Текст книги "Серая сестра (ЛП)"

Автор книги: Марк Лоуренс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

20

КУДА ТЫ ПОЙДЕШЬ?

Не знаю. Нона понятия не имела. Прятаться на опушке сырого леса – не лучший долгосрочный план. Это даже не хороший краткосрочный план.

Тебе придется воровать еду.

Возможно.

Тебе придется их убить.

Кого?

Людей, у которых ты украдешь еду. Ты же не хочешь, чтобы свидетели привели к тебе твоих врагов. В голосе Кеота прозвучала радость.

А разве цепочка трупов не приведет их?

Тебе надо идти в город. Кеот предвкушал их путешествие в Истину.

Где находится Башни Исследующих. Меня трудно не заметить. Сестра Роза несколько раз пыталась обратить вспять действие черного лекарства на глаза Ноны, но ни одно из ее снадобий не оказало заметного эффекта. В то время Нона была разочарована, но теперь эти неудачи приобрели бо́льшее значение. Нет такого места, где бы меня не обнаружили.

На востоке угрюмо приближался рассвет, окрашивая черное небо в серый цвет. У Ноны болели ноги, она устала, замерзла, несмотря на поход-пальто и отсутствие ветра, в животе урчало, хотя она еще не завтракала.

– Я собираюсь покинуть империю. Я могла бы сесть на корабль до Дарна... – Она пошевелила пальцами в карманах пальто, вспомнив, что для такого нужны деньги, которых у нее нет. – Или пересечь границу со Скифроулом.

Или вернуться, чтобы убить Джоэли, потом ее друзей, инквизитора и его подручных.

Нона чувствовала скорее холод и усталость, чем жажду убийства. Джоэли была архитектором ее падения, но она использовала глупость Ноны. И все же Нона с удовольствием сломала бы Джоэли второе колено, будь у нее такая возможность.

Когда окружающий мир открылся, Нона отправилась на восток, срезая путь по полям на случай, если инквизиция выставит охрану на дорогах. Она выудила из кармана пальто краюху хлеба – у нее всегда были припасы на случай ночных приступов голода – и принялась жевать на ходу. Мир, возможно, сузился, но он все еще был большим местом, и где-то в нем должно было найтись место для нее.

Она лишь раз оглянулась на Скалу, где спали Ара и другие ее друзья:

– Я обязательно вернусь.

• • •

С ПЕРВОГО ДНЯ Нона держалась в стороне от любой дроги, шире оленьей тропы. Она шла прямо на восток под серым небом, и ветер Коридора дул ей в спину. На одной ферме она украла яйца из гнезда, усмирив злобную гончую трюком с шепотом, которому ее научила Рули. Какое-то проявление эмпатии марджала, несомненно, хотя Рули никогда не упоминала о крови, просто говорила о том, что надо нашептывать правильные глупости.

Позже она взяла целую курицу со двора другой фермы, свернула ей шею и убежала, когда из флигеля с криком выскочил батрак. В ту ночь она сидела в своем бивуаке под навесом из веток и папоротников, глядя на птицу.

Ты не хочешь ее сейчас?

Я не хочу сырое мясо.

Яйца ты съела сырыми.

Я и не хотела их готовить. А это совсем другое.

Тогда приготовь. Кеот казался незаинтересованным, но ее голод, казалось, раздражал его, словно он чувствовал эхо от него.

Нона отвела взгляд от кучи перьев и осмотрела деревья и тени, сгущающиеся в подлеске. Весь день у нее было ощущение, что за ней следят, но, после многих лет, проведенных в монастыре, она отвыкла от таких открытых пространств, и, вероятно, это были просто нервы, заставлявшие кожу между лопатками покрываться мурашками, даже когда Кеот там не сидел.

Нона опустила взгляд на раскрытую ладонь. Темная нить, которая теперь связывала ее, пусть и ненадежно, с ее тенью, лежала в канавке, которую линия жизни прочертила на ее ладони. Старухи в деревне читали по ладоням. Все, кроме Наны Эвен, которая сказала, что это суеверная чепуха, и, вместо этого, читала по внутренностям кроликов. Нона знала, что за такими нитями можно проследить. Люди Шерзал каким-то образом проследили за нитями, чтобы обнаружить Нону, когда та была ребенком, их нить-работник привел солдат почти к ее порогу. Но Нона понятия не имела, как нить-работник мог выследить кого-то по нити. Нить ее тени не змеилась через лес, как тонкая веревка, тянущаяся за осторожным исследователем. Вместо этого, как и любая другая нить, она вела под странным углом к миру, требуя шагов, которые не могли бы сделать ноги из крови и костей. Если бы она все еще была в Сладком Милосердии, Нона спросила бы Сестру Сковородка и научилась бы необходимым приемам. Но монастырь остался далеко позади и был запрещен. Нить в ее руке была не столько решением проблемы, сколько напоминанием о том, что она потеряла. Тем не менее, она постарается не пропустить то, что потянет за нить, и позволит ей вести себя. Возможно, нить направит ее выбор и приведет странными путями туда, куда она должна попасть.

• • •

СЕСТРА САЛО УЧИЛА послушниц добывать огонь при помощи палочек, бечевки и растопки, и Нона с ее скоростью хунска всегда хорошо справлялась с этим в монастыре. Однако в сыром лесу, когда ветер завывал в кронах деревьев, повторить успех оказалось невозможно. Наконец, с одним из любимых проклятий Клеры, она бросила палку, один конец которой слегка дымился, и позволила ветру украсть листья и мох, которые она собрала.

Найди крестьянина и возьми у него огонь.

Если бы последняя хижина, которую она видела, была ближе, Нона, возможно, просто последовала бы совету Кеота. Вместо этого она присела на корточки и подумала о том, что делают остальные в Сладком Милосердии. Они уже поели, набили себя тушеным мясом и хлебом. В Сером дормитории Ара, Рули и Джула, возможно, все еще гадают, что с ней случилось. В Мистическом дорме Дарла топчет от ярости пол, а Зоул молча сидит, как будто ничего не изменилось. А Джоэли... Джоэли, скорее всего, сидит в своем углу, окруженная подругами, смеется и шутит о том, как она заставила эту глупую крестьянку сбежать со Скалы. Гнев затопил Нону, внезапный и неожиданный в своей свирепости, поднимаясь красной волной.

– Пожалуй, я добуду огонь.

Нона прищурила глаза и посмотрела мимо мира. Путь перед ней была такой широкий и ясный, каким она еще никогда его не видела, и, не успело сердце сделать еще один удар, как она бросилась на него. Она выбралась на Путь и побежала по нему, как бежала однажды, когда солдаты Таксиса поймали ее в ловушку в пещере. Потрясение от первого контакта пронзило ее словно стальной клинок, и в сознании со всех сторон зажглись светящиеся скелеты деревьев, весь лес был охвачен вспышкой, каждая ветка и каждая сук, каждый угол, каждый плотно свернувшийся лист. Не успела она опомниться, как сделала с полдюжины шагов, и Кеот завыл у нее в спине, словно его посадили на угли костра.

Внезапный страх перед тем, что может последовать за этим, заставил Нону сойти с Пути. «Ты должна овладеть тем, что берешь», всегда говорила Сестра Сковородка, а Нона взяла гораздо больше, чем нужно, чтобы разжечь огонь, гораздо больше, чем она когда-либо брала, если не считать того единственного дня в тени Хребта Дьявола, когда она выкрасила скалы в красный цвет.

Нона обнаружила себя распростертой на лесной подстилке, холодная грязь пузырилась под вытянутыми руками, кожа кровоточила, каждая косточка в теле вибрировала, как будто не желала ничего, кроме как освободиться от сдерживающей ее плоти. Она думала о тепле, а не о силе, так же, как она согревала тренировочную комнату в Башне Пути, направляя энергию в нужную ей форму.

– Ух. – Слишком тихий звук для слишком большой боли. Нона почувствовала, что сердце вот-вот разорвется, что внутренности очень быстро станут внешними. Внезапным уродливым жестом, за который Сестра Сковородка отругала бы ее, она вырвала из себя силу, данную Путем, и направила ее к ближайшему дереву, большой винт-сосне.

Что-то яркое промелькнуло между ними. Дерево содрогнулось, по его длине пробежала рябь, разрывая кору, а затем в одно мгновение жара и света лесной гигант взорвался. Взрыв сбил Нону с ног, несмотря на щит остаточной энергии вокруг нее. Она пролежала так один удар сердца или пять минут: время шло как-то странно, и она не могла сказать точно. Кеот выл, но в ушах у нее звенело, и, хотя она не нуждалась в них, чтобы услышать его, слова прошли мимо ее понимания.

Когда Нона подняла голову, от винт-сосны не осталось ничего, а от тех, что были ближе, – лишь почерневшие стволы, усеянные обломками ветвей. Еще дальше назад, там, куда бросило Нону, лес горел в десятках мест – пылающие обломки засыпали ветви и подлесок.

Нет. Голос Кеота звучал так, словно он хрипел. Не делай это снова. Никогда.

От бивака Ноны ничего не уцелело. Она огляделась в поисках цыпленка.

Что ты теперь собираешься делать? спросил Кеот.

Нона заметила птичью тушку, висящую в зарослях шиповника, с тлеющими перьями.

Она прищурилась:

– Ощипать его.

21

НОНА ВСТАЛА СО светом и вышла из своего укрытия, слизывая с пальцев куриный жир. Она приготовила завтрак из останков, сняв с костей остатки мяса. Ветер Коридора пробивался сквозь деревья, на ветвях мороз-дубов и вязов начали разворачиваться листья, стремясь схватить то, что могло предложить красное солнце.

В лесу воняло гарью. В некоторых местах ветер отнес огонь на несколько десятков ярдов, прежде чем сырость окончательно его погасила. Нона стерла холод с костей и потянулась, разминая затекшую спину. Через какое-то время она вышла на тропу жителей леса и пошла по ней на восток.

Значит, ты все еще убегаешь?

– Я иду домой. – Нона этого не знала, пока не сказала вслух, но в какой-то момент беспокойной ночи ее подсознание, должно быть, решило за нее этот вопрос и стало ждать, когда ее губы разомкнутся, чтобы дать ей знать. – Обратно в деревню, в которой выросла.

Ты еще не выросла.

– Где я жила, пока не попала в монастырь. – Нона зашагала дальше, не обращая внимания на Кеота. У нее снова появилась цель.

• • •

КАК ТОЛЬКО ОНА отошла достаточно далеко, чтобы потерять из виду лес, мысли Ноны вернулись к пожару, который она устроила. С того дня, как она убила Раймела Таксиса и Кеот поселился у нее под кожей, с того дня, как Сладкое Милосердие потеряло корабль-сердце, ей не было так легко идти по Пути. Она могла бы объяснить это глубиной гнева, который толкнул ее на Путь в этот раз, но тут было нечто большее. Она чувствовала это всеми костями.

Непосредственно перед тем, как Нона пошла по Пути в пещере, где люди Раймела поймали их в ловушку, она была с Гессой, притянутая узами, связывающими их. А Гесса находилась в подвале монастыря, всего в нескольких ярдах от корабль-сердца. Каким-то образом Нона разделила эту близость, и ее навыки квантала увеличились благодаря силе камня. И вот, снова, после того, как она взяла нить своей тени из подземелий, Нона почувствовала связь с силой корабль-сердца. Всего лишь тонкая струйка, но достаточная, чтобы оставшийся неиспользованным потенциал нарастал и мог быть потрачен на увеличение любой силы, заключенной в ее крови.

Нона размышляла об этой связи, пробираясь между колеями повозок по узкой тропе, которую нашла. Где-то там покоилось корабль-сердце. Там, куда поместила его Йишт или, что более вероятно, Шерзал. На востоке, чувствовала она, не на западе. И где-то рядом ждала ее тень, каким-то образом пойманная в ловушку, потому что без присмотра тени склонны странствовать.

• • •

ПОТРЕБОВАЛИСЬ ДНИ, ЧТОБЫ земля стала знакомой. Целыми днями она шла по проселочным дорогам, пересекала поля и клочки леса, но всегда держалась спиной к Истине, к Скале и к Башне Исследующих. Нона не имела ни малейшего представления о том, будут ли ее искать и насколько обширны эти поиски, но ей казалось, что они, скорее всего, удовлетворятся тем, что она просто уйдет, больше не оскверняя веру и не враждуя с дочерьми Сис. Она сказала себе, что быть вынужденной покинуть монастырь сейчас – за нарушение какого-то дурацкого правила! – гораздо предпочтительнее, чем быть выброшенной год или два спустя за связь с дьяволом, предпочтительнее, чем опозорится перед своими друзьями; вот тогда бы против нее ополчились все. Она сказала себе, что это хорошо, и пыталась верить в это, идя по одиноким тропинкам, которые приведут ее обратно в деревню, где началась ее история.

По дюжине раз на каждую милю мысли о монастыре проскальзывали в голову Ноны. Какие уроки сейчас могут получать другие, что скажут о ней монахини, как вспомнят ее подруги, когда вернутся, потные и усталые, с песка Зала Меча. Каждый раз, когда появлялись незваные гости, она гнала их прочь мыслями о том, что происходит здесь и сейчас, о грязных колеях перед ней, о шелестящих изгородях, о быстрорастущей пшенице, взошедшей еще до того, как растаял последний сугроб. Она наблюдала за одинокими фермерскими домами, жалкими постройками, сгрудившимися на склонах или перед деревьями – они выглядели так, словно ожидали катастрофы в любое мгновение. Дважды она подходила к городам и дважды обходила их стороной.

На дорогах Нона встречала, главным образом, лудильщиков и фермеров: первые несли свои навыки в руках и орудия ремесла на спине, вторые везли продукты своих полей на четырех ногах, следующих позади, или сложенных в виде тюков на телеге.

Немногие из них перекинулись с ней парой слов, и большинство из этих немногих слов были предупреждениями. Предупреждениями о дарнишских флотах – их баржи из боль-дерева так плотно стояли в Марне, что человек мог пройти по морю от Южного льда до Северного, не замочив ноги. Предупреждения об ордах еретиков Скифроула, собирающихся за границами – бой-королева довела их до исступления. Нона каждый раз благодарно кивала, но разбойники на дороге и нехватка еды казались более насущными проблемами, чем далекие армии.

Полдня она шла вместе со старухой, которая ходила из города в город и точила лезвия – на ножах, на лемехах, на косах, даже на мечах, если их вешали ржаветь над очагами старейшин. Женщина, Галлабет, едва доставала Ноне до плеча, согнутая от старости, вся в костях и неудобных углах. Она прошла три мили, прежде чем заметила глаза Ноны.

– Правда ’редка! Разве у тя нет глаз, сестра?

Нона подавила смешок.

– Это не дыры, они просто черные. Я была больна. Я не сестра. – И даже не послушница.

Галлабет сделала знак древа:

– Я думала, в тебе сидит дьявол.

Нона открыла рот, но тут же закрыла.

Галлабет прошаркала еще ярдов десять, прежде чем перестала сосать свои немногие оставшиеся зубы и высказала другое мнение.

– Хорошо, что ты монахиня, дитя. – Еще один шаркающий ярд. – Можно не беспокоиться о муже.

Нона забыла о бескомпромиссной честности стариков. У Сестры Сковородка ее было немного, но, возможно, она все еще сохранила слишком много ума, чтобы позволить своему языку блуждать в непреднамеренной жестокости. Но Галлабет была права. Джоэли и ее подруги с удовольствием рассказывали Ноне, какой уродкой делают ее глаза. Что ни один мальчик никогда не захочет в них заглянуть. Старуха тоже это знала.

– Я не монахиня. – Нона сделала мысленную пометку прикрыть знак древа Предка, выжженный на спине ее пальто: ветви раскинулись вверху, стержневой корень тянется к источнику внизу. – Даже не послушница.

Галлабет отмахнулась от отрицания, как будто монастырское поход-пальто и торчащий из под него кусочек рясы не допускали спора.

– Мужей переоценивают. Когда-то у меня был такой. О, да. Я была хорошенькая, длинные каштановые волосы, красивые ноги. – Она похлопала их для пущей убедительности. – Были женаты двадцать лет, пока его не свалил грипп. Он был еще молод, не больше сорока. Не дал мне никакого детского ума и не оставил много. Просто коттедж, слишком разваливающийся, чтобы от него было много пользы, и вот это... – Она порылась в юбках и достала тускло-серый предмет, похожий на речной камень, темный и усеянный блестками хрусталя, скорее длинный, чем широкий.

– Что это?

– Что это? Лучший точильный камень в империи – вот что это такое! – Галлабет вернула предмет на место. – Мой Джон оставил мне не так уж много, но вот этим, – она похлопала себя по бедру, – он зарабатывал себе на жизнь, и, благодаря ему, старуху вроде меня все еще приветствуют по всему Коридору. Его дед нашел эту штуку подо льдом. Тверже любого гвоздя. Может огранить алмаз, сказал он, хотя я не видела ни одного из них...

Убей ее и забери камень. Кеот направился в ближайшую к Галлабет руку.

Почему? Что это? Нона согнула руку и не дала Кеоту добраться до ее запястье.

Что-то старое. Вещь Пропавших.

Их вещь?

Ковчег-кость, не корабль-кость, что-то более древнее. Знакомое. Я чувствую его вкус.

– Полезная вещь, – сказала Нона.

– Кормит меня, пока я могу передвигать ноги. – Галлабет кивнула. – А когда я не смогу ходить по дорогам, продам его какому-нибудь юнцу в Истине. Тогда и посмотрю, сколько времени я смогу протянуть у теплого очага. Думаю, много не понадобится. – Ухмылка. – Мой Джон всегда хотел ребенка, чтобы он могли носить и его имя, и его камень. Сын или дочь должны иметь его и ходить по Коридору. Держать его острым, так он называл это. Держать нас всех острыми.

Нона кивнула. Если это корабль-кость или Ковчег-кость, то она не от Пропавших.

Ты ничего не знаешь: ты слишком молода, чтобы помнить прошлый год. Кеот рванулся к ее руке.

Нона удержала его. Если ты не начнешь рассуждать здраво, я буду считать, что ты слишком стар, чтобы помнить вчерашний день.

После этого Кеот надулся, и зарычал только тогда, когда Нона прощалась с Галлабет – ей удалось оставить старуху на ферме, которая нуждалась в ее услугах или, по крайней мере, нуждалась в ее камне. Нона не стала вдаваться в подробности. Она знала по опыту, что больше двух вопросов подряд заставляют дьявола говорить глупости. Она привыкла думать о нем как о сломанной вещи, возможно, части разума, наполненного фрагментами знаний; иногда он бывал полезен, как осколки кастрюли, предлагающие острые края, но не годные для хранения супа.

• • •

ВОСПОМИНАНИЯ НОНЫ О более широкой Серости, лежавшей за Лесом Реллам к западу от деревни и кость-болотом к востоку от нее, были, как и воспоминания Кеота, разрозненными. Гилджон возил их взад и вперед по Серости и за ней, гонялся за слухом, если тот показывал свой хвост, а затем возвращался к какому-то давно установленному, хотя и извилистому кругу, когда источник сплетен иссякал. Нона запомнила кусочки. Здесь был город, там – склон холма, руины, озеро.

В конце концов, следуя указаниям из другой деревни, почти такой же маленькой, как ее, хотя и носившей название, Нона нашла дорогу к Лесу Реллам. Старик, знавший о лесе – судя по всему, по его дурной славе, – знал и о ее деревне и, каким-то чудом, знал и ее название.

– Деревня Реллам. Ага. Хотя я уже много лет не слышал об этом месте. – Он бросил на Нону странный взгляд, словно она испытывала его. Но все, кого встречала Нона, бросали на нее странные взгляды. Твои глаза могут являться лишь крошечной частью того, что ты показываешь миру, но именно их ищет каждый незнакомец, когда встречает тебя, словно ему необходимо увериться, что ты – именно тот человек, который смотрит через них. Когда ты показываешь миру два источника тьмы, мир делает знак древа Предка, или мысленно указывает пальцем на Надежду, скрытую над рассеянными облаками небесами, или делает рога, чтобы призвать защиту маленьких богов, которые наблюдают между мгновениями и под тенями.

Нона обнаружила, что незнакомая тропа, по которому ее направили, превратилась в знакомую и повела ее сквозь древесный мрак Леса Реллам, где когда-то она бежала в красном тумане луны. Тогда она преследовала Амондо, своего первого друга и человека, который предал ее еще до того, как они встретились. Она шагала по дорожке, по обе стороны которой шептались деревья, вспоминая жонглера, быструю магию его рук и странность, которую он принес с собой в ее жизнь, всплеск цвета, доказательство существования мира за пределами Серости.

Однажды Нона солгала девочкам в монастыре. В первый же день, когда она встретила их, она заявила, что кровопролитие, из-за которого она была отдана похитителю детей, было совершено лес-богом над пеларти, которые ее схватили. Они были не пеларти. Нона никогда не видела наемников пеларти, только слышала о них в рассказах Наны Эвен. Не было и лес-бога, хотя она видела одного из них за год до этого, когда он наблюдал за ней из Реллама; его лицо было почти таким же, как лица, созданные трещинами в коре деревьев. Почти.

Тени на лесной тропинке удлинились, а расстояние до открытой местности сократилось. Нона изо всех сил старалась не ускорять шаг. Лес вокруг нее ворчал под ветром, скрипел, стонал, всегда двигался. Нона чувствовала, что за ней наблюдают чьи-то глаза, и гадала, чьи они могут быть. Возможно, лес-бог, оборванный, покрытый листьями, скорчившийся в ветвях дуба. Или, возможно, просто сова, стряхивающая сон.

Где-то на этой тропе она убила полдюжины солдат. Отряд, который Шерзал послала со своим кванталом нить-работником, чтобы охранять его, пока он просеивал нити мира в поисках тел, в которых текла не одна кровь. Мужчин, которые наняли Амондо, чтобы выманить ее из деревни. Сколько они заплатили? Сколько им стоило, чтобы Амондо молчал об их делах? Если бы Амондо оказался слишком дорогим, солдаты просто пришли бы и забрали ее. Их время стоило Шерзал больше, чем жизнь нескольких деревенских жителей.

Впереди, в тенях деревьев, косо пересекающих тропу, как прутья клетки, появилась зеленая арка, и земля обнажилась перед небом. Нона вышла из Реллама, все еще чувствуя на себе чей-то взгляд, и пошла по тропинке через пустошь к полям и хижинам своей деревни.

• • •

ЭТО БЫЛО СЛИШКОМ легко. Кеот горел в ее загривке, и она опустила капюшон, чтобы дать ветру Коридора охладить его.

Это было нелегко. Хотя, сказав это, Нона поняла, что так оно и было. Путешествие по полям империи и через Серость.

Она сказала, что они хотели убить тебя. Темная сказала это.

Нона пожала плечами. Чайник, вероятно, просто пыталась напугать меня, чтобы я поскорее ушла и больше не возвращалась. Они, конечно, выпороли бы меня и выслали со Скалы. Она нахмурилась. Возможно, инквизиторы даже бросили бы ее в Стеклянную Воду, чтобы добавить ее кости к костям на дне. Но зачем им преследовать ее сейчас, когда она ушла?

Только когда она преодолела последнюю милю, мысли Ноны обратились к тому, какой прием ее ждет. В ее голове деревня была неделимым объектом, клубком тесно связанных воспоминаний, все или ничего. Теперь, впервые за целую вечность, в ее сознание вторглись давно изгнанные мысли о матери. Узнает ли она свою дочь? Рассердится ли она? Отшатнется ли она от черноты ее глаз или раскроет объятия с материнской любовью, которая преследовала Нону в самых смутных и отдаленных воспоминаниях, – мягкой и всеохватывающей, дарующей безопасность и прощение?

Сейчас ты ее увидишь. Мою деревню. Нона поднялась на невысокий холм, известный в деревне как Хребет Хеддода. Ее сердце внезапно заколотилось, когда перед ней открылась земля. Ее глаза попытались осмыслить сцену, которая должна была быть знакомой. Сначала ей показалось, что она ошиблась и деревня должна находиться за следующим холмом. Дома исчезли. Но... Здесь стоял столб, черный и одинокий, там – россыпь обвалившихся камней, повсюду – призраки тропинок, покрытых теперь травой и кустами, но достаточно ясных, если знать, куда смотреть.

ПОВЕРНИСЬ! Голос Кеота взорвался в ее голове.

Нона поняла, что повинуется без вопросов, но вяло, словно ее разум был якорем, который приходилось тащить мышцам, все еще погруженным в происходящее. Со скоростью хунска тело Ноны рванулось сквозь градусы, борясь с инерцией. Ее голова возглавляла поворот, и краем глаза она видела мерцание снаряда, несущегося к ее спине. Сбитая с толку и потрясенная, Нона почувствовала, как ее власть над мгновениями ускользает. Она выпустила дефект-клинки из пальцев руки, которую тянула через плечо. Все ее внимание поглотил снаряд, тонкий, как гвоздь, длинный, как рука. Он летел, вращаясь, – что-то вроде диска вокруг древка в дюйме от наконечника, словно арбалетный болт пронзил медный пенни на своем пути через воздух. Где-то позади него, на дороге, стояла размытая фигура.

Нона набрала скорость. Даже если она дотронется пальцами до наконечника, сомнительно, что она сможет замедлить его достаточно, чтобы он не пронзил ей плечо. Началась гонка, для болта остался ярд, а пальцам надо десять дюймов, чтобы перехватить его путь. Двигались только болт и ее рука. Ни сердцебиения, ни дыхания, ни звука, ни единого шанса. Болт подходил слишком быстро, чтобы его схватить. Вместо этого Нона повернула кончик дефект-лезвия, отходящего от ее указательного пальца, подставляя болту плоскую и изогнутую сторону невидимого клика. Отраженный, болт продолжил свой путь, отклонившись вверх. Он вонзился в материал поход-плаща на ширину большого пальца выше кожи и резко остановился там, задержанный гребнем, расположенным в дюйме от острия.

Глаза Ноны привыкли к темноте, и фигура на дороге четко сфокусировалась, когда она завершила поворот. Он стоял в двадцати ярдах позади, выйдя из зарослей кустов рододендрона, окаймлявших дорогу. Высокий седовласый мужчина, сухопарый, в тяжелом плаще, с поднятым и прижатым к плечу арбалетом. Он уставился на нее одним глазом. Ему не нужно было закрывать другой: глазница зияла пустотой, разделенная шрамом, который шел через его щеку.

– Черт побери. – Гилджон опустил арбалет. – Я всегда знал, что ты станешь быстрой.