Текст книги "Персональное чудовище (СИ)"
Автор книги: Климм Ди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)
– Да, – немыми губами ответила Соня. – Давайте еще.
Молча дождались официанта, каждая из них восстанавливая нарушенное равновесие.
Затем Вероника Степановна ненавязчиво начла задавать вопросы. О жизни Сони, ее увлечения, о планах на будущее.
– А ты, Софья, планируешь тут обосноваться, в Америке? – спросила она, протирая салфеткой круглый столик. Соня слегка улыбнулась, заметив этот жест, такой привычный для женщин, привыкших держать в порядке все – от домашнего стола до рабочего места.
– Лос-Анджелес никогда не станет для меня родным. Я может и хотела бы вернуться обратно, – чуть задумчиво проговорила Соня, вспоминая детские и студенческие годы в столице. Затем словно очнулась и повела плечами: – Но отец продал нашу…свою квартиру. И теперь мне просто некуда возвращаться, – неловкий смешок. Затем глаза Сони загорелись, и она продолжила потеплевшим голосом: – Хотя в столице у меня есть близкая подруга – Мила. Мы с ней…через многое прошли вместе. Но нам так редко удается пообщаться…
И Вероника Степановна, так же, как и ее сын, не обманулась беспечный тоном и легким пожатием плеча Сони. Ее внимательные серые глаза засветились теплотой, когда она аккуратно спросила:
– А мама?
– Она умерла, когда я появилась на свет, – ответила Соня тихо, комкая в руках салфетку и устремляя невидящий взгляд в далёкий горизонт.
– Прости меня, Соня, каргу старую, никакой тактики, – проворчала Вероника Степановна, и Сонька удивленно глянула на нее:
– Ну что вы, Вероника Степановна! Я ведь ее никогда не видела. Так что фактически и скучать-то не по кому, – Соня вновь пожала плечом и улыбнулась дрожащими губами. Но под пристальным взглядом женщины почему-то выдала: – Вот только есть одна фотография…
Соня начала рыться в соломенной сумке, затем опомнилась и вскинула голову:
– Хотя, извините… Что это я… Вам будет неинтересно. Извините меня, я…
Вероника Степановна положила свои пальцы поверх рук Сони и твердо произнесла:
– Софья, я очень хочу посмотреть.
Сонька покраснела и продолжила рыться в сумке. Как всегда, бедлам и бардак в ее бауле очень сильно затруднили поисковую операцию.
Наконец-то, маленький ежедневник оказался в руках, и Соня с трепетом и смущением передала Веронике Степановной старый истертый снимок матери – Кристины Климовой.
Заскорузлые пальцы женщины бережно погладили карточку. Сонька унаследовала светлые волосы от отца, а Кристина Климова была червонной брюнеткой. Но тонкий чуть вздернутый нос, очерченный рот с пухлой нижней губой и миндалевидный разрез глаз – эту красоту мать оставила своей дочери, чем та очень гордилась. И гордилась бы, даже если бы мать выглядела серой унылой мышкой.
Не в красоте было дело.
А в том, как Соня смотрела на себя в зеркало, трогала черты своего лица и представляла, что также нежно гладит любимое лицо матери.
– Софья, ты очень на нее похожа, – мягко проговорила Вероника Степановна, возвращая снимок. – Такая красивая, светлая и доброта в глазах твоих видна.
– Спасибо, для меня это огромный комплимент, – прошептала Соня благодарно.
В ответ Вероника Степановна достала из своей кожаной коричневой сумочки объемистый кошелек, раскрыла его и из потайного кармашка достала такой же, как у Сони, старый снимок. Вот только фотокарточка в руках Вероники Степановны была заламинирована, с округлёнными краями.
– А это Алексей Матвеевич, отец Димы и Романа.
Вероника Степановна протянула Соне фотографию, запечатлённую видимо при выписке из роддома. Молодая, маленькая ростом девушка, с букетом гвоздик в руках, смотрелась настоящей дюймовочкой рядом со статным высоким мужчиной, который держал в руках запеленованный конверт. Вглядываясь в черты лица мужчины, Соня словно смотрела на Диму – те же светлые глаза, озорная улыбка, даже стать фигуры и пронзительный взгляд передались от отца к сыну.
– Это мы после роддома, меня с Ромкой выписывали, – пояснила Вероника Степановна, глядя на снимок светящимися глазами, влюблёнными линиями поглаживали высокую фигуру покойного супруга.
– Вот от кого у Дим…Дмитрия Алексеевича такой исполинской рост, – улыбнулась Соня и Вероника Степановна кивнула.
– Да, их отец был почти под два метра ростом, а я метр шестьдесят. Вы представляете мой ужас, когда такой могучий красавец пригласил меня на танец? Выделил среди огромной толпы на дискотеке! – тихонько засмеялась пожилая женщина, и глаза ее подозрительно заблестели.
– Вероника Степановна, вы такая красавица, такая красавица! И все еще очень красивая женщина! – воскликнула Соня. – Ну как к такой не подойти!
Вероника Степановна с благодарностью улыбнулась и легкий румянец окрасил ее щеки.
– Спасибо на добром слове, дорогая. В эти годы нечасто услышишь такие приятности. Только мальчики, бывает, льстят. Но я-то вижу правду в зеркале.
– А я вижу очень приятную, открытую и добрую женщину, с таким блеском в глазах, что молодые позавидуют! – припечатала Соня и они вместе засмеялись. Затем Вероника Степановна протянула Соне еще один снимок из кармашка.
– А это Ромка.
С фотографии на Соню смотрел высокий молодой юноша со статной выправкой. Военная форма ладно сидела на поджарой фигуре. Квадратным подбородком, прямом носом и жёстким складом губ он напоминал Диму, но был немного смуглее, да и волосы у него были темные, хоть и постриженные под ноль. Была во внешности Романа какая-то хищность. Может дело в насупленном серьезном взгляде из-под прямых бровей, либо в сурово поджатых губах, так непривычно смотрящиеся на молодом лице бойца.
– Такой молодой, а какой важный, – улыбнулась Соня.
– Да, Ромка у нас с детства такой. Этакий взрослый ребенок. А вот и Дима…наш, – с хитрецой улыбнулась Вероника Степановна и протянула очередную карточку, на которой был запечатлен пухлый карапуз, с вислыми розовыми щечками, пальцами-сардельками и аппетитными ножами. И смотрел он в объектив такими невинными глазками, которые так отличались от тех глаз, которыми обладал Дима сейчас, что Соня громко засмеялась.
– Боже мой, какой хорошенький! – умилялась она, держа в руках детский снимок Димы.
– Ромка ближе ко мне внешностью, а Дима – вылитый отец, – улыбнулась Вероника Степановна. Затем сложила фотографии вместе. – Не люблю я современные фото. Гораздо лучше вот эти, от них как будто временем пахнет, – приложила снимки к носу и крепко втянула воздух.
– Ой, а мы Вовку-то так и не позвали! – спохватилась Соня, на что Вероника Степановна взмахнула рукой.
– Вот ведь как мы разговорились! Ну ладно, Владимир и сам от меня устал, – засмеялась Вероника Степановна. Затем посерьезнела, сжала в руках пальцы Сони и посмотрела ей в глаза глубоким благодарным взором:
– Софья, спасибо тебе.
– Ну что вы…
– Нет, это очень важно для меня. Я никогда ни с кем об этом не говорила. Ирисовы слишком впечатлительны, а болтать попусту со старыми подругами о делах семейных – не в моих привычках. А вот ты… Как-то душа у меня лежит к тебе, Сонечка, – с теплотой улыбнулась Вероника Степановна. – И на душе полегчало после разговора. Словно груз тяжелый сняла, и дышать легче. Вот только боюсь, что я на тебя переложила половину того, что испытала сама. Прости меня, Соня.
– Вероника Степановна! – смогла только воскликнуть Соня и крепко-крепко обняла пожилую женщину, не в силах передать словами благодарность за то, что именно ей открыли душу, доверили страшные глубинные тайны.
Они еще поболтали с полчаса, и Вероника Степановна стала собираться.
– Мне в дорогу завтра, надо мальчикам наперед что-нибудь приготовить, чтоб было, чем питаться. Жаль, Соня, вы им не можете готовить, – невинно добавила Вероника Степановна, но Соня заметила, как дернулись уголки женских губ.
– Да, – пробормотала Соня словно самой себе. – Очень жаль…
Соня оплатила счет, не смотря за протесты Вероники Степановны. Затем проводила до подъехавшей, с Вовой за рулем, машины. Крепко обняла Веронику Степановну, и та прошептала в волосы Сони горячим дыханием:
– Соня, ты знай, что теперь тебе всегда есть, куда вернуться в столице. В любое время.
Глаза Сони подозрительно защипало, и они еще крепче обнялись. Вероника Степановна поцеловала ее в лоб, села в машину и уехала.
А Соня еще долго стояла под палящим солнцем, у оживленной дороги, вдыхая заполненный выхлопными газами городской смог.
Но ни жаркие лучи, ни пыл от плавленого асфальта, ни духота от пролетающих мимо автомобилей, не смогли согреть ее вздрогнувшую от мороза душу, пока глухой голос Вероники Степановны снова и снова рассказывал страшную историю прямо в изливающееся болью сердце Сони.
Глава 16
– Боже, ну вы и шалунишка! – тонкий смешок.
– …бу-бу-бу-бу-бу-бу… мхм-хмх…
– Ох, прекратите, умоля-я-яю! – очередное хихиканье, которое, конечно же, на самом деле просит собеседника не останавливаться.
– …бу-бу-бу-бу-бу… м-м-м-м-м…бу-бу…
– Ну-у-у, вот посмотрите, я аж раскраснелась вся, как помидор! А все из-за вас, мистер!
Очередной заливистый смех.
Соня отвлеклась от перевода, вздохнула и покачала головой. Наверняка очередной курьер, которого Линда пытается раскрутить на номер телефона или на чашечку кофе. Вот только странно, обычно курьеры так надолго не задерживались, а вылетали из офиса, словно их огненной плетью погоняют. Неужели у ее начальницы появился ухажёр? Соне даже стало интересно посмотреть, кто так веселит Линду, вот уже целых семь минут…
Но Соня оглядела стол, заваленный бумагами, и отказалась от этой идеи. У нее не было времени даже на обед, только успевала перекусить сэндвичем за столом, да запить колой. Столько работы накопилось! А копилась эта работа из-за самой Сони. Она, которая всегда так внимательно и ответственно подходила к любому делу, за которое бралась, в последнее время стала совершенно растерянной, рассеянной, задумчивой. То заказ не помнит выслала или нет, то ручки все теряет, то сидит с полчаса, прикусив кончик карандаша и уставившись в пустоту.
Конечно, как всегда, причиной такого ее состояния и объектом всех ее дум был Дима.
Слова и голос Вероники Степановны крутились в голове, с каждым разом окрашиваясь в тёмные и тёмные сумрачные тона. С каждой минутой Соня окуналась все глубже и глубже в тот кошмар, через который прошел Сережа. У нее было такое ощущение, словно душа ее стонет и мается, и страдает за мальчика.
Может, потому Соня и привязалась так сильно к ученику, что чувствовала его одиночество на каком-то подсознательном нематериальном уровне, где не нужны слова, чтобы почувствовать родственную душу, и эта связь отдается отголосками и ощущениями, безмолвно передавая тайны души. Серёжа тоже был по-своему одинок. Конечно, Дима – замечательный отец, который пытается заполнить все прорехи и дыры, что допускает Алена. Но, каким бы он ни был хорошим внимательным отцом, ребенку нужна материнская любовь и забота. Без нее он словно чахнет, скукоживается, ссыхается. Соне ли не знать. А если учесть, что Арнольд Иванович даже в прыжке с разбегу не дотягивал до уровня отцовской любви Димы, Соня понимала, что ее непростой и своенравный характер во многом связан с тем, что ее никогда не коснулась материнская любовь.
Иногда Соня поднимала взор к черному небу, и этот иссиня-чернильный цвет напоминал цвет волос ее матери – Кристины. И глядя в нескончаемые просторы неба, бесконечные в своей долготе и широте, Соня надеялась, что все же матушка иногда поглядывает на свою дочь, а может даже подмигивает ей звездами, и каждый тусклый отблеск светил Соня принимала за знаки, что мама все-таки смотрит на нее. А может, даже в чем-то и гордится. И при каждом своём поступке, в становлении характера, в принятии решений Соня старалась сделать так, чтобы хоть кто-то ею гордился, тем более покойная мать. Соня старалась быть доброй к страждущим, вежливой со взрослыми, не допускать плохих пожелании и мыслей по отношению к кому-либо. Может за это ее мама гордилась бы своей дочерью?
Хотя, когда Соня вспомнила события последнего времени, все, что она творила с женатым мужчиной, краска стыда и удушающее чувство вины топили ее в тинных водах безысходности.
Во время ужина с Сергеем и Димой Соня давала клятву навсегда закрыть для Димы свое сердце. Но как это сделать, если створка уже распахнута, а чувства своевольным непослушным ветром залетают внутрь, заполняют ее, наполняют легкие воздухом, а из головы выветривают все здравые мысли? Но как это сделать, если тот, кого выбирает сердце – самый достойный кандидат, из всех, кого Соня знала и когда-либо узнает? Как захлопнуть свое сердце перед таким мужчиной – сильным, волевым, все еще глубоко страдающим, что не уберёг своего ребенка от беды? Это его страдание иногда читалось в бездонных золотых глазах, в быстрых взглядах на сына, которые Дима кидал, словно убеждаясь, что вот он сын – рядом, ничего с ним не случилось, а все что было, то прошло, и надо стараться чтобы такого больше не повторилось.
Но, в то же время, как открыть свое сердце тому, кто принадлежит другой перед законом и людьми?
Тысячи и тысячи вопросов без ответов бились и завывали в голове Сони за последние дни. А после разговора в Вероникой Степановной эти мысли не перестали взрываться в мозгу Сони, но к ним теперь еще присоединилась боль, глухая боль и сожаление, что все это случилось с Сергеем.
Соня не осуждала Алену за ее поступки, ни в коем случае. И не потому что Соня не знает почему, как и зачем все случилось в ту кошмарную ночь. Соня не осуждала потому, что ей было все равно на Алену. Впервые в жизни Соня встретила человека, к которому не испытывала никаких чувств, ни положительных, ни отрицательных. Алена пребывала в ее мыслях только благодаря Диме и Сереже. А не будь их, даже страдания Алёны, как матери, вряд ли задели бы сердце Сони, какой бы жалостливой и добросердечной она ни была. Может причина в том, что Алену невозможно было представить без семьи. И вовсе не потому что они единое целое, вовсе нет. А потому, что, представив Алену без семьи, невозможно представить ее, как человеческое существо. С настолько чёрствым сердцем, циничным взглядом и подлыми поступками, такой человек не заслуживал ни понимания, ни даже внимания.
«А ты сама? Ты сама стоишь понимания и внимания после всего, что натворила с ее мужем?…»
Соня боялась отвечать на эти вопросы, и вновь и вновь весь ее разум заполнялся и переполнялся мыслями, которые не давали ни спать, ни есть, ни работать…
Очередной смех Линды вывел Соню из задумчивости. Что же это за курьер такой попался, из-за которого Линда все громче и громче смеется меццо-сопрано, грозящим перейти в сопрано с самыми высокими октавами? Да и говорит-то собеседник тихо, словно шепчет бархатистым голосом приятности…
Дверь в кабинет Сони распахнулась и на пороге появилась раскрасневшаяся Линда. Лицо ее пылало и блестело, а глаза сверкали так, словно она только что на пороге увидела Брэда Питта с букетом алых роз и с кольцом в бархатной коробочке, в коленопреклонённом положении.
Линда подскочила к Соне в припрыжку, и горячо зашептала:
– Софи, дорогуша, что же ты молчала-то, а, тихоня такая? Прячешь свое сокровище-то, а? – и пригрозила пухлым пальчиком.
– Линда, о чем ты? – удивленно улыбнулась Соня. – Кого я прятала, от тебя-то?
– Ой, брось, Софѝ! Я прекрасно тебя понимаю, – махнула ладошкой Линда, и зашептала еще жарче: – Я бы такое чудо тоже прятала, чтоб только самой любоваться.
И прыснула от смеха, прижимая пальцы к малиново-розовым губам.
– Линда, ты что-то путаешь. У меня нет никакого чуда…
– Милая, а я тогда кто? – послышался тихий голос у порога, и Соня подскочила с кресла, которое откатилось назад и завертелось от резкого толчка.
На пороге стоял Дима.
Ослепительно-красивый, сногсшибательно-обалденный и дьявольски-обворожительный в черной футболке, светло-голубых джинсах и в серой олимпийке, расстегнутой на широкой груди.
– Дмитрий Алексеевич…
Линда походкой от бедра прошла к двери. Соня даже удивилась, что в ее пухленькой начальнице оказалось так много грации. Дима с самой сладкой улыбкой на устах смотрел на Линду и низким грудным голосом проговорил:
– Линда, вы прелесть. Как я рад, что у моей Сони такая понимающая начальница.
Линда причмокнула губами и подошла к Диме почти вплотную.
– Ну что же вы… И так задарили комплиментами… Оставлю вас, молодых…, – и слегка прикоснулась ладонью к локтю Димы.
Линда выплыла из кабинета, но у двери обернулась. Округлила глаза за спиной у Димы, беззвучно прошептала «Уау!» и сделала жест пальцами, словно сжимает ими аппетитные булочки. Затем пошла в свой кабинет, пока Соня старалась сдержать смех.
Кажется, у Димы были глаза на затылке, потому что взгляд его заискрился, и он тихо прошептал Соне на русском:
– Пойдем отсюда скорее, а не то, боюсь, она уже готовит соус, чтоб сожрать меня на обед.
Соня постаралась не засмеяться. Прижала пальцы к губам, затем подкатила кресло обратно, уселась, и глянула на Диму строгим взором:
– Я вообще-то на рабочем месте и не могу никуда выйти. Вот вы, были бы довольны, если бы меня точно так же кто-то выдернул с урока?
Улыбка слетела с лица Димы, а взор потемнел, когда он тихо проговорил:
– Поверь, не быть довольным – это самое мягкое описание того, что я испытаю, если кто-то посмеет тебя… – размял шею до хруста и процедил: – выдернуть…с урока.
Сердце Сони, которое уже отвыкло стучать спокойно в присутствии Димы, билось громкими стуками об ребра. Ладно взмокли, и Соня облизала пересохшие губы.
Они не виделись с того злополучного вечера, когда Дима…
О, боги милостивые, за что вы послали Соне такую яркую фантазию с самым горячим мужчиной на свете? Ведь из-за мельтешения картин в голове, сейчас Соня не может отвести взгляда от Димы, который тоже смотрел на нее горящими жадными глазами. И в этот момент они оба увидели целый калейдоскоп жарких, потных, алчных и страстных картин.
– Собирайся, – приказал Дима.
– Но…я…
– Я уже поговорил с Линдой.
– Работа… Я не доделала… – лепетала Соня под темным взором Димы.
О, боги милостивые, за что вы отнимаете у Сони язык и стираете слова из памяти рядом с самым горячим мужчиной на свете?
– Линда, – бархатистым тоном проговорил Дима в коридор. – Софѝ думает, что вы будете ее ругать, если она отлучится раньше с рабочего места. Прошу вас, дорогая, убедите ее в обратном.
– Софѝ! – послышался голос Линды. – Дорогуша, конечно, на сегодня ты свободна. Ты и так выполняешь работу за двоих, заслужила отдых.
– Дмитрий Алексеевича, так не делается! – возмутилась Соня. – Вы не можете просто прийти и решить все за меня!
Дима лишь усмехнулся в ответ на это. Схватил соломенную сумку Сони, подошел к креслу, обхватил ее за локоток и заставил подняться.
– На выход, милая. Дважды не повторяю.
Соня выхватила сумку из рук Димы, послала ему самый яростный взор и прошагала к двери с выпрямленной спиной. Дима лишь покачал головой на это показательное недовольство и пошел следом.
Соня заглянула к Линде и благодарно ей улыбнулась. Как бы они ни злилась за самоуправство Димы, ее добрая начальница не виновата в том, что так просто и легко попалась в расставленные сети этого коварного обольстителя. Да он самого дьявола обольстит при необходимости!
– Линда, я завтра все доделаю, обещаю…
– Ох, дорогуша! – Линда подскочила к ней и приобняла за плечи, подталкивая к двери. – Это мне неудобно, что я так пользуюсь твоей добротой, завалила работой.
– Что ты, Линда!
– Так, дамы, сентиментальность оставим на потом, – твердой рукой Дима выдернул Соню из объятия Линды и приобнял за талию. Соня вздрогнула, почувствовав твёрдые пальцы, так по-собственнически прижимающие ее к твердому боку.
Затем Дима слегка поклонился, взял Линду за ладошку и запечатлел легкий поцелуй на ее пухлой кисти.
– Линда, покорно благодарю, – прошептал Димы, глядя на раскрасневшуюся начальницу глубоким взором. Соня с силой стиснула ручку сумочки, сбросила руку Димы с талии, проговорила:
– Пока, Линда, – и чеканным шагом прошла к выходу.
Только хотела открыть дверь на улицу, как Дима твердой рукой припечатал дверь обратно. И прошептал ей на ушко:
– Со-о-оня-я-я, не ревну-у-уй. Это просто вежливость.
Соня резво обернулась к Диме.
– Вы слишком много о себе возомнили! – прошипела Соня, глядя в смеющиеся глаза Димы. С придыханием и со злостью зашептала: – И вовсе я не ревную! Да вы можете хоть всех женщин тут перецеловать! Переобнимать! И вообще делать с ними такие вещи, что…
Ее злостный горячий шепот прервали теплые губы Димы, которые прижались к нее дрожащим устам на несколько секунд. Соня замерла, ощущая лишь легкое давление мужских губ. И не успела она насладиться вкусом Димы, пьянящим, порочным, с сигаретным привкусом, не успела впитать в себя мощь и тепло его тела, которое лишь слегка прижималось к ней, посылая по телу острые стрелы удовольствия, как Дима отступил на шаг и улыбнулся.
– Такѝе, – выделил он голосом, – вещи я хочу и буду делать только с тобой, Соня.
Отодвинул замершую от обещания в мужском голосе Соню, распахнул дверь и подтолкнул ее на выход.
Идти или не идти? Как сделать следующий шаг? Как не оступиться и не ошибиться? Как оттолкнуть того, кто уже так сильно намагничен к тебе и к кому ты сама тянешься, словно к свету, к теплу? Спрашивает ли любовь разрешения войти в твое сердце? Почему же она не стучится тихо и аккуратно перед визитом? Почему любовь сама вышибает дверь, врывается своевольно и порывисто, и разносит в пух и прах все твои принципы, представления о жизни, моральные устои?…
Потому что любовь никогда не приходит. Она пребывает в сердце, она всегда внутри. Ждет, замершая и молчаливая, чтобы в какой-то момент ощутить прикосновение пальцев, услышать голос, почувствовать запах, и безмолвно, не спрашивая разрешения, распахивает сердце изнутри и впускает свободу полета, самые яркие сочные краски в серость будней, растормошит тебя и покажет, какой на самом деле может быть жизнь, если просто открыть свое сердце…
– Что такое, Сонь? – спросил Дима, взяв ее за руки. Она подняла на него взгляд. Его высокая фигура заслонила собой солнце. Но теперь, сейчас и отныне Соне не нужно природное освещение. Потому что теперь у нее есть свой источник тепла и энергии. Тот, который согревает ее одним взглядом золотистых глаз, полуулыбкой, прикосновением грубых пальцев. Вот как сейчас, когда Дима берет ее за руки, аккуратно, но уверенно, Соня наполняется жизнью. Заполняя бесконечный поток ее мыслей, Дима так легко и просто заполнил собой ее жизнь, словно Соня и не жила до него. Словно пребывала в темноте, в череде серых дней и ночей, среди толпы таких же прохожих, что сейчас проходят мимо них.
– Я не поеду, – прошептала Соня, мотая головой.
Да, наш вариант – подхватить Соню, перекинуть ее через плечо, запихнуть в машину и заклеить эти дрожащие губы скотчем, чтобы больше никогда не слышать отказа. Но это был наш вариант до того, как Дима понял, что Соня – та самая причина, что будит его по утрам, убаюкивает по ночам, разжигает аппетит, встряхивает, сбрасывая с плеч тяжелый груз прошлых лет. И именно эта причина заставляет его принимать такие решения и шаги, на которые Дима не осмеливался все прошлые годы своей жизни.
Заставить Соню – это как сжать в кулаке хрупкий стержень, чтобы потом почувствовать, как хрустальной пыльцой разлетается ее самообладание, выдержка, ее смелость и отважность. И порезаться этими осколками, до крови, до сердца, чтобы потом не собрать и не склеить воедино того хрупкого доверия, что есть у Сони к нему сейчас. Поэтому Дима сжал в ладонях холодные тонкие пальцы и проговорил:
– Соня, если ты захочешь уйти после того, как мы приедем на место, то я самолично довезу тебя до работы или домой. В ту же минуту, без лишних вопросов. Обещаю.
Соня молчала. Она колебалась и эти малейшие колебания Дима чувствовал всем телом, словно тростинка мечется на ветру и ветки ее хлещут слабыми листочками, и эти взмахи отдаются в его душе глухими ударами.
Тогда Дима чуть надавил на Соню, сверкнув улыбкой и глазами.
– Вообще-то, кажется я знаю, кто с удовольствием займет твое место в машине. Кое-кто, кто сейчас очень внимательно наблюдает за нами в окно.
Соня не смогла сдержать улыбку. Она не обернулась, но живо представила румяное лицо Линды, с горящими любопытством глазами и улыбкой на розовых губах, прижатое к окну.
– Так что? Или может мне кликнуть Линду? – Дима подмигнул в сторону окна, и Соня выхватила свои пальцы из его обхвата. Дима усмехнулся, увидев такие милые и яркие стрелы, вспыхнувшие в голубых глазах Сони.
– Можете звать кого хотите, – пожала плечиком Соня. Дима наклонился к ней, провел губами по скулам, уткнулся в шею и горячо прошептал:
– Но хочу я только тебя, Софья.
Как? Ну как ему удается так просто и легко сломать, взломать, разрушить и снести к чертям все ее преграды, забыть все обещания и принципы?
– При одном условии, – подняла вверх пальчик Соня и Дима вздернул бровь. – Без рук, без приставаний, без поползновений.
– Та-а-ак, Соня, ну ты буквально выкручиваешь мне яйца, – покачал Дима и Соня засмеялась.
– Поверьте, выкручивать ваши…прибамбасы, это последнее, чего я хочу.
– Зато это первое, чего хочу я̀.
– Да вы садист, господин Львов!
– Ладно, Сонь. Будь по-твоему. Никаких выкручивании яиц.
– Я не то имела ввиду! – топнула ногой раскрасневшаяся Соня, а Дима хмыкнул в ответ:
– А я – то самое. Значит, договорились. Садись в машину. Надо еще к тебе заехать, чтоб одежду сменила, – и распахнул дверь машины для Сони.
– А чем моя одежда не подходит? И вообще, куда мы едем?
Выруливая на дорогу Дима бросил взгляд на ее фигуру, с ног до головы обдав жарким касанием, и проговорил:
– Пока на тебе э̀то, боюсь, я не смогу сдержать обещание.
– Это всего лишь белая рубашка и бежевая юбка, – усмехнулась Соня, поправляю складки на ткани.
– Ты хоть мешок одень, все равно на меня это будет действовать, как на быка красная тряпка, – хмыкнул Дима. – Надень что-нибудь удобное и практичное.
Они заехали к Соне домой. Дима ждал возле подъезда, пока она бегом поскакала в квартиру. Соня пыталась уговорить Диму пождать в машине, но он, как всегда, проигнорировал ее лепет.
Но вот в подъезд Соня его категорически пускать отказалась. На что Дима прикурил сигарету и хмыкнул:
– Ты права. С этим подъездом связано так много теплых воспоминании. Беги, Соня, пять минут тебе, туда и обратно.
Дима курил и цепким взглядом окидывал окружение. Конечно, тут ничего не изменилось. Тот же пробитый асфальт, те же полные мусорные баки, те же подозрительные личности, которые или только встали с постели, или только собираются туда после бурной ночи и не менее бурного утра.
Какого черта Соня тут все еще живет? Она ведь уже получила оплату за уроки. «Неужели спустила все на травку?», хмыкнул про себя Дима. Его напрягало то, что приходится сдерживать себя, свои порывы. Потому что самым главным порывом сейчас, стоя у грязного подъезда и вдыхая исходящие оттуда ароматы, было схватить Соню и увезти из этого района как можно дальше. И как можно ближе к себе…
Дима заботился о сыне, о матери и брате, о родных и близких. Но ни к кому он не испытывал таких собственнических чувств, как к Соне. И каждый ее своенравный поступок или слово вместо того, чтобы оттолкнуть Диму, наоборот будто приманивали его внутреннего зверя, который с осторожностью принюхивается, затем прижимается носом к мягкой раскрытой ладошке Сони.
Запрыгнуть в машину, вдавить педаль в пол, чтоб за полминуты доехать до дома, затем выволочь Алену за волосы – вот каким было желание Димы, когда смущенный Мирон Семёнович рассказал ему о визите Алёны и о ее слезливой истории о неблагодарной Соне.
– Дмитрий, ни в коем случае я не смею вбивать клинья в твои с супругой отношения, – говорил Мирон Семёнович, протирая окуляры очков огромным клетчатым платком. – Меня они совершенно не касаются. Но поступки твоей жены задели Соню, а она для нас с Миленой как внучка родная.
Потом тонкие пальцы Мирона Семёновича водрузили очки на кончик носа, взгляд его похолодел, так же, как и голос, когда он проговорил:
– Что касается Софьи – я не советую тебе, Дмитрий, делать что-либо, что может причинить ей неприятности, либо как-то ее расстроить. Потому что ответ за свои поступки тебе придется держать передо мной.
Напомните-ка Диме, когда ему в последний раз угрожали кровавой расправой за отношения с женщиной? Пра-а-авильно, никогда. Но, несмотря на это, Дима испытал глубокое уважение к пожилому мужчине, который, мягко говоря, о-о-очень сильно уступал ему в физической силе, но при этом твердая убежденность идти до конца за Соню производили впечатление.
– Понял вас, Мирон Семёнович. Спасибо за информацию.
Затем они пожали руки, и вновь Дима удивился твердости хрупких пальцев старика, который смотрел на него не менее твердым взглядам.
Проезжая вдоль набережной, и выглядывая Соню, которая наверняка не успела улизнуть далеко за те пять минут, что Дима задержался у Ирисовых, Дима обдумывал поездку в Токио, приезд матери и понимал, что разбираться с Аленой прямо сейчас чревато плохими последствиями. Поэтому расправу над Алёной пришлось отложить. А что уж говорить о том, что испытал Дима, когда увидел Соню и бледнолицего! Всего планы сгорели в яростном огне, который вспыхнул в его груди, пока Дима на всей скорости подъезжал к целующейся парочке, не замечая, как колеса заезжают на газон…
Вы спросите – почему Дима, с его порывистостью, нетерпимостью, собственническим отношением ко всему что является «его», так легко и просто спускал измены Алёны? Да потому, что он не любил свою жену. Выбор, навязанный Диме в молодости принес самые лучшие плоды, стоит только подумать о Сергее. Но, узнав об измене супруги на празднике сына, Дима был просто оглушен и опустошен ее предательством. И задавался лишь одним вопросом – чего он не додал Алене?
Видимо, той самой любви и недодал.
Когда Соня вышла из подъезда, недокуренная сигарета выпала из ослабевших пальцев Димы. И вовсе не из-за светло-розовых подкороченных джинсов, что обтягивали стройные бедра и длинные ноги словно вторая кожа, и открывали точеные лодыжки. И не из-за белой рубашки, концы которой были повязаны на талии, тем самым выделяя округлость аппетитной груди, что слегка колыхалась при каждом шаге барбариски. Ага, удобно и практично, как же! Конечно, все эти детали отпечатались в мозгу и в паху Димы самыми сочными вкусными буквами. Но он отложил на потом и свой начинающий твердеть член, и свои зудящие пальцы, что тянулись к Соне, чтобы проверить, так ли бархатиста кожа в узкой полоске между рубашкой и джинсами… Дима все это отложил. Потому что еще большим вниманием завладел тот, кто сейчас с самым важным и королевским выражением позы вышагивал рядом с девушкой…
