Текст книги "Проклятый город (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)
Глава 34
– И что теперь? – спрашивает Дикон. Косые полосы серебристого лунного света освещают его озорно приподнятые брови. – Покер на раздевание?
Но я почти не слушаю. Возможно, это не только убежище, но и возможность. Во всяком случае, куда полезнее потратить время на поиски, чем потакать чувству юмора Дикона.
– Может, нам еще раз поискать сведения о кольце?
– Разве твоя шайка дружков уже не перерыла здесь все?
– Да, но я сама так и не смогла поискать.
Я оглядываю захламленную комнату. Стол с кожаным зачарованным поисковиком. Вспоминаю сообщения, которые получала от Питера, Соф и Эллиота, пока мы с Пенни торчали в «Лихорадочном сне». Они искали все, что только можно, о сирабраксе, кольцах, джиннах и чердаках. И тут я вспоминаю, что Питер сказал мне по телефону прошлой ночью. Кажется, будто наша вечеринка жалости к себе с Софией и Пенни была несколько месяцев назад.
– Ты что-нибудь знаешь о шумерской реликвии под названием Каспийское кольцо? – спрашиваю я Дикона.
– Не могу сказать, что знаю.
– Поищи вот здесь, – говорю я, указывая на Компендиум. – А я позвоню Фионе.
К моему удивлению, Дикон не спорит. Он садится за стол. Хлипкий деревянный стул едва достает до середины его громадной спины. Затем макает перо в чернила.
В последнее время я стараюсь как можно реже разговаривать с Фионой. Все, что я ей расскажу, может обернуться против нас, ведь Старейшины рассчитывают, что она поможет меня выследить. Уж точно нельзя говорить ей, что я вернулась в университет, но кто знает, когда мы снова сюда попадем? Я не могу ждать, пока завтра друзья расспросят Донмер о кольце. Если оно хранится в архиве, мне нужно узнать об этом сейчас.
Я трижды набираю Фиону, прежде чем начинаю паниковать. Но затем напоминаю себе, что сейчас глубокая ночь, она наверняка дома с Норой, а я волнуюсь без причины. Если бы Финн ворвался в Виндзор и перебил ночную охрану в поисках меня, Фиону бы предупредили. Она позвонила бы или написала, чтобы убедиться, что со мной все в порядке.
– Ничего, – сообщает Дикон.
– Наверняка ты просто неправильно ищешь, – огрызаюсь я. – Подвинься.
Но места нет. Его ноги даже не помещаются под столом. Я опускаюсь на колени рядом с ним и перебираю все запросы, какие приходят в голову. Каспийское кольцо. Реликвия сирабракса. Шумерское кольцо. Зачарованные украшения. Ничего полезного. Только статьи и научные работы на посторонние темы. Никаких давно потерянных колец, спрятанных здесь.
– Ничего себе. Вот ты меня и утерла.
– Значит, придется искать по старинке.
Дикон оглядывает папки, шкафы и коробки, до отказа набитые старинными документами.
– Чтобы перебрать здесь все, понадобится целая жизнь.
– Хорошо, что ты практически бессмертен.
Следующий час становится настоящим испытанием для моего охотничьего зрения: в почти полной темноте я пытаюсь отыскать единственное кольцо среди документов, сокровищ и книг в самой захламленной комнате на свете. Без подсказок, без зацепок и без препаратов, повышающих работоспособность. Через полчаса Дикон сдается и начинает укреплять двери мебелью на случай, если охотникам вздумается искать нас здесь. Мне кажется, вероятность невелика, учитывая новые меры безопасности, которые Фиона ввела после истории с Дрисколлом. Только она может сюда попасть, а у Старейшин нет причин спрашивать, давала ли она мне ключ.
И все же Дикон был защитником, воином, рыцарем, повелителем диких существ и кем там еще за свою долгую жизнь, поэтому, думаю, необходимость забаррикадировать нас помогает ему почувствовать себя полезным. И я благодарна ему за это. Сама я тоже не умею сидеть сложа руки и ждать, пока драка придет ко мне.
За время поисков мне попадаются лишь две интересные вещи: книга о шумерских реликвиях, которая пригодится, если самого кольца здесь нет, и покрытая пылью катушка старой кинопленки. Спереди к ней приклеена машинописная надпись: La Douleur Exquise, first cut. Я вытряхиваю содержимое холщовой сумки, набитой перчатками для работы с артефактами, и кладу туда обе находки. Затем возвращаюсь к поискам.
– Его здесь нет, – в шестой раз говорит Дикон, поднимая картотечный шкаф, чтобы поставить его перед сооруженной баррикадой.
Я замираю, перебирая кожаные записные книжки охотников семидесятых годов. Под кожей поднимается злость. Но я подавляю ее глубоким вдохом и отпускаю бумаги. Он не виноват, что прав. С чего я вообще решила, будто мне повезет? За последний год мне ни разу не повезло. Я обречена и лишь обманываю себя, думая, что даже если существует способ избавиться от этого проклятия, я сумею до него добраться. Никко, скорее всего, мертв, русалки говорят загадками, мы перерыли весь университет… Держу пари, Дикон с самого начала знал, насколько все безнадежно. Надежда, бурлившая внутри меня, превращается в едкую горечь.
Когда я уныло опускаюсь на пол, Дикон говорит:
– Тебе стоит поспать.
– Ты мне что, отец? – огрызаюсь я.
Он открывает рот, но я тут же обрываю его:
– Даже не думай.
Дикон хмурится.
– Твоего отца убили демоны. Даже мне это не кажется сексуальным.
Я сжимаю губы и отвожу взгляд, оглядывая комнату, лишь бы не встречаться с ним глазами. На полу в чулане Дикон устроил небольшую лежанку. Подушка с деревянного рабочего стула. Вместо одеяла – его кожаная куртка.
– Как благородно.
Я пытаюсь вложить в слова сарказм, но они звучат чуть теплее, чем хотелось бы.
– Не намочи трусики от восторга. Здесь слишком жарко для кожи.
Тяжесть этой ночи обрушивается на меня, словно разразившаяся грозовая туча. Звуки Дикона с Динь-Динь, кровожадность, вампир, когти Финна, погоня на такси, охотники в чаще. Столько адреналина, столько потерянной крови, и никаких результатов. А теперь я в бегах сильнее, чем когда-либо.
– Ладно, – уступаю я. – Может, совсем ненадолго.
Я неохотно забираюсь в чулан, но в конце концов признаю поражение и ложусь на пол. Отсюда архив кажется еще темнее. С трех сторон меня окружают шкафы с запертыми документами, а я лежу слишком низко, чтобы увидеть зазубренный серп луны, выглядывающий сквозь соборное окно в соседней комнате. Веки тяжелеют, кости ноют от усталости. Теперь, когда меня ничто не отвлекает, я сильнее чувствую холод и жалею, что мы не можем включить отопление на полную мощность, не выдав своего присутствия. Меня пробирает дрожь, и я плотнее укутываюсь в куртку Дикона.
Чтобы отвлечься от стучащих зубов, я наблюдаю за ним.
Он двигается уверенно и экономно, мышцы спины едва напрягаются, когда он один за другим поднимает тяжелые книжные шкафы. Лунный свет очерчивает округлые бицепсы под белой футболкой, изящный нос, полные губы.
– Откуда ты узнал, что моего отца убили демоны?
Дикон вытирает пот со лба и поворачивается ко мне.
– Каспар не стесняется хвастаться своими достижениями. То, что его колдун убил знаменитого охотника Дэвида Кэделла, считалось настоящим подвигом.
Мысль о том, как Каспар и Дрисколл праздновали самый страшный момент моей жизни, заставляет кровь вскипеть. Я сажусь, прислоняясь спиной к дальней стенке чулана. Спать больше не хочется.
– Я видела, как он умер.
Дикон обдумывает мои слова. Затем садится на слишком маленький для него рабочий стул напротив и подкатывается к краю чулана.
– Как?
– Пошла с ним на обычную охоту. Выводок загнал нас в ловушку. Он спрятал меня в грузовом контейнере, чтобы защитить.
Чувства сдавливают горло так сильно, что я едва могу говорить.
– Он был моим лучшим другом, а я ничего не смогла сделать, чтобы его спасти.
Я подтягиваю колени к груди и в сотый раз жалею, что у меня больше нет медальона.
– Мне было десять лет.
Челюсть Дикона напряжена.
– Мне жаль.
Я знаю, что он искренен. И также знаю, что, представься Дикону возможность, он сам убил бы моего отца той ночью ради души охотника. Во мне поднимаются противоречивые чувства – нежность и стыд.
– Ты ничего не могла сделать, – говорит он спустя некоторое время.
Не впервые мне говорят, что я ни в чем не виновата. Но их там не было. Они не знают, как я могла помочь. Насколько сильной была уже тогда.
– Я серьезно.
На фоне затуманенной луны он выглядит почти рассерженным.
– Может, ты и тогда была такой же свирепой маленькой чертовкой, но ни один десятилетний эон не смог бы справиться с Каспаром и его людьми. Скорее всего, ты подарила отцу самое дорогое, что у него было, – возможность умереть, зная, что его смерть спасла тебе жизнь.
Что-то сжимается вокруг моего сердца, лишая меня дара речи. Почти за десять лет я ни разу не смотрела на случившееся с этой стороны.
– По крайней мере, ты любила своего отца, – добавляет он с невеселым смешком.
– В каком смысле? Вы же с отцом были не разлей вода.
Дикон кивает, словно ожидал именно такого ответа.
– Это Рид тебе рассказал.
– Он солгал?
– Нет. – Дикон разглядывает свои руки. – Пожалуй, нет. Но это не значит, что отец мне нравился.
– Почему?
Некоторое время он молчит, и я не тороплю его.
Меня воспитывало чудовище, – однажды сказал мне Рид. Еще он говорил, что Дикон ничуть не лучше.
– Моя мать не была его женой, – произносит он, изучая замысловатое переплетение нитей старинного ковра у своих босых ног.
Я даже не заметила, когда он снял обувь.
– Она даже не была демоном… Она была гарпией.
От этого признания я так резко подаюсь вперед, что собственными коленями выбиваю из себя воздух.
Дикон… полукровка? Все это время я считала его демонической знатью. Вершиной пищевой цепочки. Исключением из правил, раз он не состоял в Выводке. Честно говоря, удивительно было даже то, что он им не руководил.
Но тут меня поражает другая, еще более озадачивающая мысль. Гарпия и демон…
От такого нечестивого союза может родиться только гарпия. Мы проходили это в самый первый день занятий в Харкере.
– Это… невозможно.
– Мне ли не знать. – Дикон горько смеется. – Отец был недоволен. Он спал с гарпиями именно потому, что они не могли родить ему сыновей. А я оказался…
Мерзостью. Но я не смею произнести это вслух.
– Неожиданностью. Отец заявил, будто она его соблазнила. Гарпий не слишком уважают в кругах девиантов.
Это я тоже помню. Из-за их связи с астральным планом. Они черпают силу из множества лимантрийских источников, таких как асфодель и лотосы.
– Его жена поверила этой истории, и он изгнал мою мать. Я не видел ее снова несколько столетий.
Эту мысль почти невозможно вынести. Маленький Дикон, наверняка уже тогда с копной алебастровых волос, вырванный из материнских объятий лишь за то, кем родился. Чувство вины, которое я бы несла на его месте…
Внезапно бесконечная вереница милочек, входящих и выходящих из «Лихорадочного сна», приобретает душераздирающий оттенок. Он такой же, как все остальные, страдает от того, что родитель его отверг. Пытается заполнить пустоту, которую невозможно заполнить. Я позволяю себе откинуться на стену чулана, пока новые сведения оседают в уголках сознания. Пыль, которую можно будет рассмотреть позже.
– Меня воспитывала женщина, которая… – Дикон прижимает широкую ладонь к бедру. – Которая меня просто ненавидела. И не без причины.
Он по-прежнему подается ко мне, словно инстинктивно хочет оказаться ближе, но стул ему мешает.
– У меня не оставалось выбора, кроме как заслужить расположение отца. Я был его единственным сыном. По крайней мере, какое-то время.
– Пока не появился Рид. А он…?
– Нет, Рид не был бастардом.
– И все же отец обращался с ним жестче, чем с тобой?
– Отец считал, что судьба раздала ему паршивые карты. Незаконнорожденный сын оказался сильным и могущественным, а законный наследник считал безнравственным даже убийство адской гончей. В конце концов победила сила. Для большинства людей так и бывает.
Значит, Рид был слишком чувствительным для жестоких порядков своего отца, а Дикон стал любимым сыном, как Рид когда-то мне и рассказывал. Только, похоже, против собственной воли, терзаемый виной за то, что встал на сторону человека, отнявшего у него мать.
– Ты так и не простил ему того, что он сделал с твоей мамой.
– До сих пор не простил, хотя этот ублюдок мертв уже двести лет. Я убивал худших из худших и воевал с ними, Вивьен. Но даже сейчас его зло остается для меня чем-то, что я не в силах описать словами. И при этом он яростно меня любил. Я был его любимым боевым конем.
Не могу представить, каково это – быть любимой, быть драгоценной для такого человека.
Мы с Диконом превратили этот чулан в странную исповедальню. Нас освещают лишь редкие проблески серебристого света из окна в соседней комнате архива, и рядом с ним я чувствую себя свободнее, чем когда-либо прежде. Борюсь с необъяснимым желанием закрыть дверь и погрузить нас в полную темноту. Посмотреть, какие признания прозвучат тогда.
– Это он оставил тебе те шрамы?
Дикон отвечает мгновенно:
– Нет.
И я сама не знаю, что заставляет меня в непроглядной темноте архива, где лишь луна за тяжелыми клочьями тумана может стать свидетельницей всей нелепости происходящего, тихо, почти шепотом спросить:
– Можно мне на них посмотреть?
Я так и не перестала думать об отметинах на его спине. С той самой ночи с русалками. О том, как они светились… Словно что-то внутри него переполнялось болью не меньше, чем силой.
Челюсть Дикона каменеет. Я замираю настолько неподвижно, что, клянусь, сердце перестает биться.
Но он лишь встает со стула и стягивает футболку через голову. Затем опускается на колени. Дыхание застревает у меня в груди, когда он ползет ко мне, словно смертоносное порождение ночи. Его тяжелый, жестокий взгляд прикован к моему, пока он не оказывается внутри чулана. Он движется с такой грацией, с такой едва сдерживаемой мощью, что я не могу отвести глаз. Наконец он садится передо мной, повернувшись обнаженной спиной.
На шее висит серебряная цепочка, простая и неприметная. Татуировки по обе стороны горла трудно различить в темноте, но я точно знаю, где они находятся. Прямо под ушами, каждая размером примерно с половину моего кулака.
А его спина…
Длинная, с тугими жгутами мышц, воплощение чистой, несокрушимой силы. И он даже не демон. Слово «мерзость» оказалось подходящим – он не похож ни на одно существо, когда-либо существовавшее на свете. И ни на одно из тех, что когда-нибудь еще появятся.
Шрамы словно смотрят на меня в ответ. Длинные, чудовищные поперечные полосы. Будто кто-то взял садовый совок и скреб им по его коже, пока он не закричал от боли. От этой мысли у меня перехватывает горло.
– Как такое вообще могло случиться?
– Меня вспороли и закрепили края раны серебряными гвоздями, – тихо говорит он. – Демон не умирает от потери крови. Тело пытается исцелиться, но не может. Иногда неделями. Иногда месяцами.
– Дикон…
Но он уже разворачивается и садится, прислонившись к внутренней стенке чулана, перпендикулярно мне. Вытягивает ноги перед моими.
– Прибереги слезы. Это далеко не худшая пытка из тех, что мне довелось пережить. Просто самая неизгладимая.
Понимание обрушивается на меня, словно погребальный колокол.
Приобретенная невосприимчивость к серебру.
Кошмары.
Татуировки.
– Ты… – выдыхаю я. – Ты был в аду.
Глава 35
– Свирепая и умная, – тихо произносит Дикон. – Неудивительно, что мой брат потерял от тебя голову.
Передо мной мужчина, который, кажется, ничего не боится. Которого я, судя по всему, что рассказывал Рид, считала несокрушимым. Непогрешимым любимцем отца, вожаком своей маленькой стаи. Но… он не может спать по ночам. И, насколько я понимаю, не спит уже десятилетиями, а может, и дольше… Та зловещая тьма, что время от времени поблескивает в его ледяных глазах. Это знание. Какую бы боль я ни испытывала с тех пор, как во мне поселился сирабракс, он пережил нечто худшее. И теперь я знаю почему.
Мой взгляд скользит к татуировкам по обе стороны его шеи. Как и сказала Пенни…
– Куда я не пойду. Куда я пошел.
В его глазах вспыхивает нечто мучительное. Свирепый, ужасающий страх. Дикон. Испуганный. Зрелище, которое я не смогла бы представить, даже если бы попыталась.
Он прочищает горло.
– Точнее будет перевести «Место, куда я никогда не вернусь» и «Место, которое я никогда не покидал».
Он указывает на обе стороны шеи.
– Но да. Смысл ты уловила.
– Каково там было?
Дикон тяжело сглатывает.
– В этом мире нет ничего, с чем я мог бы это сравнить.
– Настолько плохо, да?
Мой голос предательски дрожит.
Его глаза резко останавливаются на моих.
– Будь благодарна, что тебе никогда не доводилось испытывать боль или сталкиваться со зверствами, которые хотя бы отдаленно сравнимы с тем, что существует под нами.
От этих слов у меня перехватывает дыхание.
– Ты спустился туда с душой?
На первом семестре в Харкере мы узнали, что демоны – единственные девианты, способные возвращаться в ад, несмотря на закрытый Разлом. Забрав душу, они могут сопроводить новообращенного демона в подземный мир. Отголосок их изначального предназначения – переправлять заблудшие души смертных через реку Стикс навстречу своей судьбе. Но оказавшись внизу, выбраться уже невозможно.
– Зачем? Если ты знал, что застрянешь там?
– Я не знал.
Он сжимает кулаки. Меня посещает ужасная мысль, что, возможно, его руки дрожат, но в темноте этого не разглядеть.
– Я бы никогда так не поступил. Никогда не отправился бы туда добровольно. Меня изгнал Верховный Тан. Очень давно.
Я пытаюсь сдержать потрясенный вздох.
– Твой собственный дядя? Зачем Каспару было отправлять тебя в ад?
– Тогда Верховным Таном был не Каспар.
– Ладно, кто бы это ни был.
Наверное, отец Каспара.
– Что ты сделал?
Он не отвечает. Руки лежат на коленях, взгляд устремлен прямо перед собой, на противоположную стену тесного чулана. Интересно, не пробудил ли один только разговор о подземном мире мучительные воспоминания. Никогда прежде я не видела его встревоженным. Очевидно, это были худшие мгновения его жизни. Единственный период в его истории, которым он совершенно не желает хвастаться.
– Украл у богатых, чтобы накормить бедных? – мягко подталкиваю я.
– Что-то вроде того.
Но мрачные нотки в его голосе подсказывают, что я и близко не угадала. Ничего удивительного. Дикон не из тех, кто жертвует собой ради других. Разве что ему самому это выгодно. Но ничего страшного, я не хочу давить на него. Не тогда, когда разговор об этом так на него действует. Очевидно, пребывание в аду навсегда его изменило.
Спустя некоторое время он произносит:
– Рид уже тебе рассказывал.
Я лихорадочно перебираю воспоминания, пытаясь понять, что он имеет в виду. О каких ужасных поступках Дикона говорил мне Рид? Список немаленький. Но есть лишь один, от которого меня до сих пор мутит, несмотря на то, насколько близки мы с Диконом стали, как я теперь готова признать.
– Верховный Тан отправил тебя в ад за убийство невесты твоего брата?
Я-то думала, демоны ежедневно совершают злодеяния.
– Почему ему было не все равно? Она была какой-то очень важной особой?
– Вовсе нет, – отвечает Дикон, по-прежнему избегая моего взгляда. – Просто… я не должен был ее убивать.
Не то чтобы я считала, будто Рид солгал мне о поступке Дикона. Но услышать, как мужчина, который стал мне дорог, собственными устами признается в убийстве женщины, которую любил Рид…
Тревога тяжелым камнем опускается на дно живота. Со стыдом осознаю, как редко я думала о ней и как часто задавалась вопросами об Одетте.
– Почему ты говоришь такими загадками?
– Не мне рассказывать эту историю.
– Ты ее убил.
Наконец Дикон поднимает на меня глаза. Это словно прийти в себя после потери сознания.
– Знаю, твоему закостенелому охотничьему мышлению трудно это понять, но, как я уже не раз тебе говорил, мир гораздо сложнее. Очень мало что можно однозначно назвать правильным или неправильным.
– По-моему, убийство как раз относится к вещам, которые всегда неправильны.
– Ты убиваешь каждый день. Ты для этого создана.
Один уголок его рта приподнимается.
– Я бы даже сказал, что тебе это нравится.
Я могла бы поспорить. Могла бы выгнать его с импровизированной постели, которую он для меня устроил, и попытаться уснуть. Но после нашего разговора чаши весов уже неравны – все, в чем он признался, проявленная им уязвимость, очевидная травма, оставшаяся после изгнания в подземный мир. И единственное, чего мне действительно хочется, – быть с ним на равных.
– Когда-то я хотела от этого избавиться.
– От чего?
– От убийцы внутри меня. От кровожадности эона, способности чувствовать девиантов. Я хотела стать смертной. Обычной девушкой.
– А это вообще возможно?
– Был способ, но…
Я вспоминаю, как вонзила кинжал в сердце Дрисколла. Возможно, Дикон прав насчет убийств и оттенков серого.
– Я не смогла. Рид сказал, что мне нужно примириться с тем, кто я есть. Он не хотел быть демоном. Я не хотела охотиться. Оказалось, принять себя гораздо легче, когда ты не одна.
И все же я прекрасно понимаю, насколько редко испытывала это чувство в последние недели. Как мучительное, достигнутое через силу принятие себя сменилось чем-то больше похожим на… признание собственной ценности. Возможно, даже любовь к себе.
Встретившись с нахмуренным взглядом Дикона, я почти говорю ему об этом. Почти признаюсь, что, возможно, все благодаря ему.
– Ты наговорила много всякой чуши, которую я в принципе не способен понять, но это, пожалуй, переплюнуло все остальное.
Моя кожа покрывается мурашками. А я ведь только собиралась сделать ему комплимент.
– Что именно? То, что можно найти утешение, разделив свою боль с другим человеком? Стать ближе благодаря откровенности?
Мне хочется сказать, что именно этим мы, черт возьми, занимаемся всю ночь.
– Нет, нет…
Он отмахивается, словно Рид – самая неинтересная часть моего признания.
– То, что ты знала, что существует в этом мире, и все равно считала, будто когда-нибудь сможешь стать нормальной.
Он подается вперед, произнося последнее слово так, словно оно гниет у него во рту.
– Как ты – прекрасное, грациозное воплощение силы, свирепости, жестокости и добра, эон, черт тебя побери, – могла хотя бы представить, что будешь спокойно гулять по улицам Астеры со своей семьей, со своей шайкой дружков, ради защиты которых ты постоянно готова пожертвовать жизнью, прекрасно зная, какое зло таится за каждым углом и только ждет возможности высосать их досуха, а ты… бессильна его остановить?
Мне нечего возразить. Раньше я никогда не смотрела на это так.
Зато теперь смотрю.
В голове на мгновение вспыхивает ужасная картина другой реальности, в которой у меня все получилось: я сохранила Дрисколлу жизнь, позволила ему удалить сирабракс вместе с моим охотничьим геном, а затем на собственном горьком опыте узнала весь ужас того, о чем говорит Дикон. Как я могла так долго оставаться слепой?
Почему-то я вспоминаю Кинжал эона. Третий клинок из отцовского набора, когда-то принадлежавший моей бабушке. Вспоминаю гибкого, смертоносного ягуара, рожденного убивать, но защищающего своих детенышей. Вспоминаю всех, кого спасла благодаря тому, кто я есть. И не только из чувства долга, но и из-за радости убийства. Дикон говорил мне об этом еще несколько недель назад в Поместье. Что я охочусь из чувства долга, а не ради удовольствия.
Ты хороша в своем деле, а дело твое приносит удовольствие.
Он снова откидывается на стену чулана.
– Хватит этого унылого, полного жалости к себе принятия собственной сущности. Тебе нужна тройная доза реальности. Тебе повезло. Ты одарена. Ты способна двигаться, думать и существовать лучше, дольше и быстрее остальных. И ты – по какой-то непонятной причине – предпочитаешь использовать все звезды и магию в своей крови, чтобы помогать другим.
Клянусь, в темноте я слышу, что его сердце бьется громче, чем минуту назад.
– И да, быть охотницей – значит испытывать боль, страдания и ужасы, которые невозможно вообразить. Но это еще и нечто потрясающее. Ты потрясающая, Вив. Мой брат никогда тебе этого не говорил? Когда ты ныла и жаловалась на то, кто ты есть?
Он проводит ладонью по лицу.
– Блядь. Как вообще возможно, что ты нравишься мне больше, чем самой себе? Даже по-моему, это ненормально.
Мы долго сидим в напряженном молчании. Все сказанное им кружится в голове и отзывается гулом в груди. Он прав. Каждый раз, когда я делилась чем-то подобным с Ридом, он лишь соглашался. Разделял мое одиночество и стыд. Он ненавидел демонов, хотя сам был одним из них. Посвятил жизнь их истреблению. Учил охотников убивать себе подобных. Наконец я встретила человека, который понимал, через что я прохожу. Но он ни разу не сказал, что мне вообще не следовало через это проходить.
– Наверное, я никогда не смотрела на это с такой стороны. Моя семья… Мама, сестра. Они ненавидят меня за то, кто я есть, даже если сами этого не понимают. Это здорово мне голову испортило.
– Тогда расскажи им.
– Расскажи? Что я охотница? Они меня в психушку упекут.
Не говоря уже о политике абсолютной нетерпимости Старейшин. Фиона предупреждала меня в начале года, когда мы привели Пенни в университет: если Цитадель узнает, что кто-то из лимантрийцев раскрыл смертному наше существование, наказанием будет смерть.
Дикон лишь пожимает плечами.
– Дай им возможность увидеть все, что ты делаешь.
Это за пределами моего воображения. Я даже не упоминаю запрет. Прекрасно знаю, что Дикон Грейвхарт думает о правилах. И о Старейшинах.
Вместо этого говорю:
– Они будут меня бояться.
– Тогда знаешь что?
Когда его глаза встречаются с моими, в них пылает что-то горячее.
– Значит, они, блядь, тебя не заслуживают.
На мгновение я теряю дар речи. Откуда у него такая уверенность, что я вообще чего-то стою? Почему он настолько убежден, что я смогу прожить без них?
Наконец Дикон резко выдыхает.
– Когда мы выбрались из ада, я не хотел иметь с отцом ничего общего. Хотя он был богат, а у меня не было ни гроша, ни крыши над головой, ни человека, к которому можно было…
Дикон качает головой. Он выглядит совершенно измученным.
– Хочешь прилечь? – спрашиваю я.
В моем предложении нет никакого намека, и я благодарна, что он не воспринимает его иначе.
Дикон с легкостью поворачивает свое огромное тело и ложится рядом с моей импровизированной постелью, подложив под голову скомканную белую футболку вместо подушки. Я подвигаюсь, освобождая ему место, хотя сама продолжаю сидеть, прислонившись к стене. Но здесь тесно. Запах его кожи заполняет мои чувства. Как и исходящее от него тепло. Я беру подушку, на которую опиралась, и крепко прижимаю к груди, словно она способна подарить мне хоть какое-то успокоение.
– Я мог пойти к нему, – говорит он, глядя в потолок чулана. – Но одна мысль о том, чтобы попросить у отца хоть что-нибудь, вызывала тошноту. Я всю жизнь был от него зависим. Боялся его. Ненавидел. До ужаса боялся стать таким же…
Он сглатывает, и я наблюдаю в полумраке, как движется его горло.
– Я построил все сам. Под вымышленным именем, чтобы он даже не узнал, что мне удалось выбраться из ада…
– Белый Олень.
Один уголок его рта приподнимается.
– Когда мы плавали по Индийскому океану, это звучало не так театрально.
– Не ври. Ты обожаешь драму.
Он хрипло, устало смеется.
– Мой отец умер, думая, что я все еще там, внизу, страдаю. А я тем временем сколотил состояние для себя и тех, кто мне дорог. Он так и не получил надо мной власти. И это стоило всего.
Дикон так и не вступил в Выводок. Несмотря на то что, как Рид рассказывал мне много ночей назад, их отец только об этом и мечтал для своих сыновей. Не могу представить, сколько силы потребовалось, чтобы отказать такому человеку.
Интересно, не эту ли тайну Рид хранил ради Дикона. Не говорил их отцу, что брат сбежал.
Я годами хранил твою тайну. До самого дня его смерти.
Именно это он произнес тогда, в «Лихорадочном сне». Воспоминание о том, как Рид защищал меня от мужчины, который сейчас лежит рядом, кажется сценой из пьесы. Не настоящей жизнью. Во всяком случае, не моей.
– Я к тому, что для тебя еще не поздно, – говорит Дикон.
Он приподнимает руку от пола. На краткий, глупый миг я думаю, что он собирается взять меня за ладонь. Но он лишь касается уголка подушки, которую я прижимаю к груди. Его пальцы нежно задевают кисточку на ткани, и я забываю, как дышать.
– Ты сказал «мы». Когда мы выбрались из ада…
Я почти спрашиваю, не он ли с Одеттой бежал из ада, получив свою сказочную концовку истории Орфея и Эвридики. Но стоит взглянуть на шею Дикона, как я сама отвечаю на свой вопрос. Татуировки, одинаковые у всех троих.
– Уорд, Баз и я, – говорит он.
– Они родились там? Или их тоже изгнали?
– Спроси у них.
Если их пребывание в аду оставило такие же душевные раны, как у Дикона, трудно представить, что кому-то из этих девиантов захочется об этом рассказывать. У меня еще столько вопросов, но по его лицу ясно видно, как тяжело ему возвращаться к воспоминаниям. Какой страх до сих пор его преследует.
Я не спрашиваю, из чего состояло испытание – единственный путь из ада, почти невыполнимый подвиг, который, по словам Рида, удается совершить лишь единицам девиантов. Не спрашиваю, сколько времени он провел в заточении в подземном мире. Не спрашиваю, как он может забирать души, зная, что им предстоит страдать так же, как страдал он. Обращенные демоны, которых будут пытать внизу. Ответ на последний вопрос мне известен. Дикон не хороший. Он безнравственный, эгоистичный и жестокий. Но он также умеет защищать, честен и щедр. Как он и говорил, нет ни хороших, ни плохих парней. И он сам тому доказательство.
Вместо этого я ложусь рядом, так что наши головы оказываются на одном уровне, и спрашиваю о другом:
– Тебе трудно?
– Что именно трудно, Вивьен?
Его голос шелковистый, дурманящий. Интересно, закрыты ли у него глаза.
– Не забирать мою душу. Ну, если не считать безумия.
Я смотрю в потолок, пока темнота не начинает кружиться перед глазами.
– Риду было трудно. Каждый раз, когда мы были вместе, ему приходилось бороться с этим желанием.
– Нет, мне не трудно.
Он произносит эти слова почти неслышно. И хотя Рид однажды сказал мне то же самое, а потом выяснилось, что солгал, сегодня я знаю: Дикон говорит правду.
– Моему брату было трудно, потому что он боролся с самим собой. Он всегда это делал.
– А ты?
– Я ни в чем себе не отказываю. Ни в душах, ни в чем другом. Я не жажду твоей души, Вив, потому что знаю, что случится, если я ее заберу. И никогда не поступлю с тобой так.
Отправлю в ад. Заставлю пережить те же зверства, через которые прошел сам.
Я вздрагиваю, хотя мне уже не холодно.
Какое-то время мы так и лежим. На полу чулана. Смотрим в потолок и на луну в соседней комнате. Думаем о том, что сделали сегодня ночью и чего уже не исправить. А может, об этом думаю только я.
Меня будит какой-то шум, теперь, проснувшись, я не могу понять, был ли он настоящим или мне почудился.
Я по-прежнему лежу на полу чулана, а сквозь покрытое инеем окно архива едва пробивается золотисто-голубой предрассветный свет. Обнаженная грудь Дикона, теплая и твердая, прижимается ко всей моей спине, а его напряженный член упирается мне в копчик. По телу разливается жар. Его рука обвивает мою талию, а ровное дыхание щекочет чувствительную кожу за ухом.
