Текст книги "На расстоянии одной пули (ЛП)"

Автор книги: Натаниэль Фик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

Минометы все еще были слишком неточными, чтобы вызывать серьезную обеспокоенность, но с каждой минутой взрывы приближались. Я передал по рации о месте засады в батальон. Там подтвердили, что такую же информацию получили из другого источника, и приказали мне выходить из боя на юг, подальше от минометов. Морские пехотинцы подняли кулаки в воздух, когда над их головами пролетели два вертолета «Кобра», патрулируя шоссе в поисках добычи. Я снова оказался в положении, когда желал насильственной смерти другим людям. Сожгите их своими НУРСами, и не нужно миндальничать. Пусть им будет больно!

После того, как «Кобры» уничтожили минометную позицию чуть дальше по шоссе, мы снова залезли в «Хаммеры». Моему взводу приказали ехать на запад по грунтовой дороге, где мы взорвали грузовик Республиканской гвардии. Наша задача состояла в том, чтобы провести разведку и прикрыть фланг батальона во время его продвижения.

*****

На Солнцем, которое рассеяло все облака и теперь безжалостно палило на нас, жужжали мухи. Мне было слишком жарко, чтобы есть, но я выпил немного «Гаторейда», чтобы не потерять сознание. Батальону нужно было еще несколько минут, чтобы скоординировать авиационную поддержку перед выходом, поэтому мы почистили оружие и долили в радиатор охлаждающую жидкость. Когда я наклонился под капотом «Хамви», вдоль шоссе промчался истребитель F/A-18, летя не намного выше телеграфных столбов. Летчик наклонил самолет вправо и сделал еще один низкий пролет, стреляя из пушки. Я представил себе, как снаряды 20-миллиметрового «Вулкана» разрывают асфальт, автомобили и позиции федаинов. Даже если он ни в что не попал, психологический эффект был значительным. Морские пехотинцы поднялись и двинулись, готовые к выходу.

Грунтовая дорога извивалась между небольшими холмами и исчезала за возвышенностью. Мы следовали по ней, то и дело останавливаясь. Я разделил взвод на две части: Колберт, Эспера и я двигались как одна подгруппа, а Рейес и Ловелл – как вторая. Пока одна из подгрупп продвигалась вперед, вторая останавливалась, чтобы ее прикрывать.

– Танк! Танк прямо перед нами! Назад, назад! – В голосе Колберта, раздавшемся в эфире, звучала паника. Его «Хамви» развернулся, Эспера последовал за ним. Я вскочил со своего места, чтобы лучше видеть. Впереди нас грунтовая дорога заканчивалась перекрестком, за которым пролегала земляная насыпь. Над ней возвышался, глядя прямо на нас, бежевый ствол с зияющим черным жерлом. Я ожидал, что в любой момент он превратит «Хаммер» Колберта в пепел, и запросил по рации подкрепление в виде бронемашины, вооруженной противотанковыми ракетами.

Сзади нас, с позиции наблюдения, наш страх подрезал лаконичный голос сержанта Ловелла.

– Эй, ребята, а танк находится слева или справа от этой ирригационной трубы?

Ирригационная труба? Я глянул еще раз. Наш «танковый ствол» оказался сельскохозяйственной водопроводной трубой. Время на секунду замерло. «Хаммеры» перестали крутиться, морские пехотинцы бросили свою безумную возню, пытаясь выхватить гранатометы AT4. Все уставились на трубу, а потом посмотрели друг на друга. Я рухнул на сиденье и закрыл глаза. Интересно, совершил бы я эту ошибку три недели назад? Это из-за жары, обезвоживания, усталости или вымотанных нервов? Единственной причиной, по которой мы не взорвали эту трубу, было то, что у нас не было оружия, которое не отскочило бы от танка. А что, если бы рядом были дети или невинные жители деревни? Отстутствие стрельбы с нашей стороны в данной ситуации стало проявлением не дисциплины, а неподготовленности. Я посмотрел на ганни Уинна.

– Эй, не беспокойся об этом. Ничего страшного не случилось, – сказал он. Меня нужно было подбодрить.

После того как я с некоторым смущением сообщил в батальон, что противотанковые ракеты не нужны, я разместил взвод на контрольно-пропускном пункте на перекрестке. Дорога, по которой мы приехали, заканчивалась тупиком, а другая грунтовка шла примерно с севера на юг, параллельно шоссе, по которому передвигался батальон. Подъехал белый седан, и пассажиры, увидев наши вооруженные «Хаммеры», выглядели удивленными. Миш и я стояли у окна водителя. Не успели мы ничего сказать, как мужчина на заднем сиденье начал быстро говорить. Я ждал, пока Миш переведет.

– Он говорит, что вы первые американцы, которых они здесь увидели. Люди из партии Баас ждут вас на перекрестке вверх по этой дороге. Он говорит, что примерно в пяти милях, где эта дорога пересекается с шоссе.

– Это похоже на то, что нам сказал другой человек.

– Он также говорит, что возле Баакубы есть плотина. На плотине много солдат, и они закопали там химические бомбы.

– Без шуток? Он так и сказал, «химические бомбы»? Думаешь, он мог бы показать мне это на карте?

– Эти люди не умеют читать карты.

Пока я докладывал информацию о плотине в батальон, Миш продолжал разговаривать с людьми в машине. Они то и дело переводили взгляд с него на меня. Наконец один из них вытащил три пачки сигарет, и они уехали, оглядываясь на нас через заднее стекло.

– Что за черт, Миш? Мы должны были дать им сигареты в благодарность за помощь.

– Да, но у меня их нет. Я сказал им отдать сигареты, иначе ты их убьешь.

– Миш, ты не можешь так поступать. Из-за подобного мы скоро будем воевать со всей этой проклятой страной.

33

Мы догнали батальон к югу от перекрестка, где, как нам сказали, нас поджидала засада. Самолеты ее уже разбомбили. В высокой траве потрескивал огонь, обнажая минометный окоп и скрученный пулемет. На асфальте валялись трубы от РПГ и неиспользованные гранаты, которые машины осторожно объезжали, чтобы не задеть. На другой стороне дороги стоял автомобиль, получивший прямой удар авиационной бомбой. От жара его металлический каркас выкрутился так, словно кусок целлофана над спичкой. Водитель попытался спастись, но ушел недалеко. Он лежал на земле, застыв в прыжке с вытянутыми вперед руками. Все его тело было обожжено до глубокого миндально-коричневого цвета, за исключением одной руки. Эта рука вообще была нетронута, и, казалось, ее открытая белая ладонь приветливо машет нам.

Когда мы проезжали мимо, морпехи обрушились с оскорблениями на мертвого иракца.

– Эй, смотрите. Человек-вяленое мясо!

– Надо было натереться солнцезащитным кремом, ублюдок!

Вдоль обочин дороги были сложены огромные бетонные трубы. Похоже, городская дорожная бригада планировала установить новую канализационную систему, но война изменила приоритеты всех. В трубах жили бойцы. Внутри были спрятаны их одеяла, кувшины с водой и запасы еды. Мы сидели на перекрестке, пока другой взвод рылся в обломках и окопах в поисках чего-нибудь, имеющего разведывательную ценность. На перекрестке был установлен огромный знак «Стоп» диаметром более трех футов. Это был обычный красный восьмиугольник, но слово «СТОП» было написано на арабском языке. Я было подумал, что он идеально подойдет для наших блок-постов; возможно, он даже убережет нас от убийства кого-нибудь.

– Кристесон, сними этот знак «Стоп» и положи его в кузов машины.

Он посмотрел на меня с недоверием. Офицер никогда раньше не приказывал ему совершать акты вандализма.

Роты «Альфа» и «Чарли» пошли по правой ветке дороги, а рота «Браво» вместе с легкой моторизованной разведротой – по левой. Обе дороги расходились, а затем шли примерно параллельно на расстоянии около километра друг от друга. Ведя атаку по двум направлениям, мы могли нарушить целостность оборонительных позиций защитников Баакубы, но при этом поддерживать друг друга. Следующие четыре часа мы провели в постоянных боестолкновениях с противником.

Перестрелка началась плохо. На поле между двумя дорогами, по которым выдвигался батальон, стояло большое бетонное здание. Рота LAR остановилась в трехстах метрах к югу от этого сооружения, чтобы осмотреть его, прежде чем двигаться дальше. В нашу сторону раздавались спорадические выстрелы из автоматов. Когда мы сидели там с работающими на холостом ходу двигателями, меня подозвал капитан.

– Нейт, я хочу, чтобы твой взвод сошел с машин и прошел через это поле, чтобы зачистить то здание, – произнес он.

Я долго смотрел на него, пытаясь понять его мотивы.

– Сэр, вы с ума сошли? Вы хотите, чтобы я оставил свою огневую мощь и пересек три футбольных поля открытой местности, направляясь к укрепленной позиции, когда мы можем просто подъехать к ней на всех этих бронетранспортерах? Когда я буду на полпути, остальная часть батальона окажется в пяти милях дальше на север.

– Сейчас не время для споров, – отрезал он, но я видел, что поколебал его решимость. Его приказы были экспериментами, чтобы понять, какие из них сработают.

– Сэр, это ваша идея или приказ батальона? – Я настолько потерял веру в своего командира, что не мог выполнять его приказания. Однако, если бы такой приказ исходил от майора Уитмера или полковника Феррандо, я бы выполнил его без колебаний.

– Я понимаю, что нужно сделать. Не волнуйся – я расположу бронетранспортеры LAV позади тебя, чтобы они обеспечили огневую поддержку из своих пулеметов.

Мой гнев начал выходить из-под контроля. Обычно, когда пехотная атака поддерживается пулеметами, они располагаются под углом 90 градусов к объекту атаки, чтобы можно было вести огонь перед приближающимися атакующими. Он же планировал разместить пулеметы прямо за нами, чтобы они стреляли поверх наших голов по зданиям, когда мы будем к ним продвигаться. В этом случает мы заблокируем бронетранспортерам линию огня. Эти основные тактические приемы преподаются в течение первых нескольких недель обучения офицеров пехоты. Капитан, командовавший бронетранспортерами, посмотрел на меня с сочувствием и закатил глаза.

Командные отношения строятся на доверии. Мой командир был прав в одном: это было не время для споров. Это было время, когда мое доверие к нему должно было превзойти мои вопросы и опасения. Это было время, когда это доверие должно было превратиться в немедленное подчинение приказам. Но я не доверял ему. Его неверные решения, принятые еще до начала войны, подорвали все доверие, которое морским пехотинцам полагается иметь к своей командной иерархии. Он был хорошим, трудолюбивым парнем, но тактически некомпетентным, и это было все, что имело значение.

– Сэр, это дерьмовый план, и я не могу его выполнить. Я не боюсь, что нас уничтожат. Если бы федаины были в том здании, они бы уже открыли по нам огонь. Я боюсь, что мы без причины выйдем на поле боя, а потом атака всего батальона потеряет импульс и встрянет. Посмотрите туда. – Я указал на далекую линию деревьев, где «Хаммеры» рот «Альфа» и «Чарли» продолжали атаку на севере. – Они движутся. Мы тоже должны двигаться.

Он бросил на меня взгляд, ничего не сказав, и я вернулся к своему «Хамви». Я был расстроен тем, что некоторые из моих морпехов слышали наш спор. Было непрофессионально дискредитировать капитана перед ними, но обстоятельства не оставляли мне выбора. К тому же чувства и правила были далеко не так важны, как победа в сражении и сохранение жизни морпехов. Мы начали продвигаться вперед, миновав бетонное здание, не заметив там ничего подозрительного.

*****

Рота «Альфа» по рации навела самолеты на иракскую боевую машину пехоты, которая вела по ним огонь. Двигатели самолетов ревели, когда они пикировали на цель, но я ничего не мог разглядеть через дым и туман. «Кобры» обрушились на цели перед нами, а бронемашины LAV обстреляли здания и пальмовые рощи вдоль дороги. Взвод теперь вошел в свой ритм – вел переговоры, передвигался и стрелял как единый организм.

Мы делали все возможное, чтобы поразить отдельные цели, но поле боя – это пустое место; с дымом, взрывами и выстрелами вокруг создается ощущение, что целью является весь мир. Но это ощущение исчезает, когда смотришь через прицел. Угрозы повсюду, но целей нет. Нельзя просто стрелять по дереву, припаркованной машине, баллону с пропаном или по воздуху. Тебе нужна цель. Нравится тебе это или нет, но целями обычно являются люди. Но цели трудно найти, потому что они прячутся. В результате мы много раз проезжали через ад, но стреляли очень мало. В Баакубе дело обстояло иначе.

Приближаясь к другому перекрестку, мы проехали мимо поля с ярко-зеленой травой. Из ямы на поле выскочило двое мужчин, стреляя из АК-47, и пулемет сразу же сбил их обратно. Один из мужчин был одет в зеленую рубашку и хаки. Пуля.50-го калибра, размером почти с десятицентовую монету и летящая со сверхзвуковой скоростью, разнесла ему затылок. Она ударила его с такой силой, что отбросила его тело назад в воздух, аккуратно удалив кусок кости размером больше моей ладони, и когда мужчина упал, его мозг вытек на землю. Он свалился в пяти футах от лужи крови, которая обозначила место его смерти. Я ощутил восторг, который испытываешь на ярмарке, выиграв плюшевого зверька за то, что пробил шарик из пневматического ружья.

С неба, казалось бы, из ниоткуда, упала минометная мина. Мы не слышали, как ее запустили, и больше никаких мин не было. Она вошла в землю рядом с «Хаммером» Эсперы, обрызгав его группу грязью и, как мне показалось, осколками. Когда пыль рассеялась, я с удивлением увидел, что разведчики все еще застыли на своих местах. Минометные мины вызывают нервозность, потому что они очень непредсказуемы. Все, что можно сделать, – это сидеть и думать о следующей, которая может прилететь именно в тебя.

Получив приказ оставаться на месте, мы огляделись. Справа от нас, посреди грязной парковки, стояло побеленное здание. Стены были покрыты красными граффити, и я попросил Миша прочитать их.

– Ну, на маленькой табличке над дверью написано «ШКОЛА». А на стене нарисовано «СМЕРТЬ АМЕРИКЕ», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ САДДАМ» и «МЫ УМРЕМ ЗА ТЕБЯ, ВЕЛИКИЙ САДДАМ». Есть еще много других надписей, но суть вы поняли.

– Ловелл, возьми свою группу и обыщи это здание, – приказал я. У нас было время, а федаины, как известно, школы использовали часто.

Оставив одного человека у пулемета, третья разведгруппа взяла болторезы и ворвалась в дверь. Я ждал выстрелов из автоматов, но их не было. Через несколько секунд сержант Ловелл крикнул из окна:

– Сэр, вам нужно сюда зайти.

Я вошел в грязную комнату, заполненную столами. Стены были увешаны детскими рисунками. Разведчики охраняли двери, а Ловелл и доктор Брайан рылись в открытом сейфе.

– Карты, военные удостоверения, документы, мешок со штыками для АК и винтовка Энфилд с продольно-скользящим затвором. Но кому интересно все это дерьмо? Посмотрите-ка, – произнес Ловелл. Он поднял пластиковый мешок для мусора. Внутри были десятки пар черных носков. Они были новыми, на икрах еще висели картонные бирки с надписью «Сделано в Иордании». – Забавно, что все, что есть в Ираке, сделано в Иордании, Китае и Франции.

– Да, но я не злопамятный потребитель, – ответил я. Мне нужны были документы для аналитиков разведки и носки для взвода, поэтому мы собрали все, что смогли, и поспешили обратно на улицу, опасаясь, что сражение продолжится без нас. Два морпеха из третьего взвода стояли над иракцем, лежащим на земле с раскинутыми руками и ногами.

– Сэр, этот придурок вылез из окопа на поле боя. Его приятель – тот, чей мозг разбрызган по всему полю. Можно его заковать в наручники и бросить в кузов вашего «Хаммера»?

Я разрешил, потому что у меня было больше свободного места, чем у всех остальных. Времени разбираться с ним не было. Головные машины снова тронулись.

Между нами и окраиной Баакубы стоял одинокий мост. Окрестности были мрачными – пыльные поля, пыльные дома, пыльные машины. Пыль покрывала даже пальмы. Мы начали было подниматься на мост, но ведущий «Хамви» остановился. Я услышал свистящий звук и увидел странные ряби в воздухе. Небо над нашими головами мерцало, словно мираж. Боеприпасы крупного калибра. Не наши. Обстрел! Это была еще одна иракская бронемашина.

– БМП на дороге, прямо перед нами. И она стреляет! – Я старался не кричать в рацию.

Мы поспешно отошли с моста и скорректировали на БМП истребитель F-15 Военно-воздушных сил. Я не видел самолет и даже не слышал его, просто из голубого неба материализовалась бомба. Для большинства иракских солдат смерть наступила без предупреждения. Мы снова поднялись на мост, не встретив никакого сопротивления. На противоположной стороне боевая машина пехоты превратилась лишь в жирное черное пятно на асфальте и несколько разбросанных кусков дымящегося металла.

Дорога снова разветвлялась, и мы снова пошли налево, а остальная часть батальона – направо. Поля сменились густыми пальмовыми рощами, среди которых стояли дома. «Кобры» делали залпы ракет в пальмы, все было в огне. Я ненавидел находиться в тесном пространстве между зданиями и деревьями. По обеим сторонам дороги тянулись дренажные канавы. Густые заросли доходили до их краев, ограничивая нашу видимость несколькими метрами. Каждая мышца моего тела напряглась. Думаю, что усталость после боя – это частично химическое (спад после выброса огромной дозы адреналина), и частично физическое освобождение после нескольких часов нахождения в напряженной позе. Вытирая пот с глаз, я старался дышать медленно, ясно мыслить и проходить в уме контрольный список на случай, если мы вступим в бой. После трех недель войны я мог сказать, что стал лучше в этом. Спокойствие стало моим естественным состоянием. Чтобы повысить мой пульс, требовалось что-то действительно экстраординарное.

По рации поступило предупреждение, что наше вертолетное сопровождение, наши глаза и сильные руки, уходит через пять минут, чтобы заправиться топливом. Они будут отсутствовать не менее часа, оставив нас одних на дороге, где мы ничего не видим, а неподалеку скрывается бронетанковая бригада Республиканской гвардии. Мышцы напряглись.

– Когда вертолеты улетят, вам предписано вернуться к крайнему перекрестку и двигаться на север по восточному ответвлению дороги. Как поняли? – прозвучало в эфире.

Мы остановились на обочине дороги, чтобы подождать, пока бронемашины LAV закончат свои тяжеловесные повороты на узкой дороге. Я воспользовался остановкой, чтобы поговорить с командирами групп. Они отлично справлялись со своей работой, и мне хотелось, чтобы они это знали. Когда я стоял у окна машины Колберта, два морпеха вскинули винтовки, нацелились мимо меня и сняли их с предохранителей. Я резко обернулся – из-за насыпи менее чем в двадцати метрах от нас вышло двое мужчин. Между ними, держась за руки, спотыкаясь, шла маленькая девочка, лет пяти. Мужчины улыбались и махали руками, но я был сосредоточен на девочке.

Ее глаза были пустыми, она смотрела в пустоту, даже когда пробиралась по неровной земле. Она была чумазой, ее лицо было покрыто грязью, а спортивные штаны, когда-то розовые, теперь стали блекло-серого цвета. Я опустился на колени, чтобы дотронуться до ее плеча, и она в испуге отшатнулась.

– Еду и воду – сейчас же! – крикнул я через плечо взводу. – Док, осмотри ее.

По какой-то причине я почувствовал срочность и ответственность за эту девочку, чувства, которые раньше не испытывал. Отчасти это было связано с ее маленьким ростом. Но в основном, я думаю, меня тронул контраст между ее видимым физическим здоровьем и психологической болью. Она была слишком мала, чтобы так бояться. Я подумал о «Кобрах», обстреливающих пальмовые рощи и поджигающих дома, вспомнил самолеты, сбрасывающие бомбы, и рев наших пулеметов. Даже для вооруженных и подготовленных морских пехотинцев в Баакубе было много причин для страха. Я попытался представить, как этот день выглядел глазами ребенка.

– Сэр, физически она в порядке, просто немного обезвожена, – доложил Док. – Она как будто в шоке. – Он протянул ей бутылку воды. Двое мужчин, обрадованные тем, что мы поняли их бедственное положение, засмеялись и обняли нас.

Через Миша старший из двух мужчин начал говорить. Он стоял, скрестив руки за спиной, выглядя достойно и расслабленно.

– Он говорит, что танки и солдаты находятся у плотины на реке. Он говорит, что они не подпускают людей к этому месту, потому что там спрятаны химические бомбы, возможно, закопанные в землю.

Два независимых друг от друга сообщения о химическом оружии поблизости. В дополнение ко всем нашим ежедневным заданиям у нас были общие задачи, которые выполнялись постоянно во время каждой операции. Одной из самых важных был сбор любых доказательств наличия иракского оружия массового уничтожения. Я взял рацию и попросил связать меня с «Крестным отцом», самим командиром батальона. Полковник Феррандо ответил с понятным раздражением на то, что простой командир взвода прервал его посреди боя. Я поспешил оправдаться, объяснив, что поступили два сообщения о химическом оружии на плотине.

– Вас понял, Хитмен-2. Я сам передам это в дивизию, – сказал он.

Наше донесение стало приоритетным в общенациональном сборе информации, однако химического оружия так и не было найдено.

*****

Я сожалел, что оставил маленькую девочку на произвол судьбы, но вертолеты улетели, бронетранспортеры исчезли из виду, а у меня был приказ возвращаться. Мы проехали последний перекресток и повернули на север по восточному ответвлению шоссе. Наша задача состояла в том, чтобы занять блокирующую позицию, пока рота «Альфа» будет делать то же самое на других шоссе, а рота «Чарли» – входить в Баакубу, чтобы осмотреть здание штаба Республиканской гвардии.

Осматривая глинобитные дома справа от нас, я увидел нечто, что заставило меня остановиться. Бóльшая часть батальона уже проехала мимо этого места, но за одним из зданий был припаркован иракский армейский грузовик.

– Ганни, останови «Хамви», – приказал я. Половина взвода медленно отправилась к дому. Морские пехотинцы общались с помощью жестов, разделившись на подгруппы, чтобы подойти к зданию с трех сторон. Как раз в тот момент, когда напряжение перед перестрелкой достигло предела, открылась входная дверь и из дома выбежала толпа детей.

– Америка! Америка! Хорошо! Хорошо! Хорошо!

Винтовки опустились.

Следом за детьми во двор вышел иракский мужчина средних лет, одетый в западную одежду и с непременными усами Саддама.

– Привет, ребята, я Хасан.

Говорил он почти без акцента. Как будто отвечая на наш невысказанный вопрос, он объяснил, что был профессором английского языка в Багдадском университете. Двенадцать девочек и мальчиков, бегавшие кругами вокруг морских пехотинцев и корчившие им смешные рожицы, были его детьми.

Он сообщил, что накануне вечером его дом посетили республиканские гвардейцы. В кузове грузовика ЗиЛ советского производства были сложены восемь зенитных орудий. Хасан был в ужасе от того, что американцы могут бомбить его и при этом разрушить его дом. Мысленно поклонившись и размахивая руками, я сказал ему, что будем рады устранить причину его беспокойства.

Перспектива сделать что-то хорошее для обычных иракских граждан (и возможность взорвать грузовик) подтолкнула морпехов к действию. Мы прицепили грузовик к «Хаммеру» и оттащили его на безопасное расстояние от дома. Там Колберт вместе с другими бойцами собрали подрывной заряд из взрывчатки C-4 и детонирующего шнура, обмотали оружие и двигатель грузовика, не забыв и про топливные баки, чтобы усилить взрыв. Собрав детей, мы объяснили им, что сейчас произойдет, затем все присели на корточки и наблюдали, как грузовик исчезает в огненном шаре. Хасан пригласил нас остаться на ужин, но сам посмотрел на нас немного с облегчением, когда я отказался, сказав ему, что у нас есть незавершенные дела в Баакубе.

*****

Для нашей позиции блокирования я выбрал открытый участок шоссе, с хорошим обзором во всех направлениях. Ровная, открытая трасса давала иракским водителям наилучшую возможность увидеть нас и объехать, что, в свою очередь, давало нам лучший шанс никого не убивать. Мы установили наш стыренный иракский знак «Стоп» в трехстах метрах от шоссе, а также большой кусок картонной коробки из сухих пайков, на котором Миш написал по-арабски: «Развернуться!». Мы все надеялись, что учимся достаточно быстро, чтобы не повторять прежних ошибок.

Впервые за весь день я остановился и вспомнил о пленнике, находящемся в кузове «Хамви». Он лежал лицом вниз на платформе автомобиля, с застегнутыми за спиной пластиковыми наручниками. Над ним с винтовкой стоял Кристесон.

– Развяжи его и дай ему еды и воды, – приказал я. Кристесон посмотрел на меня так, будто я предложил выпустить львов из зоопарка Сан-Диего, но все же разрезал наручники. Мужчина медленно сел, потирая запястья и скуля. Он печально посмотрел на меня, его длинные усы дрогнули, когда я протянул ему бутылку воды.

– Спасибо.

– Ты говоришь по-английски? – Я был удивлен. Судя по его неказистому виду, я предположил, что он был рядовым солдатом.

– Немного, да. У меня болит сердце. – Он приложил руку к груди, и усы снова задрожали.

– Как тебя зовут?

– Ахмед аль-Хирзги. Я хороший человек.

– Из какой ты части?

– Я не солдат, – сказал он с лицом, похожим на бассет-хаунда.

– Тогда почему ты одет в военную форму и почему стрелял в нас из военного оружия?

– Я всего лишь рядовой солдат из милиции Аль-Кудс. Я не хотел в вас стрелять.

– Но ты стрелял в нас. Мы тебя чуть не убили.

– У меня пять дочерей. Партия Баас забрала их у меня и велела сражаться с американцами, иначе мои дочери будут убиты. А вы бы что сделали?

Я не знал, верить ли ему, или нет, но он задел меня за живое. Аль-Хирзги был примерно одного возраста с моим отцом. Его одежда была грязной и рваной, выглядел он таким же изможденным, как и мы. Я вспомнил свой полевой допрос на курсах SERE и подумал, что для аль-Хирзги это было реальностью. Он боялся, что мы убьем его.

– Ахмед, я бы, наверное, поступил точно так же, как ты, – сказал я. Он уставился на свои колени, а затем снова посмотрел мне в глаза. – Выпей эту воду и поешь. Делай, что мы говорим, и тебе не причинят вреда. Если будешь сопротивляться или пытаться сбежать, этот морпех застрелит тебя. – Я повернулся, подмигнул Кристесону и прошептал:

– Не стреляй в него.

Кристесон кивнул и посмотрел на нашего пленника своим самым суровым выражением лица.

Через шоссе сержант Ловелл повел свою группу на пеший патруль в пальмовую рощу. Она находилась слишком близко к нашей позиции, чтобы оставить ее без контроля. Когда они вернулись, Ловелл направился прямо ко мне.

– Сэр, я должен вам кое-что показать, – сказал он. – Просто перейдите дорогу, и вы все увидите.

На поляне стояли два длинных трейлера. Они были окрашены в пустынный цвет, на крышах были установлены кондиционеры. В них не было окон, а двери были заперты на замки. Все, что мы видели в Ираке, было грязным, испорченным пылью и годами запустения. Эти прицепы же сияли. Я знал, о чем подумал Ловелл: мобильные лаборатории по производству биологического оружия. Мы оба слушали показания госсекретаря Колина Пауэлла в ООН и бесчисленные секретные доклады о программе Ирака по созданию оружия. Прицепы полностью соответствовали описаниям.

– Возьмите свои болторезы и защитное снаряжение, – сказал я. – Я доложу начальству, когда вы вернетесь и расскажете мне подробно о том, что там внутри.

Третья группа тронулась в путь, а я получил по рации последние новости о продвижении батальона. Рота «Чарли» была в городе. Рота «Альфа» уничтожила по крайней мере один иракский танк Т-72 гранатометом AT4 – нешуточное достижение. Мы слышали приглушенные взрывы и периодический треск пулеметов.

Сержант Уинн настроил коротковолновый приемник на новости BBC. Мы слушали, как дикторша описывала, как морские пехотинцы сносят статую Саддама на площади Фирдос под восторженные крики толпы. Война, по ее словам, закончилась.

– Черт, – сказал Уинн, хлопнув себя по колену. – Хотелось бы, чтобы они знали об этом здесь. – Вдали раздавались выстрелы из винтовок M4, перемежающиеся с более громкими выстрелами из автоматов АК.

– А что с пленником? – Уинн кивнул в сторону Хамви, где аль-Хирзги с удовольствием ел пирог из сухих пайков, а Кристесон стоял над ним.

– Оставить его здесь – нарушение Женевской конвенции, – сказал я. – Мы должны взять его с собой. Но кажется, это глупо. Для всех, включая его самого, было бы проще дать ему еды и отпустить домой. Но мы должны играть по правилам.

Группа Ловелла пересекла шоссе. Они перерезали замок на первом трейлере и осторожно пролезли через дверь. По стенам было смотнировано оборудование из нержавеющей стали и цифровые дисплеи. Большинство надписей было на кириллице. Бойцы решили, что нам повезло, пока не начали открывать шкафы и ящики, и оттуда посыпались противни, миски и мерные ложки. Наша мобильная оружейная лаборатория оказалась полевой кухней иракской армии. Мы посмеялись над этим, но из этого можно было извлечь урок. Иллюзии технологий «двойного назначения» обманчивы, и иногда спутник не может заменить группу морских пехотинцев с болторезами.

Незадолго до заката мимо промчалась рота «Чарли», размахивая из окна своего головного «Хамви» захваченным знаменем бронетанковой бригады Республиканской гвардии. Мы ликовали так, как будто весь день боев был игрой в захват флага. «Боевая свинья» возглавила марш на юг, и я настроился на двухчасовую поездку. Ганни Уинн задал вопрос, о котором думал и я.

– Как думаешь, они нападут на нас снова, когда мы будем проезжать мимо?

– Ни за что! Ты же слышал новости BBC. Война закончилась.

Через две минуты в эфире прозвучал сигнал: «“Боевая свинья” вступила в бой в пяти километрах впереди».

У нас было пять тысяч метров, чтобы подумать о том, в какой огонь мы влезаем, и понаблюдать за трассирующими пулями, свистящими в темноте. Я извивался, стараясь прикрыть пуленепробиваемыми керамическими пластинами в своем бронежилете как можно больше жизненно важных органов собственного тела. Когда машины впереди нас ускорились, Уинн нажал на газ, и когда мы проносились мимо, рядом с «Хамви» просвистели выстрелы. Я подумал об аль-Хирзги и ироничном ужасе быть застреленным своими товарищами. Это заставило меня улыбнуться. Когда мы снова въехали в темные и тихие поля, освещенный экран GPS-приемника показал, что мы пересекли точку «1–4 север». На горизонте светился Багдад, и впервые за месяц он освещал небо электрическим светом, а не огнем.