Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

17

Каждый морской пехотинец считает себя самым крутым парнем на районе, однако большинство согласится с тем, что самый сложный род войск в Корпусе – это разведка. Из 175 тысяч морских пехотинцев, находящихся на действительной воинской службе, в разведывательных подразделениях служит менее трех тысяч. Разведка не имеет такого авторитета, как «морские котики» и армейский спецназ, потому что из-за бюрократического решения, принятого в конце 1980-х годов, она была выведена из состава Командования Сил специальных операций США. Руководство Корпуса поклялось, что никаких «специальных» морпехов не будет, и предпочло сохранить автономию в отношении своих денег и своих задач.

В результате появился легкий комплекс неполноценности, проявляющийся в жестоких тренировках. Отбор в разведку начинается с кандидатов, чьи характеристики на бумаге безупречны: отличная стрельба, идеальные тесты по физической подготовке, блестящие рекомендации от предыдущих командиров. Эти кандидаты проходят двухнедельный вводный курс разведывательной подготовки[65]65
  Англ. Recon Indoctrination Program (RIP).


[Закрыть] – безостановочную череду заплывов и пробежек под руководством действующих морпехов-разведчиков. Эта программа, сокращенно называемая ВКРП, сокращает число участников вдвое. Выжившие продолжают обучение на десятинедельном курсе основной разведывательной подготовки (КОРП)[66]66
  Англ. Basic Reconnaissance Course (BRC).


[Закрыть] в Коронадо, штат Калифорния. На КОРПе обучают основам ведения разведки – патрулированию, наблюдению и связи. Его строгость снова сокращает класс слушателей в два раза. Я знавал одного капитана, которого отчислили с КОРПа после того, как он сломал спину во время подготовки.

На ВКРП и КОРП я почти ничему не научился – бóльшую часть сведений по тактике и основную техническую информацию я усвоил во время предыдущей подготовки и в Афганистане. Но эти курсы дали мне нечто более ценное: легитимность. Для рядовых морских пехотинцев КОРП – это «дверь» в разведку. По окончании курса их военно-учетная специальность (ВУС) меняет свой номер на 0321: «Разведчик». Это обряд посвящения. Пройдя через те же три месяца, что и они, я становлюсь для них «своим»; я тоже был там. Но заработать положение было проще, чем заработать шпоры.

В июне 2002 года мой класс КОРП вернулся в 1-й разведывательный батальон в пятницу после окончания учебы. В качестве новых морских пехотинцев-разведчиков, мы должны были пройти углубленную парашютную и легководолазную подготовку, школу выживания, а также специализированные курсы по изучению иностранного оружия, минно-подрывной подготовке, альпинизму и ряд других. За несколько недель до этого мы определились со своими предпочтениями. В своем списке я поставил «практическую» подготовку на первое место: планирование и проведение специальных операций и сертификационный курс по оборудованию вертолетов для высадки и эвакуации разведгрупп с помощью тросовых систем и лестниц. Проведя пальцем по доске с расписанием в административном отделе батальона, я остановился на школе, написанной рядом с моим именем: углубленный курс выживания на воде. Это был мой последний выбор. Моим единственным иррациональным страхом был страх оказаться в ловушке, без сил, под водой – то есть утонуть. Кто-то это заметил, и с 04:00 утра понедельника из меня будут выбивать эту слабость.

*****

Поскольку в большинстве последних войн морская пехота сражается бок о бок с армией, люди склонны забывать, что корпус относится к Министерству Военно-морских Сил. По своей сути это десантно-высадочные силы. Курс безопасного плавания в боевых условиях, как сказали нам инструкторы во время предрассветного инструктажа, был разработан для того, чтобы воспитывать в вас чувство комфорта в воде через воздействие на вас экстремального дискомфорта. «Мы найдем ваше слабое место и закалим его». Они пообещали расширить наши границы настолько, что их превышение, возможно, нас убьет. «Вы будете, во всех смыслах и со всех точек зрения, защищены от утопления». Слушая их, я чувствовал себя больным. Это был тот курс, которого я надеялся избежать, и именно поэтому я там оказался.

«Твердость», как я понял, была среди морских пехотинцев-разведчиков высшей добродетелью. Самым большим комплиментом, который можно было сделать другому, было сказать, что он тверд. Твердость – это не жесткость и не смелость, хотя и то, и другое было ее частью. Твердость – это способность с блеском встретить непреодолимую ситуацию, спокойно улыбнуться ей, а затем одержать победу благодаря чисто профессиональной гордости.

Бассейн в лагере Лас-Пулгас в Пендлтоне окружает высокий белый забор, изолируя его от остального мира. Борта покрыты эмблемами разведывательных подразделений – черепами, аквалангами, крыльями парашютов и лозунгами «CELER, SILENS, MORTALIS», латинской версией девиза первого разведбата «Быстрый, безмолвный, смертоносный». Над глубокой частью бассейна нависает шаткая деревянная вышка, которая последовательно сужается до трех платформ – одна на высоте десяти футов, одна на высоте двадцати футов и одна на головокружительной высоте тридцати футов над бассейном. На лицевой стороне вышки черными печатными буквами выведен девиз курса: «ЕСЛИ ВЫ ВСЕ ЕЩЕ В СОЗНАНИИ, – ЗНАЧИТ ВЫ БРОСИЛИ».

Каждое утро мы начинали с заплыва на несколько тысяч метров. Обычно для меня это была ежедневная тренировка, но здесь это была лишь разминка. Далее следовали «восстановления» – погружение в воду на пятнадцать футов, чтобы вытащить на поверхность винтовки, резиновые блоки, гильзы от артиллерийских снарядов и гири из тренажерного зала у бассейна. Заявленная цель – заставить нас «увидеть Элвиса на дне бассейна». Как и во всех остальных частях курса, реальной целью было выработать спокойствие там, где раньше царил ужас.

Однажды утром мне удалось обхватить руками штангу с двумя двадцатипятифунтовыми блинами[67]67
  11,3 килограмма.


[Закрыть]. Оттолкнувшись от дна, я медленно начал карабкаться к мерцающему свету наверху. Когда я отталкивался и хрюкал, мимо проносились пузырьки, и при каждом небольшом усилии через нос и губы выдувался невосполнимый воздух. Когда моя голова вынырнула на поверхность, зрение стало серым. Я открыл было рот, чтобы глотнуть, и был отброшен назад под воду струей воды – инструкторы направили пожарный шланг на головы всплывших морпехов, заталкивая нас обратно под воду. Если вы бросите груз – вы провалитесь. Я с трудом удержал штангу и оттолкнулся от поверхности. Зрение сузилось до маленьких серых пятен в конце черных туннелей. Страх нарастал. Снова вода унесла меня под воду. Теперь нет возможности выбраться на поверхность. Тону… Как только я обмяк, чья-то рука потянула меня к бортику бассейна. Я все еще сжимал в локтях штангу.

Затем последовали еще круги, а потом узаконенное издевательство под названием «аквааэробика». Класс выстроился вдоль бортика бассейна, а инструкторы командовали с вышки. По свистку мы пересекали бассейн, используя любые видоизмененные движения, которые они предписывали – под водой, без рук, в ботинках, со штангой, с запястьями, привязанными к лодыжкам. Когда крайний человек цеплялся за дальнюю стену, мы снова пересекали бассейн. Свисток. Плывем. Свисток. Страдать. Свисток. Гипервентиляция. Свисток. Потеря сознания. Аквааэробика не давала мне спать по ночам. Я не хотел засыпать, потому что знал, что проснусь только через несколько часов после следующего занятия.

Из двадцати морских пехотинцев, начавших обучение, закончили его одиннадцать. По-своему, эти две недели стали для меня такой же трансформацией, как и Школа кандидатов в офицеры. Я столкнулся со страхом и победил его. Приняв в руки диплом, я воспрянул духом и был готов вернуться в разведку и встретиться со своим взводом, но у командования батальона были другие планы. Несмотря на заверения капитана Уитмера о том, что 1-й разведбат хотел избежать «скоростных и малозаметных тренировок», мне вручили билет на самолет и приказ отправиться в Форт-Беннинг, штат Джорджия, где я должен был стать парашютистом.

*****

За всю свою историю разведка морской пехоты провела ровно три реальных боевых операции с парашютным десантированием, и ни одна из них не проводилась после Вьетнама. Три недели, проведенные в армейской парашютной школе, я мог бы потратить на работу со своим новым взводом. В своей карьере я заметил определенную тенденцию: обучаюсь командовать пехотным взводом, но получаю взвод оружия; обучаюсь совершать рейды по побережью на резиновых лодках, но воюю в стране, не имеющей выхода к морю; обучаюсь прыгать в патрули с парашютом, но в реальном мире использую ботинки или «Хаммеры». Это может свести с ума, но я предпочитаю видеть в этом дань гибкости. Не зря же мантрой морской пехоты было: «Импровизируй, адаптируйся и преодолевай».

Парашютная школа напомнила мне Школу кандидатов в офицеры. Мы оставляли свое звание за дверью, и каждое утро начинающие «морские котики», спецназовцы, рядовые пехотинцы, курсанты курсов ROTC и морские пехотинцы-разведчики стояли в одном строю, отжимались и получали нагоняи от армейских инструкторов в черных шляпах, которых называли просто «сержант-десантник».

– Дайте мне тридцать отжиманий! Пятьдесят от вас, кувшиноголовые[68]68
  Англ. Jarhead. Сленговое прозвище американских морских пехотинцев.


[Закрыть]!

В течение двух недель нас тренировали на мышечную память. Прыжки с деревянных ящиков в песочницу. Прыжки с так называемых «качелей для приземления», когда мы висели в пяти футах над землей в имитации подвесной парашютной системы, а затем бесцеремонно сбрасывались в кучу гравия. Прыжок с тридцатичетырехфутовой вышки[69]69
  Высотой 10 метров.


[Закрыть] и скоростной спуск по канату, имитирующем скольжение самолета. Нам сказали, что такая высота тщательно подобрана для максимального психологического воздействия: если она будет ниже, то прыгун думает, что может упасть невредимым; если выше, то падение становится абстрактным. После всех тренировочных приземлений у меня болели колени, а бедра стали багровыми от синяков. Вечера я проводил в походах к автомату со льдом в отеле и горстями глотал «Мотрин»[70]70
  Безрецептурный обезболивающий препарат.


[Закрыть].

Прыжки с парашютом должны были быть веселыми, но другая тенденция в моем обучении заключалась в том, что приятное времяпрепровождение превращалось в тяготы. Походы, плавание, катание на лодках, стрельба – все это оказывалось частично разрушающим. Причина заключалась в том, что эти обычные действия нам приходилось выполнять в необычных условиях. Сотни тренировочных прыжков в парашютной школе готовили нас именно к этому – держать голову, раскрывать парашют и безопасно приземляться ночью, неся тяжелый груз, с небольшой высоты и на большой скорости. В последнюю неделю мы сделали это по-настоящему.

*****

За кончиками моих ботинок в двенадцати сотнях футов[71]71
  366 метров.


[Закрыть] внизу проносился район с детьми, машущими мне из бассейнов на задних дворах. Когда слева от меня загорится зеленый свет, я должен был выйти из люка C-130 и совершить свой первый прыжок. Мы были «сликами» – то есть прыгали без рюкзаков – и стартовали при дневном свете. Позади меня, выстроившись в ряд, держась одной рукой за ручки запасного парашюта, а другой – за вытяжной фал, стояли мои тридцать человек. «Мои», потому что, будучи первым лейтенантом, я был старшим в группе. И первым выходил наружу. Разговаривать и перекрикивать рев четырех двигателей мы не могли, поэтому ободряюще улыбались друг другу и делали вид, что знаем, что делаем.

Сержант-десантник стоял у двери, готовый толкнуть меня в спину. Он ухмыльнулся и крикнул:

– Не волнуйся, кувшиноголовый! Я подтолкну тебя, а все остальное сделает гравитация!

Как только загорелся зеленый свет, я прыгнул – ни за что не доставлю ему удовольствия от того, что он меня толкнул! При правильном выходе ноги парашютиста должны быть вместе, тело чуть согнуто в талии, а руки и локти прижаты к запасному парашюту на животе. Но я угодил в спутную струю от воздушного винта, разкинув ноги и беспомощно хлопая руками. Голова оказалась у пяткок – небо; земля; небо; земля. Удар от раскрытия парашюта стабилизировал меня.

«Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи. Проверить купол и взять его под контроль». Свидетельством нашей подготовки было то, что я точно помнил, что нужно делать, и считал вслух, пока кувыркался в небе. Я проверил стропы, чтобы убедиться, что они не перекручены, и посмотрел вверх, чтобы убедиться, что купол парашюта наполненный и круглый, без схлопнувшихся панелей. Небо вокруг меня заполнили парашюты. Некоторые прыгуны зависли в воздухе, попав в тепловые восходящие потоки. Стофунтовые курсанты курсов ROTC падали вниз, как осенние листья. Мой путь к земле оказался более прямым.

Во время каждого прыжка есть определенная точка перехода между полетом и падением. Я понял это, когда приятное ощущение парения улетучилось, и навстречу мне устремилась земля. Я еще раз осмотрел купол, ожидая увидеть отсутствующие панели, но он выглядел целым и невредимым. Наконец я ухватился за стропы и устремил взгляд к горизонту, как меня учили. Не ожидайте приземления, спина прямая, колени слегка согнуты.

Удар выбил из моих легких весь воздух. Вместо того чтобы мягко перекатиться в сторону и распределить силу удара вдоль протяженной оси моего тела, я перевернулся с ног на затылок. В воздухе мелькнула голубая вспышка, а затем наступила чернота. Мой парашют отказался схлопываться и, подгоняемый попутным ветром, потащил мое ошеломленное тело по каменистой поверхности площадки приземления. Наконец, мне удалось потянуть за D-образные кольца, чтобы отцепить его от своих подвесных лямок, и растянулся на спине, пока следующая волна самолетов проносилась мимо, выбрасывая в небо парашютистов. Надо мной повис сержант-десантник.

– Четыре прыжка до выпуска, кувшиноголовый. Осталось всего только три приземления. В крайнем прыжке парашют даже не раскроется, и мы отправим «крылышки» твоей маме.

Спустя четыре прыжка я стоял по стойке смирно, пока сержант-десантник с силой прикалывал к моему левому нагрудному карману серебряные «крылышки» парашютиста, пустив мне кровь. Это был единственный раз, когда я их носил. В отличие от других родов войск, где форму любят украшать значками и нашивками, морские пехотинцы не носят никаких особых знаков отличия. Я улетел обратно в Калифорнию с навыками, которые мне не пригодились, и с «крылышками», которые я не мог носить. Единственным воспоминанием о Форт-Беннинге стала пара красных точек на моей груди, когда сержант-десантник выместил на мне свое недовольство Корпусом морской пехоты Соединенных Штатов.

*****

Несколько недель спустя я застыл в темноте, когда на меня упал свет прожектора. Мое сердцебиение звучало в ушах как гонг. Наверняка его можно было услышать за сотню ярдов. Когда прожектор двинулся дальше, я еще глубже вжался в гравий сухого русла реки, извиваясь так, чтобы между мной и светом оставался еще один миллиметр земли. В свете виднелись собаки, а с собаками были вооруженные люди. Захват означал пытки, а возможно, и смерть, поэтому от света нужно было скрываться. Наш самолет C-17 разбился где-то на Балканах, оставив меня и еще с десяток человек в холодном лесу. Нам пришлось передвигаться ночью и прятаться днем, пытаясь связаться с подпольщиками-коллаборационистами, которые могли бы переправить нас в безопасное место.

По крайней мере, так гласила легенда, и в ту ночь в русле реки я почти в нее поверил. На самом деле лес находился недалеко от Уорнер-Спрингс, штат Калифорния, в высокогорной местности к востоку от Сан-Диего. Я учился в школе выживания Военно-морских сил. На курсах SERE обучают «личный состав повышенного риска» – в основном летчиков, «морских котиков» и морпехов-разведчиков – уклоняться от захвата в плен в тылу врага и не поддаваться пыткам в случае поимки. Девиз школы – «Возвращайся с честью» – это краткое изложение уроков, полученных американскими пленными в Северном Вьетнаме, во время войны в Персидском заливе и других конфликтов[72]72
  Англ. Survival, Evasion, Resistance & Escape (SERE). Курс выживания, уклонения от попадания в плен, оказанию сопротивления и организации побега.


[Закрыть].

Первая неделя курса SERE была джентльменским курсом – полдня в классе на авиабазе ВМС Норт-Айленд в Коронадо. Инструкторами были люди, которые провели в иностранных тюрьмах больше времени, чем я в Корпусе морской пехоты. Цель курса, по их словам, заключалась в том, чтобы «научиться преодолевать мозгоёбство плена». Они с кривыми ухмылками объясняли нам наши права, предусмотренные Женевской конвенцией, – на еду, кров, медицинскую помощь и почту. «Но не надейтесь получить хотя бы что-то из этого». Они заставляли нас заучивать Кодекс поведения, состоящий из шести пунктов. Кодекс был написан после Корейской войны, потому что тогда из пленных американцев с помощью физического и психологического давления выуживали очень много информации.

Кодекс начинается так: «Я – американский боец. Я служу в войсках, которые охраняют мою страну и наш образ жизни. Я готов отдать свою жизнь, защищая их». Далее в нем содержатся обещания никогда не сдаваться в плен, всегда сопротивляться захвату и пытаться бежать, а также не принимать особых услуг от врага. Кодекс обязывает американцев хранить веру в своих товарищей по плену и называть только имя, звание, свой личный номер и дату рождения. От всех остальных вопросов следует уклоняться «по максимуму». Кодекс заканчивается словами: «Я никогда не забуду, что я – американский боец, ответственный за свои поступки и преданный принципам, которые делают мою страну свободной. Я буду верить в своего Бога и в Соединенные Штаты Америки». Во время второй недели курса SERE мы получили возможность испытать его на практике.

Утром в субботу мы сели в автобус, который отмечал середину курса. Будучи пехотинцем, я привык путешествовать налегке, неделями выживая в полевых условиях, имея при себе только содержимое рюкзака. В то утро в моем левом кармане уместилось все снаряжение, разрешенное для полевой недели курса SERE: компас, зубная щетка и три метра паракорда.

Первые несколько дней в Уорнер-Спрингс были посвящены практическому применению навыков, полученных в классе, – ориентированию, маскировке, подаче сигналов и добыче пищи. Ничего нового для морского пехотинца. Спали мы, теснясь в плтных группах под крошечными квадратами парашютного шелка, стараясь сохранить тепло. За шесть дней я съел одну морковку, несколько горстей дикого ячменя и чуть мяса кролика. Страшная репутация курса SERE во многом была связана с таким голоданием, которое постепенно ухудшало процесс принятия нами решений, делая нас более уязвимыми.

Ближе к середине недели начался наш выпускной экзамен: имитация крушения самолета в тылу врага, уклонение от преследующих нас поисковых групп с розыскными собаками, а после пленения – сопротивление допросам в изолированном лагере для военнопленных. За все время курса никто уклониться не может, в лагерь попадают все, но единственное, что инструкторы не могут контролировать, – это время: курс заканчивается тогда, когда он заканчивается. Фокус в том, чтобы как можно дольше избегать плена, проводя время по собственному усмотрению в лесу, а не по милости похитителей в лагере.

Поэтому я скрючился в русле реки, пока кричащие тени с прожектором не удалились, потом, глубоко вздохнув, начал ползти, благодарный за тишину. Как и все американские войска, действующие на вражеской территории или над ней, мы были проинструктированы о «назначенном районе эвакуации». В моем случае это была хижина, где я должен был соединиться с коллаборационистами, которые помогли бы мне добраться до безопасного места. До нее было еще несколько километров. Я двигался быстро, зная, что должен добраться туда до рассвета или найти место, где можно спрятаться до следующей ночи. Передвижение при свете дня почти гарантировало поимку.

Ночью в высокогорье вокруг Уорнер-Спрингс холодно даже летом. На нас была только летняя униформа, и я заставлял себя сбавлять темп, сопротивляясь желанию бежать, чтобы согреться. Мне нравилось быть предоставленным самому себе. Это было испытание на сообразительность с мгновенным вознаграждением. Каждая секунда свободы означала, что я победил. Часть подготовки на курсе SERE заключается в разработке стратегии преодоления трудностей. Моя заключалась в том, чтобы превратить упражнение в игру, и это помогало мне не сдаваться. Я добрался до хижины перед рассветом и присоединился к пяти своим соратникам по группе, находившимся внутри. После крушения мы оказались разбросаны и добрались до хижины самостоятельно. Ее хозяин, крепкий «босниец», который в реальной жизни, вероятно, был каким-то флотским начальником, заверил нас, что мы в безопасности, и предложил поспать днем, поскольку ночью нам предстоял долгий переезд. Я задремал на земляном полу.

Меня разбудил лай собак. Раздались крики на иностранном языке, лязгнул затвор винтовки. Нас предали! Солнце стояло высоко в небе, и я, понимая, что мы попали в плен, почувствовал себя раздавленным. Реалистичность курса SERE и неделя без еды, рассеивающая мысли, дали возможность забыть, что это всего лишь тренировка. В мыслях в то утро я был где-то на Балканах и только что был приговорен к заключению в тюремном лагере.

Грубые руки сзади повалили меня на землю. Я увидел сапог и больше ничего. Мне на голову набросили мешок из рогожи, и я, наполовину ведомый, наполовину волочащийся по грунтовой дороге, вышел на поляну. Пришлось ориентироваться, глядя вниз через отверстие мешка. Мысли бешено метались, пытаясь вспомнить, чему меня учили неделю назад. Это был первый захват, самый опасный момент. Меня ожидал допрос в полевых условиях, и я должен был выдать достаточно информации, чтобы меня оставили в плену, а не убили сразу – невежды и твердолобые обычно заканчивают жизнь с пулей в основании черепа.

Я чувствовал себя почти счастливым, когда меня прижали к металлической стене. Полевой допрос; я оказался прав. Смуглый парень с усами держал меня за воротник, легонько постукивая об стену. После двух-трех ударов он спрашивал, как меня зовут. Я ответил:

– Американец.

Он треснул меня по лицу, и удары продолжились. Мы еще пару раз так побились головой, пока он не достал пистолет. Распознав знак опасности, я сообщил ему свое имя. Правило плена – гнуться, а не ломаться. Будьте ивой, а не дубом. Если тебя убьют, значит, ты не прошел испытание. Худо-бедно я ответил еще на несколько вопросов, а затем меня забросили в кузов грузовика.

Следующий день и ночь прошли в череде побоев и допросов. Меня раздели до исподнего и засунули одного в камеру из шлакоблоков, высота которой была ниже моего роста и уже, чем я был. Ноги свело судорогой, и я переместился на ступни. Затем у меня свело спину, и я повторял этот цикл несколько часов подряд. Изоляция жестока, даже на короткое время. Здесь не на что было смотреть, не с кем было поговорить, не было возможности следить за временем. Нас заставляли чувствовать себя совершенно беспомощными, чтобы мы осознавали, что наши судьбы находятся в руках похитителей.

После наступления темноты по лагерю разнеслось эхо записи. Я узнал в ней стихотворение «Сапоги» Редьярда Киплинга, озвученное гулким монотонным голосом с британским акцентом. Снова и снова этот голос воспроизводил непрерывный цикл: «Отпуска нет на войне!»[73]73
  Англ. “Boots”. Стихотворение написано автором в 1903 году под впечатлением от Англо-бурской войны. На русском языке оно известно под названиями «Пыль» в переводе Ады Оношкович-Яцыны, и «Пехота в Африке» в переводе С.Я. Маршака.


[Закрыть].

Когда мы переживаем стресс, мы жаждем человеческого общения, связи с другими людьми, которые могут сопереживать нашей боли и дать простую надежду на разделение с нами трудностей. Я был осторожно взволнован, когда через несколько часов после захода Солнца охранники вытащили меня из камеры и повели под дулом пистолета по длинному подземному коридору. Даже слыша их разговоры и видя, как они передвигаются, я не мог сосредоточиться на себе.

Я вошел в комнату с ковровым покрытием, теплую и светлую. Мужчина за столом встретил меня любезной улыбкой и на акцентированном английском попросил присесть. Он пододвинул мне к столу шоколадный батончик и дымящуюся кружку кофе, приглашая насладиться ими. Угу, мозгоёбство. Я отказался, но не без удовольствия посмотрел на поднимающийся пар. Он представился как представитель посольства Ямайки. В ответ я кивнул. Он спросил об обращении со мной. Я ответил, что статья № 25 Женевской конвенции требует, чтобы меня разместили в приличных условиях, а статья № 26 гарантирует мне базовый дневной рацион, однако я не получил ни того, ни другого. Он улыбнулся и сказал, что посмотрит, чем можно помочь. Напустив на себя озабоченный вид, он спросил о моем физическом состоянии. По его просьбе я подвигал головой вверх-вниз, вперед-назад, потом согнул руки и ноги.

Пройдя через весь этот фарс, я понял, что это был допрос в стиле «ненавязчивой рекламы». Пытки – это оружие слабых. Американцы – существа общительные и особенно восприимчивы к тем, кто уничтожает нас ласковой улыбкой и добрым словом. Вежливо повинуясь, но не принимая никаких услуг, я победил коварного «ямайца». Меня вернули в камеру.

После нескольких часов дрожи меня снова вывели, на этот раз с завязанными глазами и со связанными запястьями. В другой комнате меня затолкали в деревянный ящик. Его размеры составляли примерно пять на два фута, а глубина – не более двух футов[74]74
  1,5*0,6*0,6 метра.


[Закрыть]. Надо мной захлопнулась крышка, и я услышал, как задвигается засов. Все это было похоже на то, как если бы меня похоронили заживо. Я старался сохранять спокойствие, дышать легко, не стучаться и не дать захватчикам понять, что они добрались до меня.

Когда меня наконец выпустили, охранники подтолкнули меня к лестнице и заставили встать на колени на деревянный пол. У меня на глазах они затянули повязку, чтобы я ничего не видел, руки оставались связанными за спиной. Голос начал засыпать меня вопросами – имя, звание, род войск, причина пребывания в стране, количество американцев в моем самолете. Когда он ходил вокруг меня, скрипели половицы. Я не знал, откуда последуют удары.

Я изо всех сил старался использовать приемы сопротивления, которым меня учили, выдумывая правдоподобную, логичную, гибкую и последовательную легенду. Порой я впадал в неясность и бежал по касательным, не имеющим отношения к делу; пересыпал свою речь военными аббревиатурами и утверждал, что у меня плохая память. Всякий раз, когда я чувствовал, как в темноте сжимается кулак, я выдавал ему какую-нибудь частичку информации. Я болтал вслух и извивался до боли в коленях. Наконец ствол винтовки подтолкнул меня на ноги, и уперся в грудную клетку, пока я, прихрамывая, возвращался в свою камеру.

Стратегии преодоления стресса. Я уставился на стену камеры и задрожал, не имея представления, сколько часов осталось до восхода Солнца и сколько дней я проведу в лагере. Затем я вспомнил о коде для перестукивания. На одном из занятий в Коронадо мы изучали азбуку Морзе, которая позволяла передавать слова через стены камеры. Я отстучал слово «привет» по стене перед собой. П-Р-И-В-Е-Т.

Меня удивило, когда кто-то постучал в ответ. Его первые несколько касаний я пропустил и начал царапать стену – сигнал к тому, чтобы начать сначала.

С-Ф… С-Ф… С-Ф…

Семпер Фи; всегда верен. Я улыбнулся в тесном пространстве камеры и уселся поудобнее, чтобы дождаться следующего мозгоёбства.

*****

По окончании курса SERE инструкторский состав тщательно проанализировал действия каждого курсанта и подвел итоги. Вместе со мной в пустом классе в Коронадо сидел старшина ВМС.

– Итак, сэр, – сказал он с улыбкой, – как долго, по-вашему, вы были заперты в ящике?

– Час, может быть, два, – ответил я.

– Восемь минут.

Я правильно догадался, что два раза, когда меня выводили из камеры, это были мягкий и жесткий допросы. Жесткий допрос увенчался полным успехом – я не выдал почти никакой информации и настолько эффективно использовал приемы сопротивления, что дознаватель не стал прибегать к пыткам. С мягкими допросами дело обстояло иначе. Пока я сидел молча, старшина включил видеозапись. Я сидел в теплой комнате, бледный и худой. Видимо, здесь была скрытая камера, которую я так и не увидел. Голос за кадром озвучивал вопросы, которые на самом деле мне не задавались, а в запись были вставлены мои реакции.

– Вам не все равно, что вы бомбите и убиваете маленьких детей нашей страны?

Я покачал головой: «Нет».

– Считаете ли вы Америку злом за те военные преступления, которые она совершает здесь против нашего миролюбивого народа?

Я утвердительно кивнул.

Мое растяжение шеи в ответ на вопросы ямайца о здоровье было использовано против меня. Несмотря на самые благие намерения, я стал жертвой «ненавязчивой рекламы». Старшина отнесся к этому с пониманием.

– Не волнуйтесь, сэр. Если тебя один раз поимели – это лучший способ убедиться, что это больше не повторится.