустились на руки и колени, а затем на живот, медленно проползя вперед, и протягивая за собой детонирующий шнур. Весь взвод замер, когда Колберт засунул заряд в дыру, пробитую гранатой в дерне. Поскольку боеприпас был выпущен, он находился на взводе и мог взорваться в любой момент. Сержант прижал заряд к корпусу гранаты, а затем утрамбовал сверху землю, чтобы усилить эффект взрыва, после чего Колберт и Эспера повторили свой подход в обратном порядке – сначала ползком, затем на коленях, и, наконец, быстро возвращаясь назад к ожидающему взводу.

– Не нужно рубить мне руку, сэр. – Колберт улыбнулся и поджег запал. Морские пехотинцы махнули иракцам, чтобы те присели на корточки.

Колберт тихо ждал, глядя на часы, а затем крикнул:

– Взрыв!

За стеной выстрелил гейзер грязи, обрушив дождь камешков на двор и подняв на улице облако пыли. Местные жители на мгновение прижались к земле, а затем разразились аплодисментами. Сержант Колберт и я вошли во двор, ища разбросанные кусочки взрывчатки C4, которые могли бы свидетельствовать о неполном взрыве. Их не было. Место, где ранее находился боеприпас от РПГ, было отмечено воронкой, а от самой гранаты остались только крошечные кусочки металла.

Ибрагим и хозяин дома подошли к нам.

– Спасибо. Спасибо. Пожалуйста, зайдите к нам и выпейте чаю. Сегодня вы наши гости.

Колберт едва заметно улыбнулся и уступил мне.

– Сэр, у меня есть группа, о которой я должен позаботиться. Вы наш дипломат. – Он вернулся к своим людям, которые теперь «давали пять» иракским мальчишкам, надевшими очки-авиаторы, одолженные у морских пехотинцев.

Я объяснил, что нам нужно посетить другие города и выполнить другие задания. Ибрагим понял и пригласил нас вернуться в Калат Абдель-Джасади в любое время. Выезжая из города, я почувствовал, что мы достигли чего-то бóльшего, чем просто взорвали одну оставшуюся гранату.

36

Настало время для главного события патруля. Надпись «парк развлечений» на карте меня интересовала с тех пор, как я впервые заметил ее несколько дней назад. Большинство американцев ассоциировали Ирак с пустынями и камерами пыток, а не с каруселями и американскими горками. Сообщения о том, что федаины действовали с территории парка и что в том же месте мог находиться один из дворцов Саддама, только подогревали мой интерес. Оставалось шесть часов дневного света, достаточно времени, чтобы ответить на первоначальные запросы батальона и спланировать на эту ночь активные пешие патрули. Но, конечно, план изменился. После того как мы покинули Калат Абдель-Джасади, батальон приказал нам вернуться на электростанцию не позднее конца вечерних навигационных сумерек – настоящей темноты, которая наступает примерно через час после захода Солнца. В сердцах я ударил кулаком по приборной панели, но в ответ по рации спокойно подтвердили приказ. Учитывая время, необходимое для возвращения на базу, на разведку парка развлечений оставалось менее пяти часов.

Спешить было нельзя. Спешить – значит рисковать быть неосторожным и совершить потенциально смертельные ошибки. Мы должны были подойти к этой операции настолько методично, насколько было можно. Учитывая дневной свет и многолюдность района, я решил, что бессмысленно пытаться проникнуть в парк незаметно. Лучше подъехать прямо к нему, выбрать безопасное место и некоторое время понаблюдать за ним, прежде чем решать, что делать дальше.

Парк от дороги отделяло искусственное озеро длиной почти в милю. Чтобы попасть в парк, посетители переходили через бетонный мост, расположенный примерно в середине озера. Поскольку с севера и юга парк развлечений граничил с болотами, а с запада протекал Тигр, он представлял собой своего рода остров, географически и психологически отделенный от Багдада. Над парком возвышалась башня, выглядевшая как уменьшенная и более убогая версия сиэтлской башни «Спейс-Нидл», технического чуда начала 1970-х годов, постепенно приходящего в упадок. Основание башни окружали променады и амфитеатры; над некогда ухоженными кустарниками и пальмами возвышался деревянный каркас американских горок. Все было покрыто пылью коричневого цвета, облупившейся краской и выцветшими фресками с пиратскими персонажами Диснея. Глядя в бинокль, я представлял себе толпы людей и разноцветные воздушные шары, и никак не мог решить, было ли это самое обнадеживающее место, которое я видел в Ираке, или самое унылое. В конце концов, я остановился на последнем.

Взвод распределился вдоль берега озера, осматривая парк с помощью зрительных труб, биноклей и прицелов винтовок. Я планировал вести наблюдение в течение часа. Вместе с ганни Уинном мы как раз обсуждали целесообразность входа в огромный парк силами всего в двадцать два морских пехотинца, когда к нашей позиции подъехал и остановился потрепанный красный «Фольксваген». На него сразу же нацелилось десять винтовок. Я повернулся, чтобы посмотреть, продолжая наш разговор.

– Это необитаемый остров. Они могут отрезать нас, и мы должны быть к этому готовы, – произнес Уинн. Он не был против входа в парк, просто хотел убедиться, что все продумано заранее.

– А как насчет того, чтобы разместить на башне снайперскую команду? – спросил я. – Они могли бы наблюдать за нами повсюду и координировать поддержку с воздуха.

– Плохая идея, сэр. Там они будут уязвимы, и нам придется высадить одну из разведгрупп только для того, чтобы обеспечить безопасность у основания башни. Тогда нас останется пятнадцать человек. Нет, лучше держаться вместе.

Я не собирался противоречить Уинну в вопросах снайперской тактики. Перед каждым боевым выходом я выдвигал дюжину идей, а он отвергал одиннадцать из них. Затем он предлагал дюжину улучшений, и теперь уже я отвергал одиннадцать. Такой процесс отбора помогал нам придумывать наилучший план.

– Сэр, ганни, лучше подойдите сюда, – позвал доктор Брайан со своего места рядом с машиной.

На водительском сиденье сидела женщина средних лет, беспомощно махая обеими руками через окно. За ней я увидел мужчину, бесстрастно сидящего на заднем сиденье. Я подошел к машине и почувствовал запах инфекции.

На переднем пассажирском сиденье полулежала девочка-подросток, лет тринадцати. Ее нога была в гипсе. Она стоически, почти застенчиво, улыбалась, но ее губы дрожали, а в глазах светилась боль. Миш сказал, что ее зовут Сухар, более недели назад она была ранена взрывом бомбы. Иракские врачи наложили ей гипс на ногу, но дальнейшего лечения она не получала. Ее родители надеялись пройти через американские контрольно-пропускные пункты, чтобы найти больницу, но увидев нас на обочине дороги, решили остановиться.

Я посмотрел на часы. До возвращения на электростанцию оставалось четыре часа.

– Док, у вас есть пятнадцать минут, – сказал я.

Брайан извлек свою сумку с медикаментами, разрезал гипс и снял его с ее ноги. Сухар закричала. Плоть с ноги отслаивалась полосками, под ней были видны сломанные кости. Из отверстий в коже сочился зеленый и желтый гной, запах которого почти сбил меня с ног. Когда гипс был снят, Сухар зарыдала так, что ее тело сотрясалось от рыданий.

Я опустилась на колено в пыли рядом с ее матерью.

– Миш, пожалуйста, спроси ее имя.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Мариан.

– Мариан, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь Сухар.

Родители наблюдали за работой Дока, а я наблюдал за ними. Я не мог понять их эмоционального состояния. Их ребенок был тяжело ранен, вероятно, американцами, но ее жизнь зависела от милосердия других американцев. Они должны были нас ненавидеть. Если бы ситуация была обратной, и если бы я был тем отцом, наблюдающим за страданиями своей дочери, я бы планировал смерть людей, которые причинили ей вред.

У меня вырвалось проклятие. Наша задача заключалась в разведке парка развлечений, мои командиры не одобрили бы, если бы мы отвлеклись, чтобы помочь этой девочке. Накануне вечером я отклонил личные просьбы жителей деревни защитить их от воров, и когда вокруг нас разразилась стрельба, это решение оказалось правильным. С Сухар я столкнулся с похожим выбором: придерживаться исходной задачи, надеясь, что мы служим высшему благу, или отвлечься на прочие дела. Само понятие «высшее благо» таяло в фантазии. Все, что мы знали, – это то, что мы видели. На тренировках это был бы очевидный сценарий – отправить девушку прочь и сосредоточиться на выполнении поставленной задачи. Но последний месяц не был тренировкой.

Родители Сухар с достоинством наблюдали, как доктор Брайан мыл и прощупывал их маленькую девочку. Когда он взглянул на меня, я спросил о новостях.

– Эта инфекция ее убьет. Она в шаге от септического шока. Сэр, мы должны отвезти ее в больницу! – Док отвернулся от машины и тихо сказал: – Я понимаю, что вам приходится делать выбор между жизнью и смертью, но вы должны знать, что без лечения у нее нет шансов.

Я вызвал батальон и попросил связать меня с доктором Обином. Брайан взял трубку и передал информацию о ранениях Сухар. Мы ждали, пока Обин проверял, какие ресурсы доступны в Багдаде.

Я старался изо всех сил не высказывать горечи.

– Ресурсы в Багдаде? А как насчет всей чертовой Армии США? Им лучше дать нам что-нибудь!

Наконец Обин вышел на связь.

– Хитмен-2, в Ираке пока нет американских медицинских пунктов для гражданских лиц. У нас есть несколько иракских больниц, но ни в одной из них нет необходимых материалов. Сделайте все возможное, чтобы выиграть время, чтобы ее родители могли найти другой источник помощи.

Я был в ярости. Обин был хорошим человеком. Он десятки раз доказывал свою смелость и преданность делу в Калат-Сикаре, и я знал, что эта ситуация возмущала его не меньше, чем нас. Он сделал все, что мог. Я поблагодарил его и повернулся к доктору Брайану, спрашивая о возможных вариантах.

– Я могу промыть и продезинфицировать ее рану, затем ввести антибиотики и проверить, нет ли инфекции… на данный момент. Могу сделать ей чистую перевязку. Потом дадим ее родителям запас повязок и антибиотиков, а также инструкции по их применению. Но без надлежащего ухода инфекция перейдет в системную форму. Она умрет.

– Сделайте все, что в ваших силах, доктор. Дайте им все, что можете, не ставя под угрозу безопасность взвода. Дайте мне знать, когда закончите.

Я отошел, чтобы присесть в пыли рядом с сержантом Уинном.

– Ты можешь в это поверить? Мы должны быть здесь властью, а мы даже не можем найти врача для девочки-подростка, – высказался я.

Уинн предложил дать родителям указания, как добраться до штаба 1-й полковой тактической группы. Мы знали его точное местонахождение, и там должны были быть лучшие препараты и оборудование, чем у нас. Я согласился и наклонился над капотом, чтобы четкими печатными буквами написать записку:

ЭТА ДЕВУШКА, СУХАР, БЫЛА РАНЕНА АМЕРИКАНСКОЙ БОМБОЙ. МЫ ОКАЗАЛИ ЕЙ ЛУЧШУЮ МЕДИЦИНСКУЮ ПОМОЩЬ И ОТПРАВИЛИ ЕЕ СЕМЬЮ ДЛЯ ДАЛЬНЕЙШЕГО ЛЕЧЕНИЯ В ШТАБ «ИНЧХОН». ПРОСЬБА ОКАЗАТЬ ИМ ВСЮ ВОЗМОЖНУЮ ПОМОЩЬ. СЕМПЕР ФИ. БРАВО-2, 1-Й РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ БАТАЛЬОН, КООРДИНАТЫ: MC 3937 0063, ВРЕМЯ 1130Z 14 АПРЕЛЯ 2004 Г., 1-Й ЛЕЙТЕНАНТ Н. ФИК, КМП США.

Миш передал записку родителям Сухара вместе с указаниями, как добраться до «Инчхона», позывного ПТГ-1. Когда Док закончил очистку и перевязку раны, мы смотрели, как «Фольксваген» мчится по дороге в сторону Багдада.

– Если их не убьют на контрольно-пропускном пункте, то в «Инчхоне» над ними, скорее всего, просто посмеются, – сказал Брайан, сплюнув в пыль с отвращением, которое я разделял.

*****

К тому времени, когда мы медленно перебрались через мост в парк развлечений, было уже далеко под вечер. Уход за Сухар стóил нам двух часов. На стометровом участке через озеро взвод переключился в боевой режим. Нежность уступила место агрессии. В конце моста мы повернули направо и медленно двинулись против часовой стрелки по заброшенным пешеходным дорожкам и парковкам. Как и во всем Багдаде, мародёры опередили нас. Повсюду валялось битое стекло и случайные куски мебели, брошенные ворами на полпути. Несообразность была сюрреалистичной: «Хаммеры» проезжали мимо карусели, а морские пехотинцы тыкали винтовками в ее сиденья, чтобы убедиться, что они пусты. Всё было пусто. Парк был не просто пуст, а явно заброшен. На петлях качались двери, ветром разносился бумажный мусор. Все напоминало пустую съемочную площадку Голливуда. Часть меня, еще не затронутая войной, хотела сесть за один из пикниковых столов и почитать на солнышке.

Взвод прыгал по парку, группы поочередно прикрывали друг друга и выбивали двери, обыскивая здания. Мы нашли кинотеатр, закусочную и административные офисы, но никаких следов федаинов. Солнце быстро садилось, и я подгонял морских пехотинцев. Мне хотелось добраться до северной оконечности парка, где на моей карте было отмечено большое здание, которое нам указали как «предполагаемый дворец режима». Мы подошли к нему более осторожно, чем к другим сооружениям, но повторили тот же порядок действий: две группы остались в охранении, а остальные две группы вошли внутрь. Здание было одноэтажным и раскинулось вдоль берега озера.

Я последовал за сержантом Эспера через дверь в большую комнату. Морпехи передвигались колонной, перебегая вдоль стен с винтовками на уровне глаз. Моим оружием была цифровая камера. В углу рядом с длинным деревянным баром стояло пианино. Стеклянные шкафы были опустошены, под ногами хрустели осколки стекла. Мы прошли через бальный зал с инкрустированным полом и разбитыми люстрами. Декоративные потолочные панели скрывали встроенное освещение, а целые окна выходили на бассейн во дворе. Тактические фонари, установленные на винтовках, прорезали тени лучами света. Пройдя по коридору, мы открыли дверь. Комната была заполнена огромной кроватью и большой ванной. Соседняя комната имела такую же планировку.

«Дворец» оказался отелем. Он был роскошным, более роскошным, чем все, что мы видели в Ираке, но, безусловно, не являлся одной из резиденций Саддама. Парк развлечений был местом воскресного отдыха для чиновников средней руки из партии Баас. Этот вывод делал присутствие федаинов еще более вероятным. Я сделал дюжину фотографий, чтобы передать их офицеру разведки батальона, прежде чем продолжить прочесывание парка.

Мы двинулись на юг вдоль Тигра. Там было меньше зданий, только тенистое поле, заставленное столами для пикника, и живописная аллея с видом на реку. Мы грохотали по тротуару, скребя по скамейкам и богато украшенным перилам. Я посмотрел направо и почувствовал в груди холодный прилив адреналина – грязевые отмели у края реки покрывали бункеры и окопы. Вдоль берега стояли бронетранспортеры, большие генераторы и зенитные орудия. Стволы четырех пулеметов были одновременно развернуты и опущены, чтобы целиться в укрепления под нами. В бинокль я не увидел ни единого движения.

Поскольку все позиции выглядели заброшенными, я разделил взвод пополам, чтобы сэкономить время. Уинн повел две группы вниз по склону, чтобы осмотреть бункеры вдоль реки, а я с группой сержанта Ловелла остался, чтобы проверить другое здание. Это был трейлер, похожий на передвижной дом, который стоял отдельно от остальной части парка. Выглядел он явно неуместно. Ловелл открыл дверь плечом, и мы вошли в единственное помещение. На полу валялись бумаги, но сначала я этого почти не заметил. Я уставился на карты, висевшие на всех стенах. Это были иракские карты улиц Багдада с орлом – гербом режима – на каждом листе, и я их узнал сразу. Они были похожи на карты, которые я изучал в тактическом разведцентре. На листах красным карандашом было нанесено большинство американских позиций в Багдаде. Они были устаревшими, но всего на несколько дней.

– Черт возьми, Ловелл, посмотри. Они знают все наши позиции!

– Да, и эти картотечные ящики заполнены еще бóльшим количеством бумаг. – Он открыл ящик ногой, и из него высыпались стопки карт и бумаг. – Похоже, мы нашли штаб-квартиру федаинов.

Мы собрали большие пачки бумаг, чтобы передать их в разведывательный отдел, уделяя приоритетное внимание картам с пометками и личным документам – удостоверениям личности, боевым приказам и всему, что мы могли понять, не зная арабского языка. Группа Ловелла сложила остальные бумаги на тротуаре возле трейлера и облила стопку бензином из запасной канистры. Бумаги быстро загорелись, и пепельные хлопья разлетелись по всей территории для пикника. Я связался по рации с ганни Уинном, чтобы сообщить ему, что мы развели костер.

– Здесь тоже много всего – противогазы, шприц-тюбики атропина, сапоги и перчатки от защитных костюмов. Похоже, они готовились к химической атаке. Но признаков жизни нет.

Когда морские пехотинцы вернулись к «Хаммерам», они принесли с собой иракские армейские радиостанции и два комплекта очков ночного видения. По сравнению с нашими, очки были устаревшего образца и гораздо более примитивными, с надписями кириллицей, выбитыми на металле. Мы слышали обвинения министра обороны в том, что Сирия экспортировала средства ночного видения для иракской армии в первую неделю войны, и нам было интересно, не нашли ли мы доказательства, подтверждающие его утверждения. Я спрятал оборудование вместе с картами, с нетерпением ожидая разбора проведенного разведвыхода.

Мы мчались наперегонки с дневным светом и продолжали двигаться на юг, к дальнему краю парка развлечений. Я вызвал батальон, чтобы сообщить о нашем местоположении, и получил резкое напоминание о запланированном времени возвращения – не позднее окончания предвечерних навигационных сумерек, менее чем через два часа. Мне хотелось закончить осмотр парка, прежде чем возвращаться на электростанцию, и я надеялся, что в южной части будет меньше зданий, которые нужно будет обыскивать. Морские пехотинцы шли рядом с «Хаммерами», обыскивая сараи и пустые офисы. Так мы добрались до последних ста метров до южной границы парка.

Поднимаясь на небольшой холм по асфальтированной дорожке, предназначенной для гольф-каров, я увидел сквозь деревья ряд складов. Они были невысокими, без окон, с запертыми на замок дверями. Мы не могли их обыскать и успеть вернуться на электростанцию вовремя, поэтому я вызвал батальон и попросил продлить время возвращения на час, чтобы завершить обыск. Мне отказали, и мы проехали мимо, надеясь, что они пустые или, возможно, заполнены газонокосилками и другим оборудованием для обслуживания парка развлечений. Я сфотографировал снаружи склады и отметил их местоположение в журнале патрулирования, добавив, что мы не обыскивали их из-за нехватки времени.

За пятнадцать минут до наступления темноты я запросил разрешение вернуться на позиции своих войск. Медленно проехав через ворота, мы остановились у склада роты «Браво». Пока взвод начал варить кофе и чистить оружие, командиры групп и я отправились в ТРЦ для подведения итогов, таща с собой все, что нам удалось собрать за последние два дня. Расставив стулья вокруг стола в ярко освещенной комнате, мы забрали из холодильника в углу холодную «Колу». После тридцати шести часов постоянной готовности мне нужен был кофеин. Я подытожил информацию, собранную взводом, и каждый командир группы подробно доложил о деталях, относящихся к его разведгруппе. Офицер, проводивший разбор боевого выхода, лихорадочно делал записи, пока мы излагали результаты двух дней непрерывного наблюдения. Несмотря на карты, фотографии отеля и очки ночного видения, определяющей чертой патруля стала наша неспособность обыскать склады.