Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

25

Находящийся передо мной Колберт ускорился, резко повернув налево у въезда в город. Эспера, его верный товарищ по разведгруппе, вплотную следовал за ним. Полностью открытые стрелки-разведчики стояли в кузовах за своими турелями. Уинн нажал на педаль газа, и я ухватился за стойку лобового стекла, чтобы не вылететь из двери, когда мы поворачивали. Справа вдоль улицы высился ряд трехэтажных строений, где за кованными балконами и потрескавшимися ставнями скрывались темные углы дверей и окон. В каждом черном прямоугольнике мелькали вспышки выстрелов.

Перегрузка органов чувств парализовала меня. Я видел глинобитные здания, расположенные в нескольких метрах от дороги; за поворотом дома были бетонными и, казалось, возвышались над дорогой с обеих сторон, замыкая нас в городском ущелье. Нас окружали вспышки выстрелов, но я не слышал их и не мог сказать, отвечал ли мой взвод огнем. Не было ни страха, ни храбрости. Я ничего не чувствовал, я был пассивным наблюдателем, смотрящим на эту засаду, как на киноэкране.

Когда ганни Уинн резко выровнял руль, меня выбросило обратно в настоящее. Мой слух вернулся сразу же: рев пулеметов, визг двигателя «Хамви». Я увидел улицу, позиции федаинов и свой взвод, оказавшийся в центре боя. Огонь велся из зданий по обеим сторонам улицы, вслед каждой пули закручивался дымовой след. Мы мчались по улице, но мне казалось, что ползем; я подпрыгивал на своем сиденье, когда мы влетали в выбоины и проезжали по отсутствующим плитам тротуара. Колберт свернул налево, объезжая разбитую машину, дымящуюся посреди дороги, Уинн последовал за ним, и мы перепрыгнули через разделительную полосу, обогнули фонарный столб и набрали скорость. Из-под колес «Хаммера» разлетались грязная вода и сточные воды.

– Это Хитмен-2, вступил в бой! Стрельба из стрелкового оружия, слева и справа от нас! Ведем ответный огонь! – Я даже не мог видеть остальную часть батальона, находившуюся впереди нас.

– Принято, второй, – ответили из штаба. – Нас тоже обстреляли по пути. Просто продолжайте двигаться!

Я разрывался между желанием выжить и необходимостью командовать. Нормальной реакцией человека на опасность было бы свернуться калачиком на полу «Хамви» и закрыть глаза. Именно такую реакцию и призвано преодолеть обучение в морской пехоте, и оно сработало. После первоначального шока от попадания в засаду я почувствовал спокойствие и полное самообладание. Мои морпехи выглядели так же. Они целились, называли цели и передвигались как единое целое.

Для командира взвода задача была проста. Проехать через город, стрелять, чтобы не дать врагам прицелиться, и надеяться, что все выберутся на ту сторону. Больше всего я боялся, что будет застрелен водитель или взорвется «Хамви», и нам придется остановиться, чтобы забрать выживших. Остановка означала смерть, и я оставался на связи с третьей разведгруппой в конце нашей колонны, чтобы убедиться, что они все еще там.

– Два-Три, как у вас дела там сзади?

– Два-Три в порядке! Едем и стреляем!

В этот момент лучшим проявлением моего инстинкта выживания было стрелять. Первый урок, который каждый молодой офицер пехоты усваивает в Куантико, – это то, что когда в тебя стреляют, твоя задача – стрелять в ответ. «Захватить и удержать огневое превосходство» – так это описывается в Корпусе морской пехоты. Нас было всего двадцать три человека, поэтому значение имел каждый ствол. Не было артиллерии, которую можно было бы вызвать, не было новостей, которые можно было бы передать моему командиру. Я был просто еще одним стрелком. Прижавшись к своей M-16, я начал стрелять через окна и двери. Резкие выстрелы винтовки порождали внутри «Хамви» оглушительный грохот. К левому уху у меня была прижата гарнитура радиостанции, а в правом ухе звенело от выстрелов. Я понял, что у меня выпали беруши, и неразумно наклонился, чтобы их найти, однако в трясущемся «Хамви» обе руки мне были нужны для удержания винтовки.

В моем магазине были только трассирующие патроны, чтобы давать целеуказание для взвода, и я видел, что ни во что не попадаю – из-за тряски было трудно прицеливаться. К стволу моей винтовки был прикреплен гранатомет M203. Дистанция боя была достаточно близкой для использования гранат, поэтому я извлек из сумки, висевшей на потолке кабины, боеприпасы для 203-го, и, нажимая на затвор гранатомета, начал стрелять настолько быстро, насколько мог перезаряжать.

Кроме насекомых и растений, я убил в своей жизни только одно живое существо. В подростковом возрасте, кося газон у родителей, я случайно поранил лезвием косилки бурундука, после чего, стиснув зубы, отрезал ему голову лопатой. Но даже это милосердное убийство беспокоило меня. Я никогда не ходил на охоту и не испытывал к ней никакого интереса. Теперь, стреляя гранатами по незнакомцам в безымянном городке, я как-то даже получал удовольствие.

Долгожданная гиперясность наступила. Я увидел молодого человека, притаившегося в переулке, одетого в темные брюки и синюю рубашку; серебряная пряжка его ремня поблескивала. Наклонившись вперед и опираясь одним коленом о стену здания, он, прицелившись, стрелял в нас, держа в руках АК-47. Автомат дрожал в его руках, из дула вырывались небольшие язычки пламени. Он казался мне очень маленьким, хотя находился не более чем в тридцати метрах от меня. Я выстрелил в него гранатой, и она взорвалась у стены прямо над его головой. Было видно, как он упал на свой автомат. Мы пронеслись мимо переулка, и я перезарядил оружие, выпустив еще несколько гранат по окнам и открытым дверям.

Моя грудь ударилась о приборную панель, когда Уинн резко затормозил – перед нами иракцы сбросили на автомобиль Колберта кабель с воздушной линии электропередач, сбив капрала Уолта Хассера с турели. Он растянулся в кузове; потом я увидел, как появилась пара рук, поднявших его. В течение двух или трех секунд, которые показались вечностью, мы сидели почти неподвижно. В этой тишине я услышал за спиной рев гранатомета Mk-19, когда капрал Джекс разорвал здание пополам. Он орал, стреляя, и кричал нам, чтобы мы не останавливались. Когда из глинобитного здания слева от нас раздался вражеский огонь, Джекс засыпал его десятком гранат, завалив три этажа и заставив замолчать оружие федаинов. Когда Хассер сел обратно, мы снова рванули вперед.

Группа Колберта на высокой скорости повернула на 45 градусов, и я увидел, как наружные колеса Хамви оторвались от земли и едва не вылетели с дороги. Капрал Персон выправил положение, и они продолжили мчаться на восток. Эспера и Уинн последовали в поворот вслед за ними, и я мельком заметил мечеть с бирюзовым куполом, окруженную каменной стеной. С минарета посыпался град пуль, и я было подумал, что это абсурдно, что это против правил. Мы были уже на финишной прямой, приближаясь к окраине города. По радио третья разведгруппа заверила меня, что они следуют за нами, держась на второй группой. Никого из батальона, оказавшегося впереди, по-прежнему не было видно.

Наконец, мы пронеслись через ворота, окруженные дувалом, и вылетели на Т-образный перекресток с шоссе № 7, все еще двигаясь со скоростью более пятидесяти миль в час. К югу, в стороне от дороги, стояли танки 1-й полковой тактической группы. За небольшими бермами притаились ряды спешенных пехотинцев, с недоверием наблюдая, как из города вылетают наши «Хаммеры». Колберт двигался слишком быстро, чтобы успеть свернуть на шоссе, и с грохотом скатился по насыпи по ту сторону от дороги. Под свист пуль, летевших нам вслед, мы последовали за ним, пытаясь оторваться от окраин.

Оказавшись на твердой выжженной земле внизу насыпи, Колберт повернул на юг. В миле от нас через открытое поле виднелась призрачная линия деревьев. С тактической точки зрения все было довольно просто – стрелять, двигаться, держать связь. Третья разведгруппа остановилась позади нас, частично укрывшись за насыпью, чтобы их пулемет мог стрелять в сторону города и хоть частично отвлечь от нас внимание противника. Стинторф, наклонившись вперед и надев темные очки, стрелял без остановки. Мы сбежали. А потом все покатилось чёрт знает куда.

С отвратительным хрустом тяжелобронированный «Хаммер» Колберта проломил на поле грязевую корку и погрузился в это месиво по самый кузов. Это оказалось собка – огромное крем-брюле, твердое сверху, но глубокое и мягкое снизу. Ранее нас всех информировали о полях собка в Ираке, но нам еще ни разу они не попадались. Теперь мы увязли в одном из них, и по-прежнему находились под обстрелом.

Группа Колберта высыпала из машины, а мы поспешно организовали оборону. Третья группа продолжала прикрывать наш тыл, а я выслал Эсперу вперед, чтобы он обеспечил нам обзор через насыпь перед нами. В тот момент моим худшим кошмаром была волна разъяренных федаинов, которые, увидев нас беспомощными, хлынут через дорогу, чтобы нас добить. Ветер усилился, и летящий песок окрасил небо в оранжевый цвет, сократив видимость до нескольких сотен метров. Патрик прокрался к краю собки и прицепил лебедку к задней части «Хаммера» Колберта. Руди включил задний ход, но автомобиль только с визгом напрягся, не сдвинувшись с места. Все было бесполезно. Нам нужно было что-то с бóльшим крутящим моментом и бóльшей мощностью.

Я вызвал по радио батальон и запросил ремонтно-эвакуационную группу. Ремонтники не являются морскими пехотинцами-разведчиками, и молодые бойцы разведгрупп иногда насмехаются над ними, называя их «тыловыми крысами». Но я никогда не слышал подобных уничижительных высказываний от старослужащих морских пехотинцев во взводе, и в тот день я понял, почему.

Через пять минут после моего вызова с просьбой о помощи, по шоссе, не обращая внимания на свистящие мимо пули, на своем подержанном пятитонном армейском грузовике подъехал штаб-сержант Бринкс. Он осторожно спустился по насыпи, откуда Стинторф продолжал обстреливать нападающих, и, выпрыгнув с улыбкой из кабины, произнес:

– Здравствуйте, сэр. Как дела?

Я был настолько переполнен адреналином, что едва мог разговаривать, и даже не был уверен, являлось ли его веселье проявлением героизма или глупости. Со временем я понял, что это просто лучший способ выполнить задачу.

Бринкс профессиональным взглядом оценил «Хаммер» и отдал несколько приказов своим морпехам в грузовике. Те выскочили из машины и быстро прикрепили цепь. С рывком и хлопком машина Колберта выскочила из собки, и мы были готовы двигаться дальше. Направив оружие на город, чтобы прикрыть отход ремонтников, мы затем последовали за ними в колонне по одному. «Хаммер» Колберта ехал, ковыляя на погнутых дисках, а комки грязи, казалось, удваивали ширину его рамы. Через полкилометра мы поднялись обратно на шоссе и ускорились, обогнав десятки бронемашин ПТГ-1. Возникал вопрос: почему мы, на чем-то, похожем на багги для дюн, только что промчались через вражеский город, в то время как танки и бронетранспортеры стояли здесь, а их экипажи дремали в грязи?

Увидев батальон в окружении полей у шоссе, я повел взвод на наше место вдоль позиций. Остановившись на открытой местности, три роты образовали большой круг, и каждая из них занимала треть часового циферблата – от десяти до двух часов, от двух до шести и от шести до десяти, причем двенадцать часов обозначали направление на север. Рота «Браво» занимала участок с шести до десяти часов, поэтому мы смотрели на запад через открытое поле длиной в полмили до далекой линии пальм. Втиснувшись в промежуток между позициями, весь взвод занял по фронту всего сто метров. После того, как мы остановились, и ганни Уинн заглушил двигатель, ни один из нас не вышел сразу из машины. Мы тихонько посидели несколько минут, а потом повернулись друг к другу. Уинн улыбнулся, и мы оба начали смеяться. Смех был натянутым, я заметил, что он имеет бледный вид, а кожа на его лице была более напряженной, чем обычно.

Когда ганни заговорил, его голос прозвучал хрипло.

– Черт возьми, да! Это было безумие!

– Нас чуть не пристрелили. – Я посмотрел на карту. – Эль-Гарраф. Город называется Эль-Гарраф[95]95
  По названию реки, на которой стоит населенный пункт – Шатт-эль-Гарраф. На отечественных картах город обозначен как Сувейдж-эд-Дадджа.


[Закрыть].

Я покинул взвод, чтобы организовать оборону, и отправился искать штаб роты. Спотыкаясь по неровному полю под тяжестью своего снаряжения и защитного костюма, я увидел группу морских пехотинцев, собравшихся вокруг фигуры на земле. Я подошел и услышал обрывки истории, которую, наверное, пересказывали уже в десятый раз.

– Итак, Дарнольд едет по этому чёртовому городу, пули свистят со всех сторон, и вдруг его рука отскакивает в сторону от руля. Он кричит: «Меня подстрелили!», – и сержант Кочер наклоняется, чтобы посмотреть. И в самом деле, у Дарнольда из раны на предплечье течет кровь. Кочер, сохраняя полное спокойствие, накладывает жгут и говорит: «Ты в порядке! Продолжай ехать!» Дарнольд замолчал и поехал, и мы оказались здесь со всеми остальными. Черт побери!

Я на мгновение уставился на первого раненого 1-го разведывательного батальона. Дарнольд выглядел нормально. На его предплечье и в самом деле виднелось небольшое красное отверстие, куда вошла и застряла пуля.

В штабе роты капитан не дал мне никаких дальнейших инструкций – просто сказал устраиваться на ночь и быть готовым к выходу утром – поэтому я вернулся во взвод. К этому времени морские пехотинцы выкопали в мягкой земле ямы для сна и приступили к повседневной рутине: обеспечению охранения, чистке оружия, еде, мытью ног и сну.

И рассказыванию историй. Каждый бой впоследствии переживается заново – иногда тихо, иногда шумно; иногда со смехом, иногда со слезами. Рассказывать и пересказывать истории важно. Взводы обладают институциональной памятью; они учатся и меняются. Бóльшая часть подобного обучения происходит после перестрелки. Некоторые офицеры запрещали рассказывать истории, считая их непрофессиональными, неким отвлекающим фактором. Но я поощрял их, и в качестве психологического облегчения, и в качестве импровизированных классных комнат, где мы затачивали наши клинки для следующего боя.

Но что-то в пересказе меня также нервировало. В здравом уме нас удерживает вера в наши чувства. Однажды в колледже я отправился на беговых лыжах во время снежной бури. Когда я пересекал открытую поляну, снежный покров на земле слился с падающим с неба снегом. Без горизонта и восприятия глубины я испытал головокружение – ветка, торчащая из снега у моих ног, выглядела так же, как другой лыжник в сотнях метрах от меня; у меня закружилась голова, и я был вынужден сесть.

Бой – это тоже форма головокружения. Меня учили действовать в хаосе, но ничто не подготовило меня к страху, вызванному сомнением в своих собственных ощущениях. Часто я обнаруживал, что мои воспоминания о перестрелке были только моими, после этого пять морских пехотинцев рассказывали пять разных историй. Я помнил, как мы свернули с грунтовой дороги налево на асфальтированную улицу, идущую на запад через Эль-Гарраф. Я видел огонь, исходящий из зданий справа, и помнил гонку на четыре или пять километров до шоссе. Это было мое воспоминание, принятая мной правда о том, что произошло.

Но на карте было видно, что расстояние составляет всего около полутора километров, меньше половины того, что я оценил. Некоторые морпехи из взвода помнили вооруженных людей, стоящих слева от нас, когда мы поворачивали; но я их не видел. В моей памяти запечатлелась мечеть с куполом, но только Колберт и Райт помнили, что видели ее такой, как я ее описал. Персон был твердо уверен, что во время нашего спринта к шоссе мы пересекли мост; никто другой из взвода моста не помнил, но на карте он был.

*****

В конце дня морские пехотинцы работали с тремя пулеметами из четырех. Они просматривали горизонт в бинокли, сообщая друг другу о местах, представляющих интерес. Четвертый пулемет лежал в виде разобранных частей на капоте «Хамви», над которыми усердно трудился капрал Джекс. Я наблюдал, как его большие грязные руки нежно, даже с любовью, чистили каждую мелкую деталь. Он собрал пулемет и затем начал протирать каждую гранату в ленте для гранатомета Mk-19. Наблюдая, как Джекс чистит свой пулемет перед едой, сном или умыванием, я увидел часть сущности морской пехоты; дух, который поддерживает молодых морских пехотинцев в опасных местах на протяжении уже более двухсот лет. Однако это не было пустым патриотическим мечтанием с моей стороны. Это был зародыш моего растущего нежелания смотреть, как эти морские пехотинцы подвергаются жестокому обращению или неправильному применению со стороны тех, кто обладает больше властью, чем опытом, и дал самому себе слово, чтобы не выносить суждения слишком поспешно. Как командир взвода, я видел только крошечную часть головоломки, но каждая тактическая клетка моего тела говорила, что проезд через Эль-Гарраф был ошибкой. Нам повезло, и было бы очень опасно, если бы кто-то принял эту удачу за мастерство.

Песчаная буря скрыла остатки дневного света, и я поспешил закончить подготовку к ночёвке на линии фронта. Я прищурился, глядя в компас, чтобы указать каждому пулеметчику левую и правую границы секторов ведения огня. Пулеметчики отмечали эти ограничения на поворотных устройствах своих «стволов», чтобы в случае нападения в темноте сектора ведения огня перекрывали друг друга, но не включали в себя другие позиции своих войск. Это была рутинная процедура, практически не изменившаяся со времен Первой мировой войны. Успех на поле боя зависит от своевременной креативности, основанной на прочном фундаменте пехотной работы. Репутация разведки строилась на креативности и индивидуальной импровизации, но горе тому молодому лейтенанту, который не обращал внимания на более прозаичные основы пехотной службы. Именно на них держится все остальное.

Итак, я прошелся по позиции, наблюдая, рассчитывая и рисуя линии на своей карте. Пока я работал, сержант Уинн также посетил каждую разведгруппу, проверяя личный состав на наличие травм и повреждений вооружения и снаряжения, а также проверяя наши боеприпасы. За все время боя взвод расстрелял всего около тысячи патронов, и в моем «Хамви» было достаточно дополнительных боеприпасов, чтобы пополнить запасы всех. На фланге нашей позиции военнослужащие группы Ловелла пересчитывали пулевые отверстия в своем «Хаммере» и удивлялись дырам в остальном снаряжении. Стинторф показал мне длинную прореху в брезенте своего рюкзака North Face, где пуля из АК-47 прошла всего в нескольких сантиметрах от того места, где он стоял.

– Полагаю, фирменная гарантия на это не распространяется, – сказал он, прощупывая пальцами разрыв.

«Хаммер» Колберта тоже был изрешечен пулями. В нем насчитали двадцать два пулевых отверстия, в том числе шесть в двери рядом с сиденьем Эвана Райта. Когда я подошел, он как раз с каким-то благоговением их изучал.

– Как себя чувствуешь, Эван? – Я почти ожидал от него услышать, что он уже собрал достаточно информации для своей статьи и хочет улететь на следующем вертолете, который прибудет с припасами.

– Я в строю, – ответил он. – Более чем я когда-либо думал, что буду.

Эспера приобнял его за плечи.

– Но он остается с нами. У парня есть мужество.

*****

Порывы ветра проносились по полю, поднимая пыль над небольшими группками морских пехотинцев, все еще переживающих события дня. Я бросил рюкзак с подветренной стороны «Хамви» и снял бронежилет и шлем, почувствовав под прохладным ветром и пасмурным небом легкость и свободу. Вонзив кирко-мотыгу в землю, я выкопал себе ложе. Это было далеко не тяжким трудом, я считал копание терапевтическим занятием, поскольку напряжение дня уходило из моих рук через рукоятку и рассеивалось в земле. Пока я копал, то думал об относительности такого понятия, как безопасность. Мои друзья и семья дома в этот самый момент наверняка беспокоились обо мне. Для них Ирак был опасным местом. Для меня некоторые города были опасными, а некоторые – безопасными. В опасных городах некоторые кварталы были опасными, а другие – неопасными. В опасном квартале одна сторона улицы могла быть опасной, а другая – нет. Я закончил копать яму, так и не успев понять, означает ли это, что я всегда был в безопасности или всегда в опасности.

Наступила темнота, и усилился ветер. Гром смешивался с гулом далеких взрывов, а молнии переплетались со вспышками артиллерийских снарядов, летящих над головой. Мы с ганни Уинном укрылись в кабине, где слушали радио и разрывали нашу первую суточную порцию сухих пайков. Я понял, что голоден как волк. Уинн грыз конфеты Tootsie Roll, а я смотрел на его лицо, отражающееся в лобовом стекле в тусклом зеленом свете радиоприемника.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– После Эн-Насирии и этого последнего места мне стало довольно ясно, в чем заключается стратегия иракцев. Они не тронут нас здесь, в открытой местности, потому что мы их разнесем в клочья. Они будут ждать, пока мы не войдем в города, а потом будут изматывать нас. Когда мы будем сопротивляться и наносить ранения мирным жителям, их будут показывать по телевизору и выставлять нас бандитами.

Я посмотрел на карту, проведя пальцем по шоссе № 7 от Эн-Насирии до Эль-Гаррафа; после продолжил движение на север по нашему предполагаемому маршруту: Эн-Наср[96]96
  На отечественных картах обозначен как Сувайдж-Гази.


[Закрыть], Эш-Шатра, Эр-Рафаи, Калат-Сикар, Эль-Хай, Эль-Кут – цепочка городов, простирающаяся до Тигра. А к северу от Тигра лежал Багдад, самый большой город из всех.

– Ну, похоже, в ближайшее время обстановка не улучшится, – сообщил я.

Остаток ночи мы по очереди дежурили у радиостанции. Незадолго до рассвета, когда я лежал в своей яме, начался дождь.