Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)

34

Центр города. После трех недель, проведенных в ожидании города, мы въехали в Багдад ранним утром следующего дня, 10-го апреля. Взвод вернулся из Баакубы в расположение штаба дивизии около полуночи. Пока мы почти до рассвета прождали в очереди за бензином, аль-Хирзги спал на заднем сиденье «Хамви». Я осторожно разбудил его и сказал, что пора ехать.

Склад, стоявший рядом с заправочными колонками, использовался военной полицией для содержания иракских заключенных. У двери за столом сидел сержант. На поясе у него висели пистолет, наручники, дубинка и баллончик с перцовым спреем.

– Лейтенант Фик, первый разведывательный. Мы подобрали этого парня недалеко от Баакубы несколько часов назад. Его зовут Ахмед аль-Хирзги.

Сержант вскочил.

– Боже, сэр, это пленный? Я думал, он ваш переводчик или что-то в этом роде! – Его рука потянулась к пистолету.

– Расслабьтесь. Он пробыл со мной всю ночь.

Два морпеха вышли из тени и схватили аль-Хирзги за руки. Когда они вели его по темному коридору в склад, он оглянулся на меня.

– Салам алейкум, Ахмед. Надеюсь, ты найдешь своих дочерей.

*****

Когда мы пересекали понтонный мост через реку Дияла, Багдад дымился. Грязно-коричневая речная вода лениво течет между берегами, часто высотой тридцать или сорок футов[107]107
  От 9 до 12 метров.


[Закрыть]. Ни один мост, достаточно большой для наших машин, не уцелел в боях, поэтому армейские резервисты развернули мобильный мост, который мы пересекали медленно, по одному.

Из нефтеперерабатывающего завода у реки валил маслянистый дым, со всех концов города поднимались другие черные столбы. Мы ехали через смесь войны и мира. Вдали гремели гранатометы Mk-19, а на берегу реки, под пристальным взглядом мальчика, в грязи валялось стадо буйволов. Он помахал нам рукой, когда мы проезжали мимо. Рядом с ним, на дороге, на Солнце гнили три трупа в зеленой форме иракской армии. Женщины несли воду из реки в пластиковых кувшинах на головах, и одна из них остановилась, чтобы отдохнуть, положив кувшин на корпус брошенного танка Т-72.

От реки отходила земляная дамба. Она отделяла канал от поля, заваленного бытовым мусором и разбитыми автомобилями. Мы ехали по ней, чтобы избежать канав со сточными водами, тянувшихся по обеим сторонам. Трущобные жилые кварталы чередовались с пальмовыми рощами, придавая этому месту пригородный вид, хотя бетонные высотки Багдада находились всего в миле отсюда. В своей грубой простоте и однообразии архитектура напоминала сталинскую, но вместо серого цвета все было коричневым.

Люди смотрели, как мы проезжали. Большинство махали руками и приветствовали нас; другие занимались повседневными делами своей тяжелой жизни, как будто морские пехотинцы в их районе были просто еще одним проявлением силы со стороны еще одной власти, им неподконтрольной. Мимо нас проехали четверо мальчишек, сидящих высоко на ослиной повозке, направляясь в противоположном направлении по дамбе. Они сидели на куче награбленного имущества – мебели, телевизоров, автомобильных шин и ведер с латунными гильзами. В переулке еще один мальчик вел осла, тянущего по пыли водный мотоцикл.

К тому времени, когда мы спустились с дамбы на асфальтированную магистраль, ведущую вглубь города, взвод расслабился. Багдад не был еще одним Сталинградом, даже не был Эн-Насирией, только побольше. Похоже, боевые действия действительно закончились. Вдали раздавались выстрелы, боевые вертолеты низко пролетали над крышами, но жизнь вокруг нас текла как обычно. Продавцы овощей и фруктов торговали продуктами с открытых прилавков. Мужчины в куффиях сидели в открытых кафе, пили чай из маленьких стаканов. Другие мужчины курили и перебирали четки, не отрывая от нас взгляда, когда мы проезжали мимо. Мы плыли по потоку машин, объезжая круговые развязки и останавливаясь на светофорах, борясь за место с грузовиками, автобусами и такси. Еще день назад я бы пришел в ярость от такого скопления людей. Но в очередной раз человеческий разум продемонстрировал свое стремление к равновесию, и страх перед засадой заменило разочарование от пробок.

Нашим пунктом назначения был Саддам-Сити, раскинувшийся шиитский трущобный район в северной части Багдада. Нам сообщили, что де-факто мэром этого района был священнослужитель по имени Моктада ас-Садр. Мы никогда не слышали о нем и не особо интересовались этим. В конце концов, шииты должны были быть нашими друзьями, однако впервые я усомнился в этом предположении по дороге в Багдад. Стены, неделю назад украшенные изображениями Саддама Хусейна, были испорчены. Подобно римской практике damnatio memoriae (осуждение памяти), все следы бывшего диктатора были уничтожены. Плакаты были разорваны, фрески закрашены, а статуи свергнуты. Казалось, что бóльшая часть Ирака с нетерпением ждала появления символов, которые будут представлять новый режим.

Но в Саддам-Сити не было вакуума власти. Менее чем через сутки после падения старого режима почти все вертикальные поверхности вдоль дорог покрыли изображения бородатых священнослужителей в тюрбанах. Санкционированное США damnatio memoriae началось немедленно и способствовало переменам. Американцы с помпой объявили о переименовании международного аэропорта Саддама в международный аэропорт Багдада и о переименовании Саддам-Сити в Садр-Сити. Смысл последнего изменения был нам не понятен.

– Этот парень вернется, и нас всех уничтожит, сэр, – сказала мне Эспера. – Мы только что выдали этому ублюдку золотой ключ. Сравните его дерьмовый район с остальной частью Багдада. Любой, кто не верит, что шииты хотят мести, должен провести некоторое время вне своего кондиционированного офиса.

*****

Мы радовались нашему новому дому. На боковой стене здания было написано по-английски: «ИРАКСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТАБАЧНАЯ КОМПАНИЯ». На территории фабрики находились высокая офисная башня и четыре склада. Огонь охватил все склады, кроме одного, выделяя облака тошнотворного сладкого дыма, когда горели тысячи тюков табака и миллионы сигарет. После трех недель курения и жевания табака из-за стресса морпехи обыскивали единственный оставшийся склад, с радостью складывая коробки сигарет в кузов «Хаммеров».

Комплекс был окружен бетонной стеной, увенчанной колючей проволокой. Внутри стены росли деревья и находился небольшой сад. Парковки были недавно заасфальтированы, а лужайку перед офисным зданием украшал трехярусный бетонный фонтан. Табачной компанией управляли сыновья Саддама, что объясняло ее процветание в море отчаяния третьего мира. Внутри стены, в упорядоченном лагере, находились сотни морских пехотинцев; за стеной, в анархичном городе, находилось пять миллионов иракцев, и единственным человеческим взаимодействием через этот барьер были снайперы «морских котиков» ВМС, засевших на крыше офисного здания, у которых был приказ стрелять в любого иракца с оружием. На протяжении всего дня и ночью они стреляли каждые несколько минут.

На следующий день мы должны были начать патрулирование Садр-Сити. В огромном помещении, где батальон разбил свой центр боевого управления, я развернул на бетонном полу свою новую карту Багдада. Город простирался на четыреста квадратных километров, а его население составляло более пяти миллионов человек. Он был больше Чикаго, Бостона, Атланты или Далласа. Синим маркером я аккуратно обвел зону ответственности батальона. Она охватывала двадцать кварталов на северной стороне Тигра, самую густонаселенную часть города. Зоны ответственности других подразделений примыкали к нашей, так что казалось, будто весь Багдад был разбит на удобные для управления участки.

Поскольку в Багдаде сходилась бóльшая часть соединений и частей армии и морской пехоты, в городе будет сосредоточено много сил США. Если каждое небольшое подразделение возьмет под контроль свой район и будет постоянно присутствовать в нем, мы сможем многого добиться. Я представлял себе встречу с городским советом, возможно, чаепитие со старейшинами и автономию в решении их самых насущных проблем. Судя по тому, что мы уже видели, я подозревал, что деньги, свежая вода и медикаменты будут иметь большое значение для демонстрации доброй воли. Однако ключевым моментом было постоянство. Мы должны были развивать личные отношения и выполнять свои обещания; мы должны были день за днем находиться в одних и тех же местах, изучая распорядок дня, запоминая имена и лица и научившись чувствовать, когда что-то не так. Когда я наконец сложил карту и покинул ЦБУ, то почувствовал новый прилив уверенности и целеустремленности. Ночь была теплой. Когда я залез в спальный мешок на тротуаре, за стеной разразилась перестрелка. Трассирующие пули летели по темному небу, и я гадал, где они приземлятся.

*****

На следующее утро наш патруль был отменен – этим днем нам предстояло покинуть табачную фабрику и отправиться в другую часть города. Зона ответственности 1-го разведывательного батальона уже изменилась, и моя вера в послевоенное планирование немного пошатнулась. Я объяснил себе, что это была гигантская операция и что потребуется короткий период адаптации, пока все подразделения займут свои места. Но уже через два дня после окончания боевых действий город захватили мародёры и преступники. Американские патрули поддерживали неустойчивый мир на протяжении дня, но к закату морские пехотинцы получали приказ возвращаться на базы. Ночью по Багдаду прокатывалась волна мести, а перестрелки охватывали целые кварталы. Вмешиваться нам запретили. Многие командиры морской пехоты были единодушны в том, что месть приведет к естественному равновесию, однако вместо этого она, казалось, порождала еще бóльшую месть. И с каждым днем анархии исчезала и без того ограниченная доброжелательность по отношению к американцам. Я проинформировал взвод о нашем предстоящем уходе с табачной фабрики и уже видел сомнение в их глазах.

*****

Мы ехали на север от Багдада к нашему новому штабу, расположенному в детской больнице в нескольких километрах от города. Южные полосы шоссе были заблокированы пробками. Толпы ликующих людей весело возвращались домой после того, как несколько недель назад бежали из Багдада, спасаясь от бомбардировок. Иракцы махали руками с кузовов самосвалов и крыш автомобилей. Морские пехотинцы отвечали им гудками и маханием рук. Я был поражен огромными размерами города и количеством людей.

– Можете себе представить, что было бы, если бы эти люди действительно решили сражаться с нами? – спросил я.

– Подожди несколько месяцев, пока мы не оправдаем их ожиданий, и они действительно решат сражаться, – мрачно ответил ганни Уинн.

К детской больнице мы подъехали через несколько минут после полудня. Как и большинство объектов в Ираке, независимо от их назначения, выглядела она как военный объект. Ворота на посту охраны открывались на длинную, усаженную деревьями дорогу, ведущую к полудюжине побеленных зданий. На песчаной насыпи, насыпанной вокруг комплекса, тут и там виднелись сторожевые вышки. Каждая рота разместилась в отдельном здании с палатами для пациентов, а штаб батальона обосновался в бывших административных помещениях больницы. Все здание было разграблено. В каждой комнате пол покрывали разбитые бутылки, шприцы и груды бумаг. Мебели не осталось, даже светильники и выключатели были сорваны со стен. Я сел пообедать с взводом.

– Итак, сэр, как вы думаете, что будет дальше? – спросил Джекс, но говорил он от имени всех, и все глаза устремились на меня. Сидеть и разговаривать с взводом было моим любимым времяпрепровождением в Ираке. Иногда я придумывал новые темы для разговора только потому, что не хотел, чтобы беседа заканчивалась.

– Слишком рано говорить, но скажу вам, на что надеюсь я, – таков был мой ответ. – Я надеюсь, что мы перестанем перемещаться и нам будет назначен участок ответственности, который мы будем патрулировать день за днем. Этим людям сейчас плевать на демократию; им нужна чистая вода, им нужно знать, что их не застрелят посреди ночи. Люди ставят свои деньги на лошадь, которая выглядит как победитель. Мы должны убедить их, что мы и есть победители.

– Но каковы шансы, что это произойдет, сэр? – спросил капрал Чаффин, чистя винтовку, уложенную на коленях. – Готов поспорить, что мы будем продолжать перемещаться, давать обещания, которые не сможем выполнить, и тогда нормальные люди начнут видеть в нас оккупантов, а не освободителей. – Чаффин был светлокожим, с рыжеватыми волосами, но когда он заговорил, его лицо потемнело. – Скоро никто не захочет, чтобы мы здесь находились, и тогда чертовы либералы дома начнут ныть, и вскоре мы окажемся во Вьетнаме. Только вместо того, чтобы читать об этом в книге, мы будем этим жить.

– Думаю, я более оптимистичен, – возразил я. – Это не Вьетнам – те, с кем мы воюем, не имеют поддержки со стороны сверхдержавы, у них нет убежищ по соседству.

– Сэр, я воспользуюсь вашим правом на шутку, – прервал его Эспера. – При всем уважении, думаю, вы ошибаетесь. – Он наклонился ближе и ткнул тонкой сигарой. – Партизанские войны не ведутся из убежищ при поддержке стран-спонсоров, все это политическая чушь. Они ведутся в головах. – Он постучал сигарой по виску. – Если эти люди сами не хотят для себя того, чего хотим для них мы, то это будет Вьетнам. Мы задействуем нашу гордость и наш авторитет, а потом будем продолжать выбрасывать деньги и людей в бездну, даже когда все остальные поймут, что мы в заднице. Мы уйдем, и Ирак станет еще хуже, чем та дыра, которой он был месяц назад, когда мы выбили дверь.

– И кто же доставит нам больше всего проблем? – спросил я.

– Парни нашего возраста, – ответил Эспера. – Они нас ненавидят. Они хотят нас убить. Я вижу это по их глазам.

Я согласился с ним. В первую неделю войны в том, как нас принимали, прослеживались четкие тенденции. Все, кому было меньше восемнадцати, были рады нас видеть; женщины нас приветствовали все; пожилые мужчины, старше пятидесяти пяти лет, показывали нам большой палец вверх. Но молодые мужчины, парни в возрасте от двадцати до тридцати лет, смотрели на нас молча.

– Почему так, Эспера? – спросил я. Чтобы оценить мотивацию людей на улице, мои шестнадцать лет обучения в школе значили не больше, чем две недели работы коллектором в Лос-Анджелесе, и я это знал.

– Черт, сэр, мы их кастрировали. Отрезали им яйца и подняли их, чтобы это видели их жены и дети. Мы сделали для них то, что они знают, что должны были сделать сами.

– Но у них было двенадцать лет, чтобы это сделать.

– Не будьте со мной таким академичным, сэр. Я объясняю, почему они так себя чувствуют. Я не говорю, что они правы.

В разговор вступил Колберт. Он лежал на спине на бетонном полу и чистил зубной щеткой гранаты для M203. – А как насчет того, что молодые парни больше всех потеряют с падением старого режима? У них была власть, а теперь они ее потеряют.

– Конечно, умники по телевизору так и скажут. Но они ошибаются, – подытожил Эспера, тыкая сигарой при каждом слове. – Вы думаете, что все массовые захоронения полны маленьких детей и стариков? Эти молодые парни пострадали от режима не меньше всех остальных. Саддам был убийцей, не делавшим различий. Дети, старики, женщины. Он убил мужей своих собственных дочерей.

Морские пехотинцы замолчали. Единственным звуком было шуршание зубной щетки Колберта, которая скользила по гранате.

*****

На следующее утро мы совершили третью передислокацию за четыре дня, отправившись на северо-запад к электростанции Менин-эль-Кудс недалеко от Тигра. Ее трансформаторы и склады находились на возделанных полях в паре миль от главной автомагистрали к северу от Багдада. Сразу за въездными воротами стояла бронзовая статуя Саддама Хусейна в галстуке и фетровой шляпе, державшим над головой винтовку. Кто-то из предыдущих посетителей оставил на его голове кучу экскрементов. Наша задача там была двоякой: мы должны были обеспечить безопасность электростанции, пока рабочие устраняли последствия многолетнего запустения, и использовать ее в качестве базы для патрулирования северовосточной части Багдада. Услышав дважды за два дня похожие замыслы, я придержал свои сомнения при себе.

Рота «Браво» разместилась в складе на окраине комплекса. В результате обстрела был поврежден нефтяной резервуар, и на земле снаружи образовалась липкая нефтяная пленка. Она прилипала к нашим шинам и подошвам ботинок. От запаха у меня кружилась голова. Внутри склада был грузовой бокс, а наверху – зал с офисами, который мы превратили в спальные помещения. Лучшей особенностью этого мрачного здания был гравитационный насос с ледяной водой, который позволил нам впервые более чем за месяц принять душ. Мы носили шлепанцы, потому что земля была покрыта осколками стекла, а напор воды чуть не сорвал с моей шеи подкову. Но душ того стóил. Когда наступила темнота и из города снова поднялись трассирующие пули, морские пехотинцы роты «Браво» кричали и вопили под долгожданным потоком холодной свежей воды.

После душа я снова надел свою грязную камуфляжную форму и отправился в тактический разведываттельный центр на очередное из, казалось бы, бесконечных совещаний по планированию предстоящих операций, как реальных, так и вымышленных. В морской пехоте существует институциональная культура делать больше с меньшими затратами, и это включает в себя не только меньше денег и меньше вооружения, но и меньше времени, меньше уверенности, меньше руководства и меньше контроля. Все это становится возможным только благодаря более тщательному планированию и подготовке. Пока морские пехотинцы наслаждались заслуженным отдыхом, офицеры батальона и сержанты проводили разбор прошедших операций, отслеживали текущие и планировали будущие. Те, кто больше всего нуждался в отдыхе, – лица, принимающие решения, – часто получали его меньше всего. На входе в ТРЦ я едва не споткнулся от усталости, проходя мимо ревущего генератора.

Генератор питал ряд верхних светильников, освещающих карты, развешенные на двух стенах. Маленькие флажки отмечали крайнее обновленное положение каждого из патрулей батальона. На третьей стене висела доска, показывающая состав, позывной, местонахождение и деятельность каждой группы или взвода, находящегося на патрулировании. Трое морских пехотинцев обслуживали ряд радиостанций, провода которых извивались по полу и выходили через открытое окно к небольшому лесу антенн на крыше. Среди криков и помех они поддерживали жизненно важную связь, соединяющую патрули в поле с самолетами, артиллерией и всеми другими средствами спасения. Я всегда входил в ТРЦ с некоторым трепетом. Видя, как компетентные морские пехотинцы хорошо выполняют свою работу, я чувствовал себя более уверенно, когда находился на другом конце радиостанции. Но у меня всегда существовал навязчивый страх, что я найду радистов спящими, карты с устаревшими данными и личный состав, играющий в карты, пока взвод разрывают на части. Я знал, что этот страх был иррациональным, но я испытывал его каждый раз.

В ту ночь ТРЦ гудел, как и генераторы снаружи. Морские пехотинцы говорили по рациям отрывистыми фразами, пересылали донесения из взводов на поле боя и постоянно обновляли на доске информацию о текущем состоянии и карты. Майор Уитмер сидел в углу и читал донесения. Он не входил в мою командную иерархию, но мы знали друг друга почти четыре года, и я ему доверял.

– Добрый вечер, сэр. Можно к вам на минутку?

– Пожалуйста, Нейт. Присаживайся.

– Сэр, вы выглядите очень уставшим. Я думал, что офицерам выделяют по восемь часов сна каждую ночь.

Он рассмеялся, отреагировав на мою шутку.

– Ты тоже выглядишь довольно измотанным.

– Да, но мне удается лучше с этим справляться. Утром я вывожу взвод на сорокавосьмичасовую операцию. Мы должны патрулировать отсюда на юг вдоль Тигра. Хотелось узнать, не смогли бы вы дать какие-нибудь советы или рекомендации. – Я разложил план патрулирования на карте позади нас.

– Помни, Нейт, меньше недели назад мы еще воевали. Это означает три вещи. Жизнь людей разрушена, и они будут многого от тебя ожидать – не бери на себя слишком много обязательств. Также ожидай мести – не ввязывайся в драку, которую ты не выбираешь. В-третьих, на прошлой неделе плохие парни, вместо того чтобы погибнуть в бою, просто растворились – они могут быть по-прежнему плохими, а могут и нет, но они где-то там, так что будь осторожен.

35

– Крестный отец, это Хитмен-2, прошу разрешения покинуть расположение своих войск с пятью «Хаммерами», одним офицером морской пехоты, двадцатью морскими пехотинцами, одним военнослужащим Военно-морских сил и двумя гражданскими лицами. Маршрут патрулирования согласован; ожидаемое время возвращения – через сорок восемь часов.

После этого радиовызова ворота электростанции распахнулись, и взвод, в котором ехали также Миш и Эван Райт, с грохотом двинулся по грунтовой дороге в сторону Багдада. В этом районе действовали федаины, и разведка сообщала, что они работают из парка развлечений недалеко от Тигра. Наша задача заключалась в том, чтобы распространять доброжелательность среди местного населения, одновременно собирая информацию о федаинах и нанося им любой возможный ущерб. В течение следующих двух дней мой взвод будет единственным американским подразделением к северу от Багдада на территории площадью шестьдесят квадратных километров. На карте это была смесь пальмовых рощ, ферм, деревень и части северной окраины города. Нам предстояло выяснить, насколько карта соответствует действительности.

Во взводе царило оживление. Мы были предоставлены сами себе, могли принимать решения и выполнять задачи так, как считали нужным. В течение следующих двух дней ответственность лежала на мне и комендор-сержанте Уинне. Все отдохнули, переночевав в относительном комфорте электростанции, а накануне вечером пришла почта. Мы наелись домашними печеньями, вяленой говядиной, сушеными фруктами, орехами и всеми другими деликатесами, без которых жили целый месяц. Три дня без боевых операций вызвали у нас у всех ощущение ломки. Я жаждал действий. Мы верили, что можем навести порядок в нашем маленьком уголке Ирака, что можем стать примером свободы, терпимости и щедрости. И если кто-то будет нам противостоять, то по крайней мере перестрелка будет более захватывающей, чем лежание на полу склада. Мне нужно было действие.

Наша первая остановка выглядела как красивый американский микрорайон. Согласно карте, назывался он Калат Абдель-Джасади. Это был небольшой квадратный райончик, со стороной всего в три квартала. Из-за заборов из ухоженных кустарников выглядывали большие, ухоженные дома. Дети играли в мяч на улице, а взрослые ухаживали за газонами и чинили машины. Ухоженные дома привлекли мое внимание с шоссе. Я решил, что в таком комфорте при режиме Хусейна могли жить только члены или сторонники партии Баас. Если нашей миссией было стабилизировать город и искоренить неприятные элементы, то оплот Баас для начала казался подходящим местом. Итак, я сделал естественный выбор для командира взвода морской пехоты, огрубевшего за три недели войны и воодушевленного тремя днями отдыха: я решил их спровоцировать.

Мы въехали в тихий район, выпуская выхлопные газы и размахивая оружием. Но вместо ледяных взглядов нас встретили с распростертыми объятиями. Дети подбежали к нам, а взрослые собрались вокруг, чтобы задать вопросы на ломаном английском.

– Наконец-то Америка пришла! Ирак – хорошая страна, да?

Сквозь толпу пробился пожилой мужчина. Его жесткий взгляд пронзал его глубоко загорелое и изрезанное морщинами лицо; белая одежда блестела в полуденном Солнце. Я почувствовал, что он был старейшиной района, человеком, который будет говорить с нами от имени других. Выглядел он разгневанным. Когда я вылез из «Хамви», Миш подошел ко мне. Я взглянул на Уинна, чтобы убедиться, что он чувствует то же, что и я – ганни держал винтовку на коленях, лицо было спокойным, но тело напряглось. Затем пожилой иракец улыбнулся и пожал мне руку.

– Здравствуйте, здравствуйте. Спасибо, добро пожаловать. – Он объяснил, что большинство жителей района были врачами и инженерами, уважаемыми специалистами даже при Саддаме Хусейне. – Но мы рады, что Саддам ушел. – Он жаловался, что улицы и поля завалены неразорвавшимися бомбами и ракетами, оставшимися после боев прошлой недели. Сообщество организовало патрулирование района, чтобы защититься от мародеров и федаинов, которые могли бы навлечь на них репрессии со стороны американцев. Имея в распоряжении достаточное количество электроэнергии и пресной воды, их единственной заботой были неразорвавшиеся боеприпасы.

В моем списке проблем боеприпасы занимали третье место, уступая безопасности и базовым услугам, таким как водо– и электроснабжение. Я настоятельно попросил его не подпускать детей к взрывоопасным предметам и пообещал, что мы вернемся на следующий день, но мне хотелось увидеть как можно бóльшую часть нашего района ответственности до наступления темноты. Мы уехали под аплодисменты и крики горожан.

– Завтра, Америка, завтра!

Я хотел увидеть парк развлечений при дневном свете, чтобы после захода Солнца мы могли лучше его наблюдать. Это было бы гораздо проще и эффективнее, если бы местность была знакома. Мы поехали на запад по возвышающейся ирригационной дамбе, надеясь добраться до Тигра, где можно было бы проехать по асфальтированной дороге до ворот парка. Но ни один план не выдерживает первого столкновения с реальностью. Дамба круто обрывалась в канаву, слишком глубокую и крутую даже для «Хаммеров». Капрал Персон был готов пристегнуть ремень безопасности и попробовать, но я не мог позволить себе перевернуть автомобиль. Мы сдали назад и спустились с насыпи в пальмовые заросли.

Роща напоминала мне старый сосновый лес. Деревья, растущие на большом расстоянии друг от друга, заслоняли Солнце. Подлеска не было. Мы петляли между стволами, иногда следуя грунтовой дороге, а иногда позволяя системе GPS вести нас более прямым путем к парку развлечений. Среди высоких листьев порхали птицы, а на солнечных лужайках цвели белые цветы.

Колберт нажал на кнопку на своем телефоне и присвистнул.

– Мы только что нашли райский сад!

Продвигаясь между деревьями, мы были вынуждены идти пешком, а видимость часто не превышала ста метров. Это должно было меня насторожить. Мы не могли видеть, не могли маневрировать и не могли общаться, потому что деревья искажали прием радиосигнала. Но в воздухе не чувствовалось злобы. Боевые действия отточили нашу наблюдательность – мы распознавали угрозу, когда видели ее. В этих пальмах не было угрозы, и мы наслаждались несообразной красотой нашего обходного пути.

Было уже почти темно, когда мы вышли из рощи на асфальтированную дорогу, идущую параллельно Тигру. На дороге стояло три человека с автоматами, а рядом с ними лежали бетонные заграждения и штабеля шин, препятствующие движению транспорта. Инстинктивно взвод принял боевой порядок. Эспера встал рядом с Колбертом, чтобы усилить огневую мощь с фронта. Рейес и Ловелл заняли позиции на флангах и в тылу. Я переключил одну радиостанцию на частоту батальона, готовый сообщить, что мы вступили в бой.

Колберт и Эспера остановились менее чем в пятидесяти метрах от людей. Те по-прежнему стояли на дороге, с автоматами у бедра. Любое преимущество, которое у них было, уже исчезло. Взвод был начеку, готов к бою, и ждал только выстрела или приказа вступить в бой. Патовая ситуация, казалось, длилась несколько минут, но прошло всего несколько секунд, прежде чем один из мужчин крикнул нам по-арабски.

Миш ответил ему, а затем крикнул нам через плечо:

– Это дозор местных жителей. Они просто хотят остановить мародеров.

Мужчины сказали, что каждую ночь по окрестностям рыскали мародёры и крали всё, что могли унести. На окнах домов вдоль дороги висели рукописные плакаты. Миш перевёл их как «ГОРОД САЛИХ ХАСАН НЕ ТЕРПИТ ВОРОВ. ВЫ БУДЕТЕ УБИТЫ». Мужчины умоляли нас остаться с ними, чтобы защитить их поселение.

Увидев своих мужей и отцов с американцами, из ворот Салих Хасана высыпали женщины и дети. Дети ликовали, танцевали и прыгали по дороге в сумерках. Женщины были более сдержанны – они прижимались к своим мужчинам, прячась за паранджой.

Мне хотелось им помочь. Уехать из этого района раньше означало бы бросить их на произвол судьбы. Эта мысль не давала мне покоя, пока взвод ехал по дамбе и мимо пальм. Мы приехали туда не просто посмотреть достопримечательности и помахать флагом. Я хотел оправдать свое утверждение, что американцы должны дарить иракскому народу конкретные подарки. Тогда, в первую неделю оккупации, одно действие стоило тысячи речей о достоинствах демократии или злодеяниях павшего режима. Жители Салих Хасана считали, что их средства к существованию, если не их жизни, находятся под угрозой. Для них наш единственный взвод морской пехоты был олицетворением американской мощи. Мы могли все исправить. Бросить их было бы символическим дезертирством, которое они вряд ли забудут.

Но у нас была наша боевая задача. Нам было поручено закрепиться в каждом из четырех углов района ответственности и докладывать о том, что происходит во всех ее частях. Ночёвка в одном маленьком населенном пункте казалась в то время нерациональным использованием наших скудных ресурсов. Я рассуждал, что мародёры, увидев, что Салих Хасан защищён, просто переместятся по дороге в следующий город. Мы не могли устроить на них засаду. С момента окончания открытых боевых действий применение силы было разрешено только в целях самообороны или спасения жизни. С искаженной точки зрения оккупантов, кражи были явлением прискорбным, но законным. Когда я сказал местным жителям, что мы не можем остаться с ними, они не стали протестовать. Стоицизм – распространенное качество среди иракцев. Никаких рыданий, жалоб или споров. Просто кивок головой в знак смирения. Это был народ, привыкший к пренебрежению, но я пообещал, что мы вернемся на следующий день, и всю дорогу домой сомневался в своем решении.

Как оказалось, уехали мы недалеко. Задержки в пальмовой роще и на местном контрольно-пропускном пункте не дали нам добраться до парка развлечений при дневном свете. Мы ехали на юг, пока темнело, пытаясь лучше сориентироваться в обстановке, прежде чем организовать на ночь патрульную базу. В моей голове план менялся. Было очевидно, что почти в каждом районе действовали патрули из местных жителей, а вооруженные иракцы, охраняющие свои дома, и вооруженные морские пехотинцы, передвигающиеся в темноте, составили бы взрывоопасную комбинацию. Я решил найти безопасное место, где взвод мог бы переночевать, и выделить разведгруппу для пешего патрулирования, чтобы она немного поразведала обстановку. У канала, где мы ранее объехали ров, удалось найти идеальное место, но вместо того чтобы подъехать к нему, взвод проехал мимо и несколько минут наблюдал за ним, а затем вернулся туда под покровом темноты.