Текст книги "Герои умирают"

Автор книги: Мэтью Вудринг Стовер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 49 страниц)

16

Резким движением Артуро Кольберг поднял защитную маску, подальше от глаз. Индукционный шлем тут же поехал назад, и Кольберг зашарил в аптечке на ручке кресла в поисках какого-нибудь транквилизатора и средства, нейтрализующего кислоту. Нервы вибрировали, как туго натянутые гитарные струны. Кейн опять никого не убил, хотя эта история с беглецом, преследуемым в городе Чужих, может стать лакомым кусочком.

Кейн, видимо, не понял, как важно, чтобы именно это Приключение имело успех. Боже мой, живые трансляции идут по студиям всего мира! Если дело и дальше так пойдет, то Кейн похоронит все шансы Кольберга перейти в касту Бизнесменов, а потом и занять место Уэстфилда Тернера как Президента Студии.

Неужели Кейн не понимает, что на кону карьера Кольберга? А может, ему плевать?

Уж мог бы хоть огра укокошить. Он ведь и так его покалечил, разве трудно было добить? Люди – Свободные – по всему миру расстались с миллионами марок, чтобы побыть Кейном, пока он отнимает жизни; так что, Господь всемогущий, мешает ему это сделать?

Кольберг рывком поднял себя из кресла и стер со лба пот. Взглянув на остатки закусок, которые стояли на другой откидной ручке просмотрового кресла, он скорчил гримасу и решил съесть нормальный ланч, пока есть возможность. Набрав комбинацию кнопок на кресле, он вызвал официанта и приказал ему принести все, что у них есть горячего, свежего и может быть доставлено через пять минут.

В ожидании еды он принялся мерить шагами комнату и диктовать следующий пресс-релиз к «Обновленному приключению». Пусть он не в силах контролировать действия Кейна, но уж держать под контролем то, что думают о них другие, он еще в состоянии.

17

Со стенных экранов всего мира серьезное лицо вещает:

– Судя по тому, что показывают «Часы Жизни» Паллас Рил в «Обновленном приключении», настало время предварительного анализа достижений Кейна. И снова с нами Джед Клирлейк.

– Спасибо, Бронсон. С последней нашей встречи кое-какие изменения произошли. Я получил сообщения о драке Кейна с самим Берном, которая, верите вы тому или нет, ничем не кончилась!

– Берн – это тот мечник, который уложил двух спутников Кейна в «Погоне за Венцом Дал’каннита?»

– Совершенно верно. То есть эта кровная вражда продолжается уже давно. Мы разыскали Кейна как раз перед его отправкой в Анхану и задали ему вопрос о Берне…

Потрескивающая белая полоса появляется на экране, деля его напополам по диагонали, и во второй половине все видят Кейна: он сидит в кресле, за спиной у него нейтральный дымчатый фон. «Берн? – переспрашивает он. Записанный голос вибрирует причудливой комбинацией цинизма и грубоватой, но глубоко искренней эмоции. – Да, у нас с ним долгая история». Кейн откидывается на спинку кресла и делает глубокий вдох, не то вспоминая, не то не решаясь так сразу окунуться в тяжелую для него тему. Так или иначе, пауза завораживает зрителя, заставляя его ждать дальнейших откровений: Кейн настоящий Профессионал, он не хуже всякого другого в шоу-бизнесе знает, как сделать интересным интервью.

«Раздобыть Венец Дал’каннита оказалось куда сложнее, чем мы думали. Моя команда – Марад и Тизарр, единственные, не считая меня, выжившие в „Отступлении из Бодекена“, а также Паллас Рил, – так вот, мы потерпели неудачу дважды, прежде чем Венец наконец дался нам. Каждый из нас был ранен. У Берна была своя команда, они тоже шли за короной, но решили, что самым простым способом добыть ее будет отбить ее у нас.

Как-то раз мне пришлось пойти на разведку в горы. Я отсутствовал два дня. Вернулся злой. Когда я выходил, у меня были два спутника, но они погибли, так что пришлось похоронить их наверху. Я был ранен в плечо и бедро – зазубренные наконечники огриллойских стрел пришлось вырезать ножом. В общем, я здорово измучился в той вылазке, замерз как пес, а вернувшись, не застал в лагере никого, только неграмотное письмо от Берна в одной из палаток. В нем он требовал, чтобы я отдал корону его дружку т’Голлу; за каждый день ожидания кто-то из моих друзей будет платить жизнью.

Самое страшное было в том, что никакой короны у меня не было. Я хорошо знал репутацию Берна и сразу поверил каждому его слову. Разыскав т’Голла, я пару часов убеждал его рассказать мне, где именно Берн держит моих друзей. Т’Голл не пережил моей убедительности и умер, рассказав мне все, а я сразу помчался в лагерь Берна, где успел освободить Паллас, и мы с ней вдвоем вырвались оттуда. Но я не успел спасти Марада и Тизарра. Если кому нужны подробности той драки, пересмотрите „Погоню за Венцом Дал’каннита“. Это было страшно. Берн – это ходячая зараза, он отравляет воздух своим дыханием. Убив его, я окажу этому миру большую услугу. В нашем противостоянии он – раковая опухоль, я – скальпель».

Экран снова становится единым, с него глядит Джед Клирлейк, серьезный, как никогда.

– Как ты наверняка помнишь, Бронсон, Берн теперь получил титул Графа Империи и стал фактическим командиром Серых Котов, элитного оперативного подразделения Анханы.

– То есть драка была нешуточная, Джед…

– Да, Бронсон, у нас есть фрагмент…

На экране увиденный глазами Кейна нож отскакивает от шеи Берна – раз, еще раз… Тошнотворное чувство резкого подъема, верчения и полета… Берн перескакивает через металлические перила, вытирая струящуюся из носа кровь… Фраза из внутреннего монолога Кейна: Как всякий хороший ученый… Порез на бедре Берна… Как он стал предсказуем.

«Тот, кто живет мечом, от ножа погибнет. Можешь считать это пророчеством».

Картинка на экране застывает, и на ее фоне ведущий и эксперт ведут длительную дискуссию о магических приращениях физической силы и рефлексов воина, о любопытном эффекте Защиты Берна, шутливо спорят, то ли Кейн поразительно нагл, то ли невероятно глуп, раз решился напасть на заведомо превосходящего его противника.

– Последняя информация о передвижениях Кейна такова: он ранен, его преследуют на улицах города Чужих – гетто недочеловеков Анханы, куда входит и квартал красных фонарей столицы. Студийные аналитики предполагают, что он попытается пройти по мосту Рыцарей в Старый город, чтобы найти убежище в Монастырском посольстве.

– Это интересный выбор, Джед.

– Видишь ли, Бронсон, у Кейна есть Право на Убежище, ведь формально он все еще подданный Монастырей, хотя и не монах.

– Но разве они могут защитить его от Империи?

– Все зависит от настойчивости Анханы. Как тебе известно, Кейну пока не удалось выяснить, почему за его поимку назначена награда. Однако рискну утверждать, что анхананцы не станут разрешать силой столь незначительное противоречие с Монастырями. Такое уже случалось и раньше, и результат всегда был один: Анхана одерживала кратковременный успех, а затем ее ждала сокрушительная катастрофа. Как наверняка помнят верные поклонники Кейна, во многих его Приключениях сюжетообразующим фактором становилась жажда мести Монастырей тем, кто по глупости или жадности осмелился покуситься на их суверенитет. И каждый раз они придерживались одной и той же стратегии – сначала делали вид, будто уступают силе, а потом неизменно навлекали страшную кару на врага. Причем так они поступали с любыми врагами, а уж анхананцы, на чьей территории монастырская братия веками чувствовала себя как дома, усвоили этот урок тяжким и кровавым путем. Вот почему я думаю, что правители нынешней Империи не решатся из-за такой мелочи, как Кейн, подвергнуть риску добрые отношения с Монастырями.

Ведущий отвечает эксперту профессиональной усмешкой и встречным вопросом:

– То есть монахи Надземного мира – это не наши мирные братья францисканцы, которые ухаживают за своими садами и помогают выхаживать больных?

– Нет, Бронсон, конечно нет. – Ответный смешок, такой же отполированный и вышколенный. – Хотя Монастыри Надземного мира и составляют «нацию без границ», подобно католической Церкви Европы тысячу лет назад, к религии они имеют опосредованное отношение. «Монастыри» – это наш аналог вестерлингского Храстиханолийра, что более точно можно перевести как «Крепость человеческого будущего». Монастыри – это центры учености, где получают образование отпрыски элиты, а также тех Простолюдинов, которые в состоянии за это заплатить. Цель Монастырей – распространять в обществе философию братства людей и всего в таком духе. На первый взгляд глубоко мирная проповедь, но все оказывается совсем не так, если вспомнить, что они проповедуют братство именно людей в мире, где обитают не менее семи разумных антропоморфных видов и еще около дюжины разумных, но не антропоморфных. В Монастырях обучают сложнейшим видам боевых искусств, а некоторые из них славятся своими школами магии. Монахи не чураются политики, более того, они не прочь приложить руку к свержению любого правительства, которое считают препятствием к достижению своих долговременных целей, то есть к выживанию и доминированию в их мире одного-единственного вида – человека. Хороший тому пример мы видели два или три года назад в последнем по времени Приключении Кейна – оно называлось «Слуга Империи», и в нем Кейн по наущению Совета Братьев убивал принца-регента Тоа-Фелатона…

18

Я отказываюсь от предложенного мне кресла-каталки, хотя из-за пробега по мосту Рыцарей, где мне приходилось поминутно увертываться от стрел гарнизона, у меня снова открылось кровотечение, так что теперь на каждом шагу в левом сапоге у меня хлюпает, и я оставляю кровавые отпечатки на земле. Глупо, наверное, но лучше уж хромать следом за озадаченным послушником в госпиталь на своих двоих, чем с комфортом ехать, сидя на заднице, но зато отдав контроль за своим передвижением в чужие руки.

Я иду, хватаясь рукой за резную деревянную обшивку, это позволяет мне не упасть во время очередного приступа головокружения, которые накатывают все чаще, а к тому же идти по деревянному полу и не пачкать кровавыми следами роскошное ковровое покрытие из Ч’рранти, закрывающее всю середину коридора.

Навстречу нам плотным потоком двигаются братья, послушники и ученики, они спешат на ужин. Все они с любопытством провожают меня взглядами. Монастырское посольство Анханы регулярно оказывает медицинскую помощь всем нуждающимся, так что хромающий окровавленный человек в его коридорах – не редкость и, по идее, не должен привлекать особого внимания. Вопрос в том, как много из тех, что попались мне навстречу, знают, кто я…

Внизу, под тяжелыми сводами расположенного в полуподвале госпиталя, брат целитель таращит на меня глаза, когда я выдыхаю свое имя:

– Кейн из Твердыни Гартана.

– Бог ты мой, – выговаривает он и в смятении поджимает губы. – О мой бог. Посол, наверное…

– Я требую убежища. Я – Гражданин Человечества и Слуга Будущего. Я не нарушал клятвы и не преступал закона. По закону и по обычаю я имею Право на Убежище.

Но брат целитель глядит на меня сердито:

– Я не уверен, что…

– Не болтай чепухи. Ты прекрасно знаешь, кто я. Чего еще тебе надо? Тайного рукопожатия?

На его лице крупными буквами написано: без разрешения посла пальцем о палец не ударю. Вообще-то, он предпочел бы, чтобы меня сию секунду хватил удар и я умер бы у него на глазах раньше, чем он даст мне ответ. Но я изобразил требуемое рукопожатие и тем не оставил ему выбора: он знал закон.

– Добро пожаловать, Кейн из Твердыни Гартана, – кисло сказал он. – Братья твои примут тебя в свои объятия, и тебе нет нужды бояться сильных мира сего. Здесь ты обрел Убежище.

– Класс. Кто здесь сегодня дежурный, кто заштопает мне ногу?

– Вооруженное нападение или несчастный случай?

– Нападение. Эй, – доходит вдруг до меня, – у вас сегодня что, день Криллиана?

Он кивает, еще сильнее поджав губы, так что его рот превращается в узкую полоску.

– Криллиан помогает страждущим три дня в неделю в качестве покаяния за мелкую провинность. Келья номер три. Погрузись в медитацию и жди, пока он тебя вызовет.

– Как скажешь.

Хромая, я отправляюсь на поиски третьей кельи. Вдоль стен на деревянных скамьях сидят люди – больные, с переломами, они ждут своей очереди и провожают меня отнюдь не дружелюбными взглядами. Ну и пусть – вреда мне от них столько же, как от дождя в теплый летний день.

Дохромав до нужного мне ответвления коридора, я на секунду задерживаюсь на углу возле подставки для свечей, беру одну – она уже с подсвечником, снабженным овальным экраном от ветра, – зажигаю ее от горящей поблизости лампы и окунаюсь во тьму нового коридора.

Коридоры и кельи всех Монастырей в мире лишены не только освещения, но зачастую и окон. Каждый монах сам должен нести свой свет, и в этом есть глубокий символический смысл: каждый сам борется с тьмой, не полагаясь на усилия других. Символы, сплошь символы, призванные на каждом шагу напоминать нам о нашей Священной Миссии.

Вот ведь бредятина.

Хотя есть, наверное, на свете такие идеалисты, или попросту легковерные, которые и теперь верят, что все Монастыри преданы Будущему Человечества, остальные давно уже прочухали, что их главная задача – обретать власть, как можно больше власти, политической, финансовой, всякой.

И так уж вышло, что в последние годы эту свою задачу Монастыри решали с моей помощью – по крайней мере, время от времени. Причем я далеко не единственный и даже не самый лучший их слуга – лишь самый известный.

Келья номер три оказывается прямоугольной коробкой: два метра в ширину, три в длину и еще примерно два с половиной в высоту. Я закрываю дверь, прислоняюсь к стене и медленно сползаю по ней на прохладный пол из плит песчаника – не хочу, чтобы нога подо мной подогнулась. Ставлю рядом с собой свечу и при ее свете любуюсь прекрасным барельефом, вырезанным на дальней стене.

Отблески колеблющегося пламени скользят по нему, и кажется, что вырезанные в песчанике глаза Джганто, Нашего Основателя, оживают и с печалью взирают на меня сверху вниз. В сложенных лодочкой ладонях он держит весь наш мир, хрупкий, как тонкостенное яйцо дракона, такой же бесконечно редкостный и драгоценный.

– Да, было время, когда ты и меня надул, ты, сукин сын, – шепчу я. – Я помню, каково это – верить.

В углу кельи я замечаю бронзовую статую: она изображает мускулистого пышноволосого мужчину с пронзительным взглядом; у ног статуи стоят блюда с приношениями и огарки свечей. Святилище Ма’элКота – похожее я уже видел у Кирендаль, хотя это, по-видимому, используется по назначению.

Черт, как меня бесит вся эта маета со святилищами.

Но вот в дверях появляется жрец Хрила. Он, судя по всему, не спешит: Хрил исцеляет лишь раны, полученные в бою, так что вряд ли у него сейчас отбоя нет от пациентов. Как все хрилиты, этот жрец в латах – они всегда так ходят, даже, наверное, спят в них, – стальной нагрудник отполирован так, что пламя моей свечи отражается в нем, как в зеркале. Мы обмениваемся парой слов – достаточно для того, чтобы он понял характер моей раны. Я вижу, как вспыхивают его глаза, когда хрилит слышит, что меня укусил огр, но тут же гаснут, когда он узнает, что огр пережил наше столкновение.

Жрец расправляет плечи и раскидывает руки для молитвы; хрилиты никогда не встают на колени – в последний раз в жизни член ордена Хрила преклоняет колена, получая рыцарство. Его песнопение наполняет тесную комнатку, становясь все громче.

Многие сейчас позавидовали бы его вере, но я не завидую: для меня это значило бы вернуться к предрассудкам моей прошлой жизни. У него нет веры, а есть лишь определенное знание: каждый раз, молясь своему богу, он чувствует его силу. Я раздвигаю края прорехи на штанине, чтобы он мог наложить руку на мою рану.

Два лоскута кожи, отороченные желтыми точками жира по краям, с обрывками мышечных волокон, начинают медленно срастаться. Хрил – бог войны, и его целительство предназначено для использования на поле боя; действует быстро и надежно, но муку причиняет адову. Рана такой глубины, как у меня, своим ходом заживляется месяца два, и все это время свербит, ноет, зудит, иногда забрасывая щупальце дергающей боли куда-нибудь вверх по ноге. Так вот, целительство Хрила сжимает все эти моменты относительно легкого дискомфорта в пять бесконечных минут чистой агонии.

Когда начинается боль, у меня темнеет в глазах, в ушах звенит, рот словно наполняется кровью, а в паху жжет так, словно жрец плеснул мне туда кислоты и она разъедает мясо до самых костей.

Во время операции я ненадолго отключаюсь, прихожу в себя, снова отключаюсь – сколько раз это происходит, не знаю; пытка длится вечно; я серею снаружи и внутри, но каждый раз, когда сознание возвращается ко мне, оказывается, что мучение еще не кончилось.

Когда сознание окончательно возвращается ко мне, я обнаруживаю, что лежу в келье один; смутно помнится, что жрец вроде ушел. На внутренней стороне моего бедра розовеет свежая галочка шрама. Ноющая боль в мышцах усиливается, когда я переношу вес тела на эту ногу, но я все равно встаю и начинаю разминаться.

Усталость запустила стальные крючья в каждый мускул моего тела и тянет меня вниз, на пол. Общее ощущение такое, как будто я год скитался по пустыне без еды и воды. Эх, мне бы сейчас кусок мяса побольше, галлон виски и в койку дня на три, но некогда – я и так потратил полдня, давая тягу от чертовых констеблей, а Шанне осталось жить, может быть, дней пять.

Констебли, наверное, уже были у ворот Посольства, но их завернули обратно. Они вычислили меня по следам, а значит, далеко не уйдут, будут сторожить у ворот, дожидаясь моего появления. Но из Посольства есть и другие пути, в том числе те, о которых констебли не имеют никакого понятия. Если я поспешу, то покину остров и вернусь в Крольчатники до наступления комендантского часа.

Я толкаю дверь, но она не открывается, лишь чуть-чуть погромыхивает.

Я толкаю сильнее. Дверь подается вперед ровно настолько, чтобы я понял – снаружи наложен засов.

– Эй! – ору я, молотя по двери кулаками. – Открывайте, черт бы вас побрал!

– Э, Кейн? – раздается за дверью робкий мальчишеский голос. Нервничает, видать, и не напрасно – вырвись я отсюда сейчас, избил бы его до смерти. – Мне велено подержать тебя там пару минут. Посол хочет говорить с тобой… и э-э-э… он хочет быть уверен, что ты никуда не денешься.

Что ж, с этим не поспоришь. Титул полномочного посла Монастырей в Анхане отнюдь не исчерпывает всей полноты его власти; посол здесь, в столице Империи, все равно что папа в Ватикане. Мальчишка за дверью так же не может противиться его власти, как не может взлететь на луну. Значит, келья превратилась для меня в камеру.

Я со вздохом упираюсь лбом в прохладную дубовую доску двери:

– Он мог бы и попросить.

– Ну да… Извини…

– Да ладно, чего там.

Чего же от меня хочет Дартельн? Вряд ли поболтать о старых временах – в последний раз мы с ним расстались врагами. Он возражал против решения, которое Совет Братьев вынес по Тоа-Фелатону; принц-регент был его личным другом.

Но Дартельн – человек принципиальный. Он привык отметать в сторону и личные чувства, и даже вполне обоснованные возражения, если они идут вразрез с его Обетом Послушания; так было и в тот раз – он склонился перед волей Совета и предоставил в мое полное распоряжение все ресурсы Посольства. Без него я бы не убил принца. Я очень уважаю Дартельна, хотя он никогда даже не делал вид, будто отвечает мне тем же.

Ждать мне приходится недолго. Когда дверь распахивается, я вижу перед ней четырех монахов, все четверо вооружены. Их укороченные посохи – идеальное оружие для ближнего боя, и я бы не удивился, если бы узнал, что каждый из этих парней дерется не хуже меня, а то и лучше. Они изымают у меня два последних ножа – метательный из чехла между лопатками и короткий из сапога. У меня возникает нехорошее предчувствие.

Они выводят меня в коридор и поворачивают не туда, где горит свет, а туда, где темно, значит через общий покой госпиталя мы не пойдем. Две спиральные лестницы приводят нас в другой коридор, где, как видно, давно уже не ступала нога человека: в пыли за нами остаются отчетливые следы. Но долго они не держатся – мальчишка-послушник, ошарашенный таинственностью происходящего, идет за нами с метлой и заметает отпечатки.

Наконец мои сопровождающие останавливаются возле узкой служебной дверцы, распахивают ее и вводят меня в помещение: двое идут спереди, двое – сзади, а между ними я. Послушник закрывает за нами дверь, а сам остается в коридоре.

Я сразу узнаю комнату, несмотря на произошедшие в ней перемены: это приватный кабинет посла, часть его личных покоев. Вместо тяжеловесных столов, лавок и сундуков из темных сортов дерева, какие делают монахи в обители Утеса Джантогена, здесь сплошь изящные столики, стулья и шкафчики на гнутых ножках, отделанные шпоном и сверкающие прозрачным лаком, – работа лучших анхананских мастеров.

И неизбежное святилище Ма’элКота в углу: у ног статуи мерцают огоньки свечей, отражаясь в бронзовых лодыжках и окружающих их подносах с приношениями.

От прежних времен остался лишь только тяжеловесный, истертый и исцарапанный поколениями писцов и чертежников стол – на таких Экзотерики создают свои чертежи и копируют манускрипты. Человек, который сидит за столом сейчас спиной к нам, не Дартельн, хотя на нем и одежды посла. Дартельн, хотя ему и под семьдесят, еще дюжий старик с голой как яйцо головой. Тот, кто сидит сейчас спиной к двери, так худ, что на улице его могло бы унести порывом ветра, а на голове у него копна курчавых темно-русых волос. Услышав наши шаги, он бросает на нас взгляд через плечо, кивает и откладывает перо.

– Кейн. Я так и думал, что ты зайдешь.

Его лицо кажется мне знакомым – худое, угловатое, с торчащими острыми скулами, но по-настоящему я вспоминаю, кто он такой, только услышав его голос, который не слышал очень давно, может быть лет восемнадцать.

Я гляжу на него с прищуром:

– Крил?

Он кивает и небрежным движением руки показывает мне на стул:

– Рад встрече с тобой. Сядь.

Я сажусь, пораженный тем, что вижу. Крил тоже проходил обучение в Твердыне Гартана, но был на два года моложе, чем я. Я учил его прикладному легендоведению и тактике ведения боя малыми группами. А теперь он – посол Монастырей в Империи.

Черт, я что, такой старый?

– Как, во имя Кулака Джанто, ты получил такой высокий пост, в твои-то годы?

По его губам змеится улыбка.

– Совет назначает по достоинству, а не по возрасту.

Это не ответ на мой вопрос – хотя, может быть, и ответ. Тот Крил, которого я помню, еще тогда, в школе, был истинным дипломатом, который умел сказать каждому то, что тот хотел услышать. Короче, мастер манипуляций, вонючка еще та, но остроумный и начитанный, душа компании; я помню, как мы хохотали над его шутками, потягивая винцо, которое перед тем стырили из монастырского погреба.

Но теперь, глядя на него, я все время вспоминаю, как он выглядел в восемнадцать. Разговор не клеится. Он, судя по всему, хорошо осведомлен о моих достижениях, а мне не очень интересна его карьера – обычные подробности, знакомые до зубной боли: кто кого обманул, кто кого подсидел или подставил, – словом, все то, что внушило мне отвращение к Обетам много лет назад. Да и присутствие четверых вооруженных монахов, раскинувшихся полукругом вокруг нас, тоже не способствует светской беседе.

Наконец он решает перейти к тому, ради чего он затащил меня к себе. Повернув перстень на пальце так, чтобы я видел Печать Магистра на нем, он заговаривает голосом, подходящим для Важного Дела:

– Я не знаю, кто нанял тебя теперь, и не хочу знать. Но ты должен помнить одно: Совет Братьев не потерпит никаких попыток навредить Ма’элКоту или Империи в целом.

– Навредить Ма’элКоту? – переспрашиваю я и хмурю брови. «Черт, как он узнал?» – Я здесь вообще не по делу. Точнее, по делу, но по личному.

– Кейн, ты, может быть, помнишь, что я не дурак. Мы хорошо знаем, что Ма’элКот не особенно популярен среди определенной части знати. Мне известно, что Очи узнали о твоем скором появлении в Анхане, и был издан приказ арестовать тебя под любым предлогом. Судя по всему, твоего нанимателя предали, раз они знают, что ты затеял. Так что не трудись притворяться.

Я пожимаю плечами:

– Ладно.

Он смотрит на меня так, будто ждет продолжения, но я смотрю на него в упор и молчу. Он раздраженно встряхивает головой и жует губами так, словно пытается избавиться от противного вкуса во рту.

– Тебе следует знать, что мы поддерживаем Ма’элКота. После смерти Тоа-Фелатона нам даже методом ручной подборки вряд ли удалось бы заполучить лучшего Императора. Он сплотил народы Империи так, как это не удавалось никому со времен Диль-Финнартина, превратил их в единую нацию. Он не впускает в Империю недочеловеков, а тех, что уже здесь, держит под строгим контролем. Он достиг взаимопонимания с Липке, а это еще при нашей жизни может привести к слиянию двух великих Империй.

Крил говорит, а глазами так и зыркает поверх моего плеча, на святилище в углу. Похоже, что-то привлекает его там.

– Не исключено, что Ма’элКот сейчас самый важный человек в мире. Именно от него зависит само выживание нашего вида, ты это понимаешь? Возможно, именно ему, и никому другому, удастся объединить все земли людей; а ведь если мы перестанем грызться друг с другом, никаким недочеловекам против нас не выстоять. Мы считаем, что Ма’элКот способен на это. Он – тот конь, на которого мы сделали ставку в этом забеге, и мы не позволим тебе выбить нас из седла.

– Мы?

– Совет Братьев. Весь Совет целиком.

Я презрительно фыркаю. Совет Братьев, когда собирается целиком, не может прийти к согласию даже в том, какой сегодня день недели.

– Повторяю, я в Анхане по частному делу.

– Если бы ты повстречал Императора лично, поговорил с ним, ты бы сам все понял, – продолжает Крил, и его глаза вспыхивают мессианским огнем; похоже, он верующий. Крил протягивает к алтарю руки так, словно делает жертвоприношение. – Его присутствие всеобъемлюще, а мощь его интеллекта потрясает! То, как он сумел взять Империю в свои руки…

– Поубивав своих политических противников, – негромко говорю я, и по лицу Крила вдруг проскальзывает выражение глубокого удовлетворения, как будто я наконец сознался.

Может быть, так оно и есть.

А может быть, и наоборот, но тут уж я ничего не могу с собой поделать. Беспримесный восторг, с которым он говорит о новом Императоре Анханана, превращает его в такую удобную жертву насмешек, что я не в силах устоять перед искушением.

– Враги Ма’элКота – это враги Империи, – стоит он на своем. – Враги человечества. Так неужели он должен церемониться с предателями? Разве это сделает его лучшим правителем, чем он уже есть?

Я прохладно улыбаюсь ему и цитирую:

– «Тот, кто делает мирную революцию, делает кровавую революцию неизбежной».

Он откидывается на спинку кресла, словно отшатываясь от меня:

– Так вот, значит, каково твое отношение. Дартельн говорил то же самое, только другими словами.

– Да, Дартельн умен, – отвечаю я. – И как человек он во много раз лучше тебя.

Крил устало отмахивается от моих слов:

– Дартельн – ископаемое. Он не хочет видеть, что Ма’элКот – наш шанс сделать огромный рывок вперед, одним скачком достигнуть цели. Нет, он считает, что к ней надо идти старыми проверенными методами; вот и применяет теперь эти старые проверенные методы к выращиванию пшеницы в обители Утес Джантогена.

Наше свидание что-то затянулось, и это заставляет меня нервничать. Подавшись вперед, я упираюсь локтями в колени и посылаю ему самый честный взгляд, на какой я только способен.

– Крил, слушай. Я очень рад за тебя – ты занимаешь большой пост, и я понимаю твою заботу о Ма’элКоте. Но если хотя бы половина того, что я о нем слышал, правда, то ему некого бояться, в том числе и меня, даже если бы я и вправду хотел его убить. Но я здесь за другим – моя девушка где-то тут, в городе, и попала в беду, а я пришел, чтобы ее выручить. Вот и весь мой интерес.

– И ты готов дать мне слово, что ничего не предпримешь ни против самого Ма’элКота, ни против тех, кто правит с ним Империей?

– Крил…

– Дай мне слово.

А он хорошо выучился командовать; каждая нотка в голосе дает понять, что увильнуть не удастся. Даю слово – простая фраза, которая легко соскальзывает с губ; мое слово – не больше, чем я сам, и нарушить его не труднее, чем сломать человека.

Но мое слово и не меньше, чем я сам, и жажда жизни у него такая же, как у меня. Поэтому я пренебрежительно пожимаю плечами и говорю:

– Что значит мое слово? – Вопрос риторический. – Слово – не цепь у меня на руках, как оно помешает мне поднять кулак на кого угодно?

– Наверное, ты прав. – Усталость вдруг проступает во всем его облике, словно мантия посла тяготит его тело и якорем виснет на его духе. Пыл, горевший в его глазах совсем недавно, угас, губы изгибаются в циничной усмешке. – Что ж, думаю, мне все же пришлось бы это сделать, так или иначе. Ты лишь слегка облегчил мне задачу.

Он встает – тяжело, как старик, – и подходит к двери покоя. Остановившись, он оглядывается на меня, словно сожалея, снимает засов и распахивает дверь:

– Благодарю за ожидание, Ваша Светлость. Кейн здесь.

Шесть человек в синих с золотом мундирах Королевских Очей маршевым шагом входят в комнату. У каждого на поясе короткий меч и кинжал. Входя, они натягивают тетивы очень компактных арбалетов, на каждом из которых уже лежит по стальной стреле. За ними входит седьмой – заурядная внешность, мышиного цвета волосы. Зато на нем блуза из темно-бордового бархата с перевязью из белого шелка с золотым шитьем. Еще на пороге он бросает беглый взгляд на святилище в углу и коротко кивает статуе. Тонкий меч с усыпанной драгоценными камнями рукояткой, который свисает с его перевязи, выглядит скорее церемониальным, чем боевым оружием. В одной руке он держит черный бархатный кошелек на завязках. Кошелек раздут от монет – цена моей головы, не иначе.

– Крил, – произношу я, – в свое время я говорил о тебе немало неприятных вещей, а думал и того хуже, но даже тогда я не верил, что ты действительно меня сдашь.

Но он, ничуть не смущаясь, отвечает:

– Я ведь говорил тебе, мы будем помогать Ма’элКоту всеми возможными путями.

Человек в бархатном костюме делает шаг вперед и говорит:

– Я Тоа-Ситель, Герцог Общественного порядка, а ты, Кейн, мой пленник.

Я вскакиваю со стула так резко, что монахи за моей спиной хватаются за посохи, а люди Тоа-Сителя вскидывают арбалеты и живой стеной отгораживают Герцога от меня.

– У меня нет времени.

Тоа-Ситель спокойно отвечает:

– Твое время принадлежит мне. Я поклялся доставить тебя к Ма’элКоту, и я сдержу клятву.

Но я смотрю не на него, а на Крила. Сделав шаг, я оказываюсь так близко к нему, что могу разглядеть черные точки пор на его лице и корку из чернил каракатицы, засохшую на печатке Магистра.