Текст книги "Проклятый город (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

Глава 46

На третьем часу мозгового штурма Уорд приносит мне горячий кофе.

– Даже не подозревала, что у вас тут есть что-то кроме алкоголя, – говорю я с благодарным кивком.

– Тут? – переспрашивает Питер, сидящий с открытым ноутбуком за бесконечно длинной барной стойкой. – А, точно. Наверху ведь целый отель.

– Это не отель, – презрительно бросает Баз.

Эллиот скользит на диванчик рядом с ворчливым вампиром и тоже протягивает ему кофе.

– Расслабься, Клыкастый. Питер пришел с миром.

Я кошусь на Софию, которая сидит на диване в другом конце пустого клубного зала, и пытаюсь одними губами повторить: «Клыкастый!» Но она слишком занята тем, что сердито хмурится.

– Бомба? Ты с ума сошел?

Дикон прищуривается в ответ из-за барной стойки, держа в руке стакан виски.

– Я сказал угроза взрыва. Хотя сама бомба тоже неплохая идея…

Он наклоняется через стойку, словно собирается попросить Питера что-то поискать, но я его перебиваю.

– Никаких бомб. Ни настоящих, ни угроз. Наша цель – как можно меньше потревожить гостей.

– Ну, кое-какие неудобства все равно будут, – предупреждает Питер. – Когда Уорд…

– Знаю, – отвечаю я, глядя на лежащий передо мной блокнот.

В нем перечислены наши имена и распределены роли. Пенни – отвлечение внимания. Уорд – водопровод. Эллиот и Баз – Ада.

– Я быстро управлюсь, – говорит Уорд рядом со мной с самоуверенной улыбкой. – Не переживай. Эти богатые дамочки даже не поймут, что произошло.

– Я одна считаю, что ничего не получится? – спрашивает София. – То, что мы обсуждаем, практически невозможно. Такое чувство, будто я наглоталась каких-то безумных таблеток. Хотя обычно от них куда веселее.

– Никто не утверждает, что план безупречен, – говорит Эллиот. – Но другого у нас нет.

– А мне бы хотелось, чтобы наш единственный план не был настолько дерьмовым.

Пенни тревожно втягивает воздух рядом со мной, и Уорд гладит ее по спине.

– Мы всю ночь его разрабатывали.

– И я вовсе не против хорошенько продуманного ограбления, – заверяет нас София. – Но здесь на кону не потеря миллионов долларов и любви Джулии Робертс.

– И тюремный срок, – добавляет Питер. – Почти уверен, что за ограбление тех казино им грозила тюрьма.

– Господи, вашей «Шайке дружков» не помешало бы пробежаться или типа того.

Дикон улыбается, отпивая из стакана.

– Вы просто фабрика худших сценариев.

– Мы пытаемся разработать план, который будет не только осуществимым, но и максимально безопасным для всех, – отвечает Питер, поддерживающе кивая Софии.

– И считаете себя такими героическими.

Дикон качает головой.

– Но герои ведь не занимаются тем, что избегают опасности, верно?

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что мы не герои, а охотники, и охотники не допускают ошибок, которых можно избежать, но Питер опережает меня.

– Нет.

Он задумчиво смотрит на Дикона.

– Не занимаются.

– Я не боюсь опасности, – говорит София. – Но это не просто опасность. Старейшины отправили своих охотников искать Вив, Каспар собирается принести Аду в жертву, Финн с радостью обменял бы Аду на Вив, если бы ему предложили выбор, а Рид, психованный бывший парень, одержим поисками кольца.

– И еще мятежный колдун Рида, – вставляет Эллиот.

– «Мятежный колдун» – неплохое название для группы, – бесстрастно замечает Баз.

Эллиот хихикает, и внезапно их дружба становится гораздо понятнее.

– Вы действительно думаете, что у Рида тот же план, что и у нас? – спрашивает Уорд, переводя взгляд на Дикона.

– Если он и правда не собирается просто разнести там все к чертям, то лучшей ночи для кражи ему не найти.

– Рид так не поступит, – тихо говорю я.

Пенни и София обе изумленно смотрят на меня, и я добавляю:

– Я его не защищаю. Но, согласно его собственной извращенной логике, он пытается спасать жизни.

Он всегда хотел сражаться на стороне добра. Именно это стало одной из первых причин, по которым я прониклась к нему симпатией в прошлом семестре.

– И, возможно, он блефовал насчет своих людей у дома Норы и Фионы. Может, Орин, тот колдун, – единственный из Выводка, кто остался на его стороне. В любом случае не думаю, что у него достаточно людей, чтобы проникнуть в Виндзор без прикрытия в виде гала-вечера.

– Итак, подведем итоги, – заключает София. – У нас охотники Цитадели, жаждущие добраться до Вив, Каспар и Финн, планирующие убийство бабушки и хирургическое вскрытие Разлома, Рид против нас в «Удивительной гонке», а если вас все это еще не убедило, можем поблагодарить Питера за напоминание о том, что тюремный срок тоже никто не отменял. Ограбление одного из самых богатых и престижных музеев мира вообще-то незаконно.

Живот сводит. Она права. И в списке Софии даже не упомянуты все невинные сотрудники и гости, в том числе моя мама и сестра, которым будет угрожать опасность, если что-нибудь пойдет совсем не так.

Эллиот прищуривается, глядя на Софию.

– С каких пор ты стала голосом разума? Раньше тебя незаконная херня совершенно не смущала.

Если бы я не смотрела прямо на Софию, то пропустила бы это. Если бы сделала глоток кофе или снова опустила взгляд на блокнот, где записан наш лучший из возможных планов. Если бы посмотрела на Пенни, уютно устроившуюся рядом с Уордом, словно она всю жизнь провела в огромных стенах «Лихорадочного сна». Если бы взглянула на Эллиота, тихонько посмеивающегося над очередной непристойностью, которую Баз шепчет ему на ухо. Если бы смотрела на Дикона за стойкой, широко расставившего руки и опершегося о каменную столешницу, пока он слушает нас, а из-под футболки выглядывает серебряная цепочка.

Но я смотрю прямо на Софию, когда ее глаза метаются через весь зал к Питеру.

– Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал.

И он тоже смотрит на нее.

Позже, когда мы обсуждаем план столько раз, что Эллиот начинает храпеть на диванчике, все наконец признают: больше мы ничего не можем сделать, кроме как поспать.

Когда София будит Эллиота и они начинают прощаться, Дикон отрывается от разговора с Уордом.

– Эй, погодите. Вы никуда не уходите.

– Не уходим?

– Я не для того закрыл свой клуб в пятницу вечером, чтобы мы просто собрались и разошлись. Сегодня вы останетесь здесь.

Его взгляд останавливается на мне.

– Все. Теперь, когда Каспар знает, кто такая Вив, а Харкер закрывается… Так будет безопаснее.

– А я думала, мы просто партнёры по перепихону? – София недоверчиво приподнимает бровь.

Дикон пожимает плечами, и в его глазах пляшут озорные искорки. Он единственный из нас, кто не выглядит совершенно измотанным. Видимо, несколько сотен лет без сна дают о себе знать именно так.

– Для перепихона – да. Но не расходный материал.

Эллиот закатывает глаза, но даже я замечаю, как он явно ценит этот жест. Они с Софией меняют направление и идут к лестнице в глубине зала.

– Можете одолжить мою одежду, – предлагает Пенни нам с Софией.

– Отлично, – говорю я. – Скоро поднимусь.

– А ты можешь одолжить мою, – сообщает Баз Эллиоту.

В его фиолетовых глазах появляется зловещий, слегка соблазнительный блеск.

К моему удивлению, Эллиот с трудом сглатывает и хватается рукой за шею сзади.

– Конечно.

Дикон и Уорд уходят последними, продолжая вполголоса обсуждать завтрашний день, поэтому у меня не появляется возможности поблагодарить его. Ни за сегодняшний вечер. Ни за то, что было раньше…

Я все еще сижу на диванчике, глядя на возвышение, где в любую другую пятницу стоял бы диджей, когда замечаю, что Питер тоже не ушел. Он по-прежнему сидит за барной стойкой перед открытым ноутбуком и смотрит куда-то вдаль.

Я прослеживаю за его взглядом до Софии. Вместо топа на ней шелковый платок с узором пейсли, оставляющий открытой сильную, загорелую спину. Она переплетает пальцы с пальцами Пенни, и ее медные волосы покачиваются при каждом шаге, пока они поднимаются по винтовой лестнице за вечно парящим горячим источником.

– Я видела, как она смотрела на тебя сегодня, – тихо говорю я. – И знаю, что ты тоже это заметил.

Он даже не пытается отрицать.

– Из нас получилась бы странная пара. Не думаешь?

Я пытаюсь представить вместе умного, осторожного Питера и свободолюбивую, жизнерадостную Софию. Выходные, когда она вытаскивает его из зоны комфорта, заставляя ходить на уроки сальсы или прыгать с тарзанкой, а потом тихие утра, когда они лежат рядом в постели и читают комиксы. С ней он почувствовал бы себя бесстрашным. А он оберегал бы ее… Почему-то мне кажется, что этот урок жизнь пытается преподать мне уже давно.

– Думаю, нам стоит быть с теми, кто заполняет пустоты внутри нас, а не страдает от таких же.

Питер качает головой, глядя на невероятно высокий потолок.

– Хотел бы я, чтобы у меня хватило яиц ей признаться.

– Что самое страшное может случиться? Она тебе откажет?

Его красивое угловатое лицо искажается.

– Я не ребенок. Отказ я переживу. А вот полностью потерять ее не смогу.

– Если она откажется от вашей дружбы из-за этого, значит, вообще не заслуживает тебя в своей жизни.

Они тебя, блядь, не заслуживают.

Мысли возвращаются к тому вечеру с Диконом. Я так долго испытывала похожие чувства к собственной семье, но недавно, в универмаге… С удивлением понимаю, насколько близка была к тому, чтобы рассказать им, кто я такая. Посмотреть маме прямо в глаза. Признаться, что я гораздо больше, чем она когда-либо во мне видела. Изменит ли это ее отношение ко мне в лучшую сторону или сделает его значительно хуже – возможно, просто пришло время ей узнать.

Я изменилась, понимаю я. Уже не та, что впервые приехала в Харкер. Может, из-за всего пережитого, боли и страданий, потери Рида и чувства вины, его сокрушительного предательства… Но, возможно, дело в том, что эти люди – мои друзья, моя семья – показали мне: бояться и скрывать мне нужно гораздо меньше, чем я когда-то думала. Пенни, от которой я годами с ужасом скрывала свою сущность, приняла меня с распростертыми объятиями. И я тоже приняла людей, которых раньше никогда бы не приняла.

– Давай заключим сделку.

– Разве это не ваша с Эллиотом фишка? – смеется Питер.

– Ты расскажешь Софии о своих чувствах, а я признаюсь маме, что я охотница.

Его брови взлетают вверх.

– Серьезно?

Внутри меня кружится что-то торжествующее и волнующее.

– Да. Серьезно. Я больше не хочу так жить.

– Я тоже.

Мне кажется, будто я парю в воздухе.

– Давай сделаем это. Сегодня.

– Нет.

Питер качает головой, и его глаза сияют.

– Когда все закончится. Когда из тебя извлекут эту штуку и мы снова сможем спокойно дышать. Тогда я признаюсь Соф, а ты расскажешь маме.

От страха, надежды и решимости на его лице у меня сжимается сердце.

– Договорились.

Я и не подозревала, как сильно соскучилась по своей роскошной спальне в «Лихорадочном сне», выдержанной в кремовых тонах. После божественного душа я подхожу босиком к окнам и широко раздвигаю шторы. Астера сверкает в ночи: каждое окно, каждый фонарь, каждая стеклянная поверхность отражают звезды над городом. Я наблюдаю за проносящимися такси и прогуливающимися парами, позволяя тяжести завтрашнего дня опуститься мне на плечи. Это мой город. Это был город моего отца. А до него – его матери. Мы защищаем людей. Причем всех без исключения.

Даже Разлом отсюда виден. Рваный скалистый обрыв на краю СТЦ, рассеченный могучим промышленным мостом Эребос. Сердце тяжело бьется о легкие. Каспар не вскроет этот шрам. Он не превратит мой город в царство хаоса, где по улицам течет кровь, а пламя пожирает Вавилон. Я бы сказала, что скорее умру, чем позволю этому случиться, но в данном случае моя смерть, вероятно, будет означать, что он добился своего. Поэтому сформулирую иначе: я убью его раньше, чем позволю этому случиться.

Мой взгляд скользит по таунхаусам и рекламным щитам внизу, и я думаю о девиантах, которые тоже живут там. Сколько среди них таких, как мои друзья? Верных, заботливых, любящих. У скольких есть семьи, дети или жизнь, за которую они готовы сражаться до последнего, если представится возможность? Я не могу позволить Риду добиться своего. Мы не судьи, не присяжные и не палачи. Слова Софии стали моей главной мантрой. Как в тот день в Колизее, когда я пыталась пощадить оборотня. Мы защищаем людей, а не причиняем им вред без причины. Если Рид думал, что я встану рядом с ним, пока он уничтожает целый вид людей и существ, значит, он никогда по-настоящему меня не знал.

Когда я больше не могу смотреть на город, а веки начинают смыкаться, забираюсь под пышные одеяла. Прохладный хлопок простыней успокаивает напряженное тело.

Словно совершая ежевечерний ритуал, я тянусь к пожелтевшему портрету Одетты. Возможно, это мой последний шанс. Удастся ли мне завтра найти кольцо и избавиться от сирабракса, или Каспар убьет меня вместо Ады, чтобы открыть свой Разлом, или мой рассудок окончательно помутится… После всего, что Дикон для меня сделал, я обязана найти для него мать.

Или хотя бы попытаться.

Я всматриваюсь в старую бумагу. Лисьи глаза. Поджатые губы. Лицо с сердцевидным овалом. Она выглядит хитрой. Изобретательной. Невыразимо красивой. Из тех женщин, которые способны обокрасть мужчину и заставить его поблагодарить их за это. Но в ее тонких чертах есть и теплота. Словно украденные вещи она могла бы оставить на пороге друга, который в них нуждается.

Сегодня этот ритуал ощущается иначе. Вместо колючей ревности, которую я никогда не хотела называть по имени, во мне расцветает что-то новое. Я думаю обо всем тепле, которым наполнен Дикон: его чувстве юмора, яростной преданности, о том, как он встречает все в жизни с безудержной, ничем не омраченной радостью.

Думаю о том, что кто-то должен был вложить в него это тепло, и уж точно не его отец. Пытаюсь представить солнечную, невероятно умную женщину с заразительным смехом и неизменной улыбкой в лисьих глазах. Представить, как она поет ему. Показывает сад асфоделей. С любовью смотрит в эти ледяные глаза.

Но когда я начинаю проваливаться в сон, образы меняются и темнеют. Мать, которую отрывают от сына. Изгнанная его отцом, тем самым мужчиной, которого она когда-то любила. Которому доверяла. И маленький Дикон, рыдающий по маме. Отчаянно желающий, чтобы она вернулась. Ищущий ее каждый день с тех пор, год за годом, десятилетие за десятилетием…

Дикон и сам не понимает, зачем лежит в постели. Он уже смирился с положением вещей. Один раз поспал за несколько сотен лет и знает, что больше такого не повторится. Но ему не нравится хотеть того, чего он не может получить. Не нравится вспоминать, каким жалким он себя чувствовал после той ночи в архивах Харкера, когда вернулся домой и только ворочался с боку на бок. Он примирился с бессонницей много лет назад. И ему не нравится снова мечтать об отдыхе.

Но теперь она здесь. Возможно, это как-то на него повлияет.

Она не в его постели, но… в соседней комнате. За одной стеной. Ее голова, ее блестящие волосы цвета ночи, пахнущие шампунем, покоятся всего в нескольких шагах от него.

Он думает о том, что они находятся так близко друг к другу, что она слышала, как он доводил других женщин до оргазма. Как же она злилась из-за этого.

От этой мысли кровь быстрее бежит по венам. Член твердеет, как часто бывает, стоит ему слишком долго думать о ней. Дикон раздраженно проводит ладонью по лицу. Ему мало чего хочется. Почти тысячу лет прожил на свете и научился получать все, что вызывает у него хоть малейший интерес.

Но не сон.

И не ее.

А он ненавидит чего-то хотеть.

Когда его рука скользит под пояс спортивных штанов, он не испытывает ни капли стыда. Дикон вообще не из тех мужчин, которым знакомо это чувство. Но даже если бы оно было ему свойственно, чувства к Вивьен Аббот – их неистовство и нежность – вовсе не то, что он когда-либо пытался скрывать.

Более того, Дикон почти уверен: то, что он испытывает к Вивьен Аббот, скорее должно заставить его стыдиться всех остальных женщин, которых он когда-либо трахал. По сравнению с ней девятьсот двадцать пять лет потрясающего секса кажутся утешительным призом. Медалью за участие. А золота ему никогда не попробовать. Снова это гребаное желание обладать недоступным.

Именно это разочарование заставляет его обхватить рукой мучительно твердый член. Он чуть шире разводит ноги и пытается представить, какой она была бы верхом на нем. Первое слово, которое приходит в голову, – сильная. Игривая. Порочная. Темный занавес волос, ниспадающий вокруг них. Розы. Ваниль. Пот. Дыхание. Только они вдвоем, в этом мгновении, когда она принадлежит ему.

Он стонет, толкая бедра навстречу сжатому кулаку. Она ощущается такой идеальной. Такой теплой. Созданной для него, он в этом уверен. Она целует его в губы, проводит длинными ногтями с черным лаком по груди. Ее груди подпрыгивают при каждом движении, его член влажно скользит внутрь и наружу, и все же Дикон Грейвхарт – мужчина, которого она не раз называла извращенцем, – не может отвести взгляда от ее лица. Он хочет, чтобы ей было хорошо. Просто хочет, чтобы она была счастлива.

Когда подушечка большого пальца скользит по головке члена, он едва не кончает, но крепко сжимает себя, пока возбуждение немного не отступает. Он не хочет, чтобы все уже закончилось. Хочет провести с ней еще немного времени. Ведь это все, что ему когда-либо достанется. Украденные, воображаемые мгновения с девушкой, которую он, возможно…

На этот раз, когда мои глаза распахиваются в роскошной спальне, меня терзает не жажда крови. Что-то другое. Лицо уткнулось в подушку. Влажную. Теплую. Между ног зажата скомканная груда одеяла. Клитор пульсирует, пока я балансирую на грани оргазма.

Я насквозь мокрая. И неподвижна, как только охотница может быть. Не могу заставить себя продолжить двигаться. Не тогда, когда снова и снова прокручиваю в голове то, что мне приснилось. Обычный сон? Воображение? Выдумка? Или…

Я поднимаюсь и встаю на кровати, с трудом удерживая равновесие на мягком матрасе дрожащими коленями и нетвердыми ногами. Мое ухо почти касается стены, разделяющей наши комнаты. Наверняка я услышу только тишину. Даже храпа не будет, ведь Дикон не спит. Готова поспорить, он в спортзале или у себя в кабинете. Я игнорирую жар, разливающийся внизу живота даже от этих мыслей. Дикон без рубашки, держащий над головой обеденный стол, капли пота скользят по напряженным мышцам и татуировкам. Дикон за рабочим столом, нахмуривший брови, что-то печатающий, с сигаретой за ухом. От каждого образа грудь заливает румянец. Между ног снова пульсирует, требуя разрядки, от которой я отказалась.

А может, я услышу то, что мне снилось. Приглушенные, сдавленные стоны. Напряженное, низкое дыхание. Дикон, доставляющий себе удовольствие. Думая обо мне.

Я поспешно отскакиваю от стены, прежде чем успеваю это выяснить.

Я не хочу знать.

Не сегодня. Не тогда, когда завтра мы можем потерять все.

Я снова забираюсь в постель и пытаюсь дышать. Остыть.

Как мы договорились с Питером – когда все закончится. Когда из меня извлекут сирабракс, Каспар и Рид потерпят поражение, а на следующее утро мы проснемся и обнаружим, что мир продолжает вращаться. Тогда Питер признается Софии в любви, моя мама узнает, кто я такая, а я спрошу Дикона Грейвхарта, снится ли ему когда-нибудь сон обо мне.

Глава 47

Почти каждый год благотворительный гала-вечер Астерского фонда борьбы с преступностью (ACFAC) в Виндзоре оказывается скучным, чопорным мероприятием, на котором я сижу за одним столом с мамой, сестрой и кучкой старых хрычей в париках, называющих меня деткой. Если бы я отлично разбиралась в статистике, то сказала бы, что примерно на двадцати процентах посещенных мной гала-вечеров ACFAC приходилось отвергать сексуальные домогательства мужчин, годящихся мне в прадедушки, тридцать процентов заканчивались изуродованными пальцами ног из-за неудобных туфель на каблуках (моих заклятых врагов), а пятьдесят процентов – ссорой с мамой из-за какого-нибудь моего вопиюще позорного поступка. Например, когда я назвала генерального директора чужим именем или уснула лицом в курице. В свое оправдание скажу, что всю ту неделю почти не спала, выслеживая хитрого молодого вампира, питавшего слабость одновременно к коксу и «Неспрессо».

И все же я предпочла бы любой из этих безрадостных вечеров тому, что, как я знаю, ждет нас сегодня.

Единственный лучик света, и никакого каламбура с серебряными кинжалами, заключается в том, что каким-то чудом универмага, а возможно, благодаря многочисленным понимающим взглядам, которыми мы обменивались с измученной продавщицей, платье, выбранное для меня мамой, оказалось до неприличия великолепным.

Это красное бальное платье в пол. Полная противоположность всему, что мне обычно идет. Но я не могу отрицать его поразительную элегантность. Насыщенный алый шелк, простой аккуратный бант на пояснице и неподвластный времени силуэт. Облегающий лиф с вырезом сердечком и без рукавов превращает мою ничем не примечательную грудь в соблазнительно пышную. Юбка А-силуэта плавно ниспадает до самого пола, скрывая каблуки.

Вдохновившись изысканной красотой платья, я собрала водопад черных волос в гладкий низкий хвост и угодила маме, надев ее длинные бриллиантовые серьги.

Когда мы с Пенни входим внутрь, вестибюль Виндзора превращен в настоящий бальный зал: оркестр, несколько баров и цветочные композиции повсюду, куда ни посмотри. Но даже мое божественное платье не способно унять тревожную дрожь, когда я замечаю Каспара, Стэна и Джеймса. Они стоят в углу, беседуя и потягивая игристое вино из высоких бокалов. В голове взрываются воспоминания о светящихся змеиных глазах и боли, от которой, казалось, вот-вот расколется челюсть.

Каспар лишь на мгновение отвлекается от разговора, чтобы впиться в меня взглядом, от которого кровь наполняется ледяными осколками. Он приподнимает бокал в мою сторону, и в его глазах читается обещание смерти.

Так или иначе, до рассвета ты не доживешь.

– Пойдем, – тихо говорит Пенни, беря меня за руку. – Найдем остальных.

Но жажда крови нарастает, и мне с трудом удается отвести взгляд от Верховного Тана. В конце концов, я все еще эон. А вокруг столько невинных людей. Мне ничего не стоит призвать кинжалы в ладони…

– Вив, – кряхтит Пенни. – Ты делаешь мне больно.

Я опускаю глаза и понимаю, что стиснула ее пальцы так сильно, что перекрыла кровообращение.

– Прости.

Я заставляю себя дышать медленнее. Ночь предстоит долгая.

У освещенной свечами барной стойки, расположенной перед африканскими окаменелостями, мы с Пенни заказываем напитки и отпиваем ровно столько, чтобы немного успокоить нервы. На кону слишком многое, чтобы позволить себе опьянеть.

– Еще один, пожалуйста, – обращается к бармену низкий баритон за моей спиной.

Запах табака и гвоздики окутывает мои чувства, пока бармен протягивает Дикону стакан виски. Я слышу, как он осушает его одним большим глотком.

– Боже мой! – восклицает Пенни. – Ты в смокинге!

Когда я резко оборачиваюсь, мысли полностью исчезают из головы. Сказать, что Дикон в смокинге, – все равно что сказать, что люди в этом зале могут позволить себе такси. Или что быть пронзенным насквозь больно. Или что после марафона потеют. В моей голове образовалась гигантская пробка. Это преуменьшение тысячелетия.

Дикон выглядит до неприличия, до жестокости великолепно. Безупречные шелковистые линии полуночного черного цвета и блестящие серебряные запонки. Густые непокорные волосы зачесаны назад, словно у принца, но из-под накрахмаленного белого воротника по-прежнему выглядывают демонические татуировки. Он похож на Джеймса Бонда в альтернативно-гранжевом исполнении. На Курта Кобейна, если бы тот был скандинавским дипломатом.

А после вчерашнего сна мне кажется, что я сейчас перегреюсь и вспыхну, словно перегруженный двигатель мотоцикла. Я бы умерла от стыда из-за собственной неспособности заговорить – или перестать пялиться на то, как глубокий черный цвет костюма подчеркивает кобальтовые искорки вокруг его зрачков, – если бы он не смотрел на меня с таким же ошеломленным восхищением, приоткрыв рот.

– Пойду найду Соф, – говорит Пенни с ухмылкой.

Это возвращает меня в реальность. Наше сексуальное напряжение заставило Пенни сбежать.

– Привет, – наконец выдаю я, когда мы остаемся одни.

Гениально. Просто провидица.

Но его взгляд по-прежнему сокрушителен, когда скользит по моему декольте – декольте! – и поднимается вдоль изгиба шеи. Я ощущаю тяжесть его взгляда так, словно это его язык, и отчаянно хочу во что-нибудь вцепиться зубами. Например, в кожаный ремень.

– И тебе привет.

Он прочищает горло.

– Ну и платье.

Его голос всегда был таким низким? Таким хриплым? Кто-нибудь подмешивает экстази в напитки на этом вечере?

– Спасибо. А твой смокинг… Ты прекрасно выглядишь.

Он едва придерживает пальцами край пустого стакана, опущенного вдоль бедра, словно готов в любую секунду позволить ему выскользнуть и разбиться о пол, лишь бы получить возможность прикоснуться ко мне. Он оглядывает переполненный зал, будто тоже ищет спасательный круг, но лишь качает головой, словно что-то внезапно стало для него невероятно, мучительно трудным.

– Что?

Когда наши взгляды встречаются, в его глазах появляется что-то хищное.

– Мне не нравится, что каждый мужчина здесь хочет женщину, с которой я пришел.

Слишком близко. Если мы оба пытаемся избежать прыжка в глубину, на который не можем, или не хотим, решиться, то он только что коснулся самой кромки воды.

– Кстати, о мужчинах… – сквозь зубы произносит Дикон.

– Ты выглядишь невероятно, – протягивает Джеймс, заключая меня в теплые объятия.

Я бормочу благодарность, пока он обнимает меня так, словно эти объятия должны что-то значить.

Я уже открываю рот, чтобы придумать предлог и сбежать, когда замечаю двух незнакомых мужчин. Я знаю в лицо абсолютно всех, кто должен присутствовать здесь, и эти двое явно не гости. Они осматривают оживленный вестибюль так, как умеют только охотники.

Когда следом за ними входит Лэндон, я поворачиваюсь вправо, чтобы Джеймс заслонил меня от его взгляда. Из-за этого движения я оказываюсь уютно прижатой к боку Дикона. Он смотрит на меня сверху вниз так, словно прикосновение, хоть и приятное, кажется ему странным. Я едва заметно киваю в сторону охотников Цитадели, и челюсть Дикона напрягается.

Но Джеймса ничто не смущает, и он протягивает Дикону руку.

– Рад снова тебя видеть.

Неисправимый подхалим.

Дикон пожимает ему руку, продолжая смотреть поверх его плеча на Лэндона и его людей.

– Джоэл, верно?

– Джеймс, – поправляет тот с несколько натянутой улыбкой.

– Черт, – говорит Дикон, наконец встречаясь с ним взглядом. – А я был уверен, что, если не Джоэл, то Джон.

Когда Джеймс раздраженно отпивает из бокала, Дикон заговорщически косится на меня. Прожил тысячу лет, а любимое развлечение – бесить людей. Какого черта именно от этого мужчины у меня постоянно текут слюнки?

– Вив.

Теплая ладонь ложится мне на поясницу, и я подпрыгиваю, словно героиня фильма ужасов.

За моей спиной стоит Рид. Тоже в смокинге.

– Что ты здесь делаешь? – цежу я, отстраняясь от него.

Джеймс приподнимает бровь.

– Разве он не один из твоих коллег?

Дерьмо.

– Конечно. Я просто имела в виду… Что ты здесь делаешь? А не в северном крыле. Проверяешь, все ли карточки с именами расставлены к ужину.

Рид даже не запинается.

– Уже закончил. Хотел увидеть тебя, прежде чем вернуться к работе.

Я прекрасно понимаю скрытый смысл его слов. Вернуться к работе. Признание в том, что он собирается сделать сегодня. В том, чем мы оба будем заниматься.

– Можно с тобой поговорить?

– Нет.

– Они здесь совсем тебя загоняли, – сочувственно цокает Джеймс, не замечая напряжения между нами. – Даже не дают насладиться плодами собственного труда. Это почти бесчеловечно.

Говорит человек, который ни дня в жизни не работал по-настоящему.

– Он обожает страдать, – замечает Дикон, многозначительно глядя на Рида. – Верно, братец?

– Братец? – Глаза Джеймса расширяются. – Вив…

– Нет, все не так, как звучит…

– Одно дело бросить меня ради какого-то коллеги, но потом бросить и его, чтобы спать с его братом?

Джеймс посмеивается, пытаясь скрыть обиду.

– Ты что, в мыльной опере снимаешься?

Мой рот распахивается, прежде чем я успеваю совладать с лицом.

– Довольно, – рычит Рид.

Дикон ставит стакан на барную стойку и начинает закатывать один из рукавов.

– Да ладно, – хмурится Джеймс. – Это была шутка!

Я хватаю Дикона за руку.

– Дикон…

– Нет, правда, – отвечает он с такой вежливостью, словно отказывается взять мою кредитку за ужином. – Я слишком давно не бил женоненавистников. Пора наверстывать.

Смертельная серьезность в глазах Дикона мгновенно выбивает из Джеймса всю браваду. Он виновато кивает мне и поспешно скрывается в толпе.

– Как всегда, образец зрелости, – огрызается Рид, обращаясь к Дикону.

Дикон пожимает плечами и жестом просит бармена налить еще.

– Что поделать? Ненавижу этого парня.

– Да, – признает Рид, шумно выдыхая. – Я тоже.

– Рада, что мы наконец нашли хоть что-то, в чем все согласны.

Я свирепо смотрю на Рида.

– А теперь убирайся с глаз, пока я не всадила тебе клинок в сердце.

– Вот она, моя девочка, – фыркает Дикон в стакан.

Взгляд, которым Рид награждает его, настолько убийственный и яростный, что я удивляюсь, почему плоть еще не сползла с лица Дикона.

– Я просто хочу поговорить, – говорит мне Рид.

Я вспоминаю, как сегодня утром раздавила подаренный им серебряный фотоаппарат до состояния, в котором он напоминал неузнаваемый кусок космического мусора, и пытаюсь удержаться за то умиротворение, которое испытала в тот момент.

– Я сказала нет.

– Пожалуйста.

– Нет.

Вот и все умиротворение. Несколько гостей обеспокоенно поглядывают в нашу сторону.

Его лицо искажается от боли и гнева. Он не смотрит на Дикона, который великолепно свирепствует взглядом в ответ.

– Если мы больше не увидимся, – тихо произносит Рид, – просто знай, что я никогда не переставал заботиться о тебе. И что мне жаль.

Я готова разрубить его пополам за то, что он выставляет все так, будто совершает благородный поступок, а я просто капризничаю.

– Ну ладно, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Пока.

Его взгляд скользит по мне с головы до ног, прежде чем он мягко произносит:

– Я всегда любил, когда ты носила красное.