Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

27

К северу от Эр-Рафаи мы заметили «светлячков» батальона, мигающих в поле к востоку от шоссе, и бесшумно въехали на оборонительные позиции. Пока взвод готовился к долгому путешествию в Калат-Сикар, мы с ганни Уинном сидели на совещании по ночной задаче. Я достиг состояния ошеломленного равновесия, когда меня ничего не волновало. За последние двенадцать часов в меня стреляли другие морские пехотинцы; я наблюдал за убийством группы людей, намеревавшихся убить нас; видел, как артиллерия обрушивается на переполненный людьми город; чуть не был убит своим собственным начальником; а теперь собирался отправиться в дальний поход на вражескую территорию.

Полковник собрал своих офицеров и штаб-сержантов в тесный круг и хрипло изложил план. На следующее утро иракский военный аэродром в Калат-Сикаре должен был быть атакован британским парашютным полком, чтобы использовать его в качестве перевалочной базы для наступления на Багдад. Мы должны были провести разведку аэродрома перед атакой. Поступали сообщения о наличии там танков и зенитных орудий, которые представляли серьезную угрозу для британских войск. Более подробная информация отсутствовала. Чтобы быть полезными штурмовым войскам, мы должны были успеть до восхода Солнца и выдвигаться немедленно. Взводной командир, сидевший позади, спросил полковника, видел ли он когда-нибудь фильм «Они были незаменимыми»[101]101
  Англ. They Were Expendable. Кинофильм 1945 года, в основу которого легла история подразделения торпедных катеров лейтенанта Джона Балкели во время японского вторжения на Филиппины.


[Закрыть].

На первом отрезке пути машину повел я, чтобы Уинн мог немного отдохнуть. Очки ночного видения ограничивали мое зрение двумя узкими полосами зернистого зеленого цвета. Впереди меня по шоссе ехал «Хамви» Эсперы, водитель которого, как и я, явно испытывал трудности. Колберт и Ловелл, находившиеся соответственно впереди и сзади взвода, имели тепловизионные прицелы. В эфире раздавались обычные шутки, когда возможные цели идентифицировались, а затем отклонялись как овцы, козы или рано встающие фермеры. Мы были измотаны. Я вспомнил, как Чака в Афганистане ругал офицеров за то, что они перекладывали свою усталость на солдат, которые были способны на бóльшее, чем они думали. Он был прав, но давить можно было только до тех пор, пока что-то не ломалось.

Мы съехали с шоссе № 7 к югу от Калат-Сикара, чтобы обойти город по пустым просёлочным дорогам, и на протяжении двух часов ползли в темноте. Я отмечал редкие ориентиры – мельком увиденный дом или состояние дороги – и выстраивал вокруг них историю: плотность населения, рельеф местности, вероятность нахождения иракской армии поблизости. Мне пришло в голову, что мои впечатления могут быть совершенно неверными, что я мог бы проехать по этому маршруту днём и сделать совершенно другие предположения. Наши суждения определяли наши действия – атаковать или отступать, если нас атакуют, отвечать массированным или точным огнем, вызывать подкрепление или нет. Я решил, что половина моих предположений верна, и эта мысль была пугающей. Усталость, темнота, стресс и неясная боевая задача словно окутали нас туманом. Эмоционально я чувствовал себя так, как будто мы мчались со скоростью сто миль в час по шоссе в слепящей метели.

Каждая придорожная канава и группа деревьев являлись потенциальным местом засады, и я мельком видел бдительных морских пехотинцев в тусклом свете GPS-приемников и радиостанций. Когда мы приблизились к аэродрому, и облака рассеялись, открыв небо, усыпанное сверкающими звездами, местность стала более открытой. Незадолго до рассвета, в самый холодный час ночи, мы остановились и накрыли свои машины камуфляжной сеткой. Все, кроме тех, кто обеспечивал охранение, заснули, а я пошел искать управление роты, чтобы спросить о наших дальнейших действиях. Капитан сказал, что на аэродром будут отправлены два пеших патруля, но мы в них не входили. Я предположил, что патрули осмотрят летное поле, подтвердят или опровергнут сообщения о значительных укреплениях противника и затем отойдут, пока мы будем наблюдать за британской атакой с первыми лучами Солнца. Делать больше было нечего, поэтому я вернулся во взвод, осмотрел позиции и растянулся в высокой траве, чтобы поспать.

Через двадцать минут меня разбудил Кристесон.

– Сэр, мы готовимся к выходу!

Небо на востоке уже окрасилось в розовый цвет. От росы подкладка моего пончо промокла, и я забросил ее в кузов «Хаммера». Во рту пересохло, а глаза жгло от раздражения из-за слишком долгих часов бодрствования. Я чувствовал себя неловко и растерянно, когда присоединился к капитану, чтобы узнать последние новости.

Патрули все еще не вышли на позиции, позволяющие увидеть летное поле, но дивизия не давала разрешения на британскую атаку, не имея представления о обороне Калат-Сикара. Я представил себе горящие британские вертолеты, падающие с неба, и кивнул в знак согласия, подумав, что можно было бы легко отложить атаку и использовать дневной свет для тщательной разведки аэродрома. Утро было ясным, и мы могли бы собрать над головой самолеты, чтобы уничтожить все, что нам угрожало, однако командиры приказали нам немедленно атаковать аэродром на своих легкобронированных «Хаммерах», не выделив времени на подготовку. Разведка боем.

Впервые я почувствовал страх в Ираке, когда в первый раз въехал в Эн-Насирию. Следующие три дня перестрелок на меня почти не повлияли. Узнав, что мы собираемся захватить аэродром, я испугался во второй раз. На этот раз страх был не из-за иракских защитников и моей собственной насильственной смерти. Он возник от осознания того, что мои командиры тоже испытывают усталость и стресс. Страх заполнил маленькие трещины и растущую пустоту в доверии, которое я к ним испытывал. Вспомнив настойчивое требование генерала Мэттиса, чтобы мы тренировались выживать в первые пять дней боевых действий, я подумал, что умереть в это утро шестого дня было бы очень иронично.

К страху присоединились чувства смирения и беспомощности. Я был морским пехотинцем, я должен был отдавать честь и выполнять приказы. Не зная общей картины, мы должны были верить, что они имеют смысл. Мои морские пехотинцы и я были готовы отдать свои жизни, но мы предпочитали не делать этого бездумно. Страх был связан с осознанием того, что мой обменный курс был не единственным, который принимался во внимание.

Когда я инструктировал взвод, двигатели уже заводились. Мой приказ занял секунд тридцать. Мы должны были промчаться по главной подъездной дороге к аэродрому, прорваться через главные ворота, и, оказавшись внутри, развернуться «звездой»: рота «Браво» продолжала бы двигаться прямо, третий взвод – влево, а второй – вправо. Роты «Альфа» и «Чарли» разделялись в разных направлениях. Нам нужно было продвигаться по летному полю и связывать боем любые иракские войска, которые попадутся нам по пути. Подавив сопротивление, подразделения должны были собраться на основной взлетно-посадочной полосе. Над нами будут самолеты ВВС, но их позывные и частоты связи были нам неизвестны. Часть меня ожидала от подчиненных открытого неповиновения, но командиры разведгрупп только кивнули, погрузив своих подчиненных и выстроились для начала движения.

*****

На фоне восходящего Солнца мы мчались по подъездной дороге к аэродрому. Я посмотрел направо и увидел одного из ночных патрульных, стоящего перед нами с скрещенными руками, поднятыми вверх, что было нашим сигналом «не стреляй – свои». Дорога была длиной в несколько километров, по обеим сторонам росли кусты и небольшие деревья. Казалось, что мы были одни.

Ганни Уинн вел машину, а я жонглировал винтовкой и двумя радиостанциями на пассажирском сиденье. За несколько секунд до того, как мы достигли ограды из сетки-рабицы, окружавшей аэродром, из штаба роты всем транспортным средствам поступило предупреждение: «Весь персонал на аэродроме объявляется враждебным. Повторяю, весь персонал на аэродроме объявляется враждебным».

Обычно мы действовали в рамках определенных ограничений. Мы могли реагировать соразмерно в целях самообороны – «стрелять, если в нас стреляют» – или имели право стрелять первыми по очевидным военным целям. Обе эти категории зависели от того, представляла ли цель явную и непосредственную опасность. «Объявление враждебным» означало, что никаких правил ведения боевых действий не было. Это означало сначала стрелять, а потом задавать вопросы. В Куантико нам говорили о зонах свободного ведения огня во Вьетнаме, причем признавалось, что они были аморальными и контрпродуктивными. Калат-Сикар был объявлен зоной свободного ведения огня.

Я нажал кнопку передачи на своем радиопередатчике, чтобы отменить приказ, – мне хотелось сказать взводу, чтобы они придерживались наших обычных правил ведения боевых действий, – но остановился, подумав, что, возможно, батальон или рота располагают другой информацией, которой они не успели поделиться. Я считал, что объявление «враждебной ситуации» спасет жизни моих морских пехотинцев, когда они столкнутся с неизвестной угрозой, сократив время их реакции на несколько наносекунд, поэтому оставил приказ в силе, вскинул к плечу винтовку и направил ее на проносящийся мимо пейзаж.

Пулемет перед нами выпустил короткую очередь. Я мельком увидел людей, машины и верблюдов, бегущих через кусты. Мужчины несли длинные палки, возможно, винтовки. В искаженной радиопередаче предупреждалось о «дульных вспышках… людях с винтовками». Что-то вспыхнуло рядом с людьми, но мы уже оказались далеко от них, мчась к взлетной полосе. Мы пересекли асфальтированную площадку внутри ограды и увидели сторожевые вышки, выстроившиеся по периметру летного поля. Мы с ганни Уинном свернули направо, ведя взвод по нашей стороне аэродрома. Мы перепрыгивали через насыпи и оросительные канавы, напрягаясь, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы и быстрой езды, которую она обещала. В вираж, встав на законцовку крыла, зашел штурмовик ВВС A-10 «Тандерболт», его летчик смотрел на нас сверху вниз. Он пролетел так низко, что я почувствовал запах его выхлопных газов. Я надеялся, что он заметил ярко-розовую воздушную панель на нашем капоте.

Достигнув взлетно-посадочной полосы, мы развернулись полукругом, чтобы защитить фланг батальона, пока другие взводы продвигались вперед, чтобы осмотреть аэродромные здания. Эфир был забит сообщениями о танках и орудиях, стоявших в деревьях, но мы ничего не видели.

Когда Солнце поднялось выше, удалось оценить наше новое завоевание. Единственная взлетно-посадочная полоса с воронками делила летное поле пополам. Из трещин в асфальте печально прорастала трава. Вдоль забора на дальнем конце поля выстроилось несколько ангаров и других зданий, но не было ни единого признака человеческой деятельности. Штурмовик сделал последний проход, прежде чем улететь на юг. В наступившей тишине было слышно, как птицы пощипывали траву, а ветерок шелестел в деревьях, листья которых отбрасывали на землю тени. В очередной раз война поразила меня своим резким переходом от жестоких действий к мирному покою. В это прекрасное утро я чувствовал себя чужаком.

Аэродром Калат-Сикар был пуст. Похоже, он не использовался уже много лет. Вышестоящее командование отменило британское наступление, поскольку 1-й разведывательный батальон уже захватил аэродром. Батальон переместился на большое пастбище к северу от летного поля и остановился. Моему взводу было поручено занять позиции в пятистах метрах вдоль Г-образного изгиба ирригационного канала. Мы поставили «Хаммеры» через каждые сто метров и начали рыть окопы – было неясно, пробудем ли мы здесь час или неделю.

Оцепенение вернулось. Нам снова повезло. Бедствие было предотвращено не благодаря нашему мастерству, а благодаря некомпетентности иракцев. Один хорошо замаскированный танк на этом аэродроме мог бы вынести весь наш взвод прежде, чем A-10 успел бы его уничтожить. Я вонзил кирко-мотыгу в растрескавшуюся землю. Морские пехотинцы знали, что задача по захвату аэродрома могла закончиться катастрофой. Уже открыто поговаривали о том, что их благополучие игнорируется. Я был не согласен. Лучший способ вернуть всех домой живыми – это победить быстро и решительно. Мои мысли путались, пока я продолжал копать. Идеи и взаимосвязи складывались воедино, но пока на уровне подсознания.

Морские пехотинцы считали полковника Феррандо высокомерным; полагали, что он посылает их на задачи, больше заботясь о своей карьере, чем о своих людях. Я снова не согласился. Командование – это маска. Лидер может страдать за ней, он должен за ней страдать. Я знал, что я страдал, и подозревал, что полковник тоже испытывает страдания, но не мог этого показать.

Мое внимание привлекло движение вдали, и я выпрямился, опираясь на кирку и вытягивая шею, чтобы лучше развидеть – пять человек перед позицией группы Ловелла, идут по направлению к нам. Два морских пехотинца выдвинулись навстречу им, с оружием наготове. Я надел бронежилет и последовал за ними. Подойдя ближе, я увидел, что две женщины тащили что-то, завернутое в одеяла. За ними трое мужчин тянули еще один сверток. По всему Ираку к нам подходили деревенские жители, прося лекарства от своих болезней, но это казалось чем-то другим. Я ускорил шаг и увидел доктора Брайана с аптечкой на плече, бегущего к иракцам, которые все еще находились на расстоянии футбольного поля от меня. Я начал бежать.

К тому времени, когда я добежал до людей, Брайан развернул свертки, и я увидел двух мальчиков-подростков. Братьев. У старшего была пулевая рана в ноге, застывшая кровь покрывала его икру и лодыжку. Лицо же младшего мальчика я увидел еще до того, как заметил его рану. Он напоминал тело, которое я видел в Главном госпитале округа Колумбия – бледно-зеленый воск. Цвет показывал, сколько жизни уже утекло из четырех пулевых отверстий в его животе. Мать и бабушка мальчиков склонились над ними, в нескольких шагах от них стоял их отец. Они не проявляли никаких эмоций.

Брайан в течение нескольких секунд осмотрел раны и объявил, что они были нанесены пулями калибра 5,56-мм. Единственные такие пули в Ираке были у американцев, а единственными американцами там были мы. В ужасе я вспомнил о нашем нападении на аэродром несколькими часами ранее. Все стало на свои места. Это были не винтовки, а пастушьи посохи, не вспышки выстрелов, а Солнце, отражающееся в лобовом стекле. Бегущие верблюды принадлежали этим мальчикам. Мы застрелили двух детей.

*****

Взвод приступил к действиям. Две разведгруппы взяли на себя обеспечение охранения, а доктор Брайан занялся мальчиками. Он провел сортировку и сначала занялся ранениями в живот. Раскрыв свою аптечку, он извлек капельницы и пакеты с физиологическим раствором, одеяла, ножницы и марлю. Я наклонился, чтобы помочь, но невольно отшатнулся, когда кровь просочилась в мои перчатки, превратив зеленый цвет в черный. Желание помочь было непреодолимым. Этого не должно было случиться, я должен был исправить ситуацию! Док Брайан мягко напомнил мне, что я могу быть более полезен иным способом.

– Сэр, мы все контролируем. Можете ли вы позвать доктора Обина и попробовать организовать эвакуацию по воздуху? Скажите им, что у нас «срочная хирургическая ситуация».

Я ожидал, что все остальные будут испытывать то же чувство срочности, что и мы, но я ошибался – когда я вбежал в штаб роты, и, задыхаясь, объяснил, что произошло, капитан просто сказал, что решение о помощи детям не в его компетенции. Спорить с ним не было времени, я отправился дальше. В тени палатки штаба батальона, копаясь в сухом пайке, сидел майор Бенелли.

– Сэр, у меня на позициях два раненых ребенка. Мы ранили их во время штурма сегодня утром. Мой санитар делает все, что может, но одному из них требуется срочная хирургическая помощь.

Майор пожал плечами.

– И что?

Я снова объяснил, что мы начали атаку сразу после того, как поступил приказ, что весь персонал на поле боя был объявлен вражеским. Мы видели людей, вспышки, возможно, винтовки, и открыли огонь. Но это были не солдаты. Мы застрелили двух детей, и теперь по крайней мере один из них истекал кровью на глазах у моего взвода.

– Полковник спит. Просто скажите им, чтобы они возвращались в свой дом. Мы не можем им помочь. – Отпустив меня, он вернулся к своей еде.

Мое зрение сузилось до туннеля; не было никакого четкого, клинического объяснения тому, что я чувствовал и что мне хотелось сделать. Мне хотелось заявить майору, что мы американцы; что американцы не стреляют в детей и не оставляют их умирать; что солдаты моего взвода должны иметь возможность смотреть на себя в зеркало до конца своих дней. Я хотел, чтобы он вышел и прижал руки к груди ребенка, чтобы остановить кровь, которая ритмично хлестала из ран. Мне хотелось схватить голову майора руками и скрутить ее.

Но времени не было. Я все еще был обучен принимать решения старших офицеров, независимо от их глупости, преступности или бесчеловечности. Поэтому я ушел и нашел батальонного врача, лейтенанта ВМС Алекса Обина, и быстро проинформировал его. Обин широко раскрыл глаза. Схватив свое снаряжение, он пошел к доктору Брайану, а я вернулся в штаб батальона. Нам все еще нужно было разрешение на эвакуацию ребят, а я не мог сделать это самостоятельно. Бенелли ухмыльнулся, когда я подошел снова.

– Полковник еще спит, лейтенант. Я не буду его будить и не буду подвергать опасности американцев, чтобы эвакуировать этих раненых. Разбирайтесь с этим самостоятельно.

Трещины в моем доверии становились все шире, превращаясь в пропасти, наполняющиеся страхом и яростью, горем и сожалением. Я чувствовал себя беспомощным, но я не был бессильным. В моих руках была винтовка. Я мог бы застрелить этого ублюдка, мог бы удерживать его в заложниках, пока он не вызовет вертолет. Но в моей голове оставалось достаточно здравомыслия, чтобы остановиться. Это был один из тех моментов, о которых мне говорили, что я столкнусь с ними. После всей той подготовки, всего того раздувания эго и опьянения властью, которые сопутствовали службе в морской пехоте, вот оно и наступило. Мое собственное испытание на лидерство. Я вернулся во взвод.

Наши ценности оказались перевернуты вверх тормашками, и это угрожало нас уничтожить. Хорошие морские пехотинцы были отправлены на глупую задачу, регулируемую безрассудными правилами ведения боевых действий, а теперь их бросили на произвол судьбы, чтобы они понесли последствия чужих ошибочных решений. Я подумал о бесчисленных невинных гражданских лицах, которые, должно быть, были убиты артиллерийскими и авиационными ударами за последнюю неделю. Разница заключалась только в том, что мы не остались, чтобы увидеть последствия этих ударов. Наши действия были выставлены напоказ, а командная иерархия перекладывала ответственность на самых молодых и уязвимых солдат.

Это не был внезапный приступ совести. За войну… Против войны… Война за свободу… Война за нефть. Философские споры были роскошью, которой я не мог себе позволить. У меня была война. Мы не голосовали за нее, не санкционировали ее и не объявляли ее, но мы просто должны были воевать. А воевать для меня означало две вещи: победить и вернуть своих людей домой живыми. Живыми, хотя это было слишком низкой планкой. Я должен был вернуть их домой физически и психологически неповрежденными. Они должны были знать, что, независимо от того, поддерживали ли они войну в целом, они с честью отвоевали свою маленькую часть и сохранили свою человечность. Если бы они погибли или сошли с ума, я должен был быть в состоянии посмотреть в глаза их матерям и объяснить, что они не стали жертвами ошибок своих товарищей. Те иракские мальчики могли умереть, но я не мог позволить им умереть на наших руках.

Когда я подошел, доктор Брайан поднял глаза в ожидании. Он вместе с доктором Обином стабилизировали состояние мальчиков, но дали понять, что если младшего немедленно не прооперировать, то он умрет. Старший, вероятно, проживет еще несколько дней, прежде чем инфекция убьет его. Рядом со слезами на глазах стоял Колберт.

Я отвёл Обина в сторону.

– Сэр, в батальоне сказали, что этих детей можно послать к черту. Они хотят, чтобы мы дали им умереть. Каковы правила, если вы берете на себя ответственность за пострадавших?

В этом и состоял наш выход. Как только батальонный врач берет под контроль раненых гражданских лиц, мы были юридически и этически обязаны оказать им всю возможную помощь. Мы собрали восемь носильщиков и пешком отправились через поле к штабу батальона.

– Вот, пожалуйста, сэр. Если вы хотите, чтобы они умерли, пусть умирают прямо здесь, перед вашей палаткой.

Док Брайан осторожно опустил носилки перед майором Бенелли, который в этот раз не произнес ни слова. Столкнувшись с небольшим бунтом и все больше осознавая, что потомки будут осуждать офицеров морской пехоты, которые сидели сложа руки, пока дети умирали от огнестрельных ранений, нанесенных морскими пехотинцами, он проскользнул в палатку, чтобы разбудить полковника.

Феррандо приказал немедленно эвакуировать ребят в полевой госпиталь 1-й полковой тактической группы, где их будут лечить в отделении шоковой травматологии. Док Брайан поехал с ними, чтобы обеспечить непрерывность лечения до тех пор, пока их не передадут хирургам. Я вернулся в взвод, пытаясь придумать, что можно было бы сказать своим людям.

*****

Вместе с ганни Уинном мы провели день за чисткой своего оружия. Я сидел на солнце рядом с «Хамви» и впервые за два дня снял ботинки. Мои ноги были белыми и сморщенными, пахли они чем-то средним между сыром и придорожной мертвечиной. Я разложил грязную тряпку на коленях и разобрал свою М-16. Сначала я протер ствольную коробку маслом и отложил ее в сторону, затем снял пластиковые защитные накладки на цевье и вычистил ствол тряпкой. Я проткнул патронник ватной палочкой; она вышла черной от нагара. Вытряхнув из каждого магазина боеприпасы, я вытер пыль и песок с каждого патрона, а затем извлек и почистил пружины магазина. Штаб-сержант Марин научил меня, что большинство неисправностей оружия связано с проблемами с магазинами. Собрав винтовку, я вытащил из кобуры свой пистолет «Беретта» и разрядил его. Отведя затвор назад, я разобрал его и разложил детали на коленях, поочередно очищая их, переворачивая в руках и наблюдая, как от матовой синей стали отражается солнечный свет. Это было успокаивающим занятием; оно давало мне время подумать, не выглядя при этом мечтателем.

Когда доктор Брайан вернулся, я созвал морских пехотинцев. Взводы – это семьи. Даже в худших взводах морские пехотинцы любят друг друга, а в лучших они все похожи друг на друга. Наш был один из лучших, и я не мог смотреть, как он разрушается. Конфликты и разногласия нужно выносить на обсуждение, иначе они будут гноиться, закипать под поверхностью и разъедать отношения, на которых строится наша боевая эффективность. Мы должны были поговорить о том, что произошло. Я должен был быть психиатром, тренером и отцом, и никто не должен был усомниться, что я кто-то иной, чем командир взвода.

– Ребята, сегодня был ужасный, совершенно безумный день. Но мы не можем контролировать задачи, которые нам ставят. Мы можем управлять лишь тем, как мы их выполняем, – произнес я, пояснив, что батальон имеет обязательства перед генералом Мэттисом, обязательства предоставить ему варианты, а не оправдания. Мы были в состоянии войны, и тут действовали другие правила. Не было возможности устранить все риски, ни для нас самих, ни для окружающих.

– Сегодня утром я подвел вас, оставив в силе решение о «объявлении враждебности». Моя ошибка поставила вас в невозможное положение.

Как бы трагично это ни было, стрельба по двум мальчикам полностью соответствовала правилам ведения боевых действий, которые были нам отданы. Командование не проводило расследование произошедшего. В узком смысле такие разбирательства проводятся для того, чтобы определить виновных, но они также служат для распространения извлеченных уроков. Я попытался извлечь эти уроки для взвода.

– Во-первых, сегодня утром мы совершили ошибку, – продолжал я. Не вдаваясь в технические детали, мы были морскими пехотинцами США, а морские пехотинцы – это профессиональные воины, сражающиеся за величайшую демократию в мире. Мы не стреляем в детей; но когда такое происходит, мы признаем трагедию и извлекаем из нее уроки. К сожалению, я думал, что это был не последний раз, когда нам приходилось принимать такие решения.

– Во-вторых, я хочу, чтобы вы отделили сегодняшний день от всего остального. – Я сказал ребятам, чтобы они запрятали этот опыт в глубине своего сознания, подальше от своих жен, подруг и собак, поскольку он не поможет им выжить завтра. Мне нужно было, чтобы каждый из них сделал из этого выводы и отложил их в сторону.

– В-третьих, никаких догадок и домысливаний задним числом. – Мы постоянно принимали быстрые решения. Иногда мы были правы, а иногда ошибались, но нам нельзя было колебаться завтра из-за сегодняшней ошибки. Это могло стóить нам жизни. Что бы ни случилось, мы были командой и оставались командой.

Когда морские пехотинцы возвращались на свои места на позициях, они шли группами по два-три человека. Они вместе стояли в охранении, вместе ели и вместе шутили. Но я был один. Я сидел в кабине «Хамви» и смотрел, как они расходятся. В Афганистане у меня были Джим и Патрик, мои сослуживцы-лейтенанты. Разведка была другой, более независимой, и боевые действия скрепляли узы внутри взводов, а не между ними. Вместе с ганни Уинном мы прошли этап чисто профессиональной командной работы и стали друзьями. Я доверял ему свои сомнения по поводу войны, роты и морпехов взвода. Но никогда по поводу себя. События этого дня одолели меня, и я с трудом дышал, стараясь не плакать.

Когда над Калат-Сикаром сгустилась темнота, я сидел один в тусклом зеленом свете радиостанций. Мне было плохо от мыслей о пастушках, о девочке в голубом платье и обо всех невинных людях, которые наверняка жили в Эн-Насирии, Эр-Рафаи и других городах, которые поглотит эта война. Мне было больно за моих морских пехотинцев, добрых американских парней, которые будут нести это бремя до конца своих дней. И я скорбел о себе. Не из-за жалости, а из-за того парня, который приехал в Ирак; парня, которого больше не было. Я делал все это в темноте, вдали от взвода, потому что боевое командование – самая одинокая работа в мире.