Текст книги "Проклятый город (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 31 страниц)

Глава 19

– Точно обыскали каждый уголок кампуса? – спрашивает Пенни, набрасывая портрет Софии, которая с царственным невозмутимым видом сидит топлес на полу нашей комнаты в общежитии и держит миску с виноградом. Между ними мирно дремлет Хаунд.

После того как я узнала, что Старейшины могут быть настолько же коррумпированы, как намекал Дикон, а за моей матерью ухаживает мужчина, который собирается убить меня и покончить с миром, мне не помешала бы хоть одна победа – например, найти Рида где-нибудь на территории кампуса. Но мы официально исчерпали все варианты. Я отрываю лицо от вмятины в подушке.

– Мы обшарили каждый закоулок.

– Эллиот заставил меня тащиться до самого амфитеатра и ползать вдоль трибун в поисках люков, – говорит София Пенни. – В доказательство у меня ободранные колени.

Когда София двигается, Пенни морщится, и я наблюдаю, как ластик принимается стирать линии на бумаге. С тех пор как ей пришлось бросить работу учительницы рисования в начальной школе, ей ужасно не хватает творческой отдушины. Я постоянно предлагаю стащить из нашей квартиры ее скетчбуки и принадлежности, но все сходится на том, что возвращаться туда слишком рискованно.

– Может, он и был здесь, но сейчас его уже нет в кампусе, – предполагает Пенни. – А что, если ему надоело бегать и он сам отправился за Верховным Таном?

Я решила не рассказывать друзьям о Каспаре. Пока из меня не вытащат сирабракс, раскрывать кому-либо его настоящую личность – значит лишь подвергать их еще большей опасности. И себя тоже. Не дай бог кого-то из моих друзей приведут к Старейшинам или он снова столкнется с Каспаром. Одного знания этой информации хватит, чтобы стоить им жизни. Интересно, не поэтому ли Рид мне ничего не рассказал. Мысли о нем и о тайнах, которые он от меня скрывал, лишь сильнее портят настроение.

– Может быть… – задумчиво произношу я. – Вы проверили дома команд по лакроссу?

– Каждую комнату, – отвечает София. – Подземелья тоже.

Я вопросительно на нее смотрю, а она пожимает плечами и быстро закидывает в рот виноградину.

– У Лэндона был ключ.

– Так между вами и правда что-то происходит?

Я не рассказывала ей о нашей короткой встрече в Цитадели. Да и что я могла сказать? «Возможно, он нес Старейшинам кровь Дикона, а возможно, и нет»? Вместо этого произношу:

– Добро пожаловать в клуб тех, кто встречается с преподавателями боевой подготовки. Надеюсь, у тебя все закончится лучше, чем у меня.

– Никаких отношений. Только поцелуи, – говорит София, разминая шею.

Брови Пенни сходятся, и ластик снова принимается за работу.

Я поджимаю губы.

– Не двигайся, Соф.

– А как же Питер? – тихо спрашивает Пенни.

По мне проходит волна напряжения. Мы с Софией обычно не обсуждаем огромного слона размером с Питера, который поселился в комнате. Точно так же мы не говорим о том, почему София никогда не проявляла интереса к отношениям, почему бросила школу или откуда у нее такая тяга к сексу с незнакомцами и тусовочным наркотикам. София уважает мою мрачную, запутанную хрень, никогда не упоминая о ее существовании, а я отвечаю ей тем же. В этом ведь и есть женская дружба, да?

София притворно хмурит брови.

– А что Питер?

– Он красивый, – задумчиво говорит Пенни. – И он явно о тебе заботится…

София искренне смеется, и я бы решила, что это жестоко, если бы следом она не сказала:

– Ты правда думаешь, я стала бы обрекать одного из своих лучших друзей на меня?

Формулировка настолько болезненная, что у меня сердце трескается. Я думала, никто не способен на такой уровень ненависти к себе, как я, пока не встретила Рида, но, похоже, меня тянет к самым разным людям, которые не способны увидеть, насколько они замечательные.

Пенни откладывает карандаш.

– София…

– Я серьезно. Питер – лучший человек из всех, кого я знаю. После тебя, конечно.

Она косится на меня без малейшего раскаяния.

– Прости, детка.

Я смотрю на нее так, будто говорю: «Ой, да ладно».

– Питер заслуживает кого-нибудь хотя бы вполовину такого же порядочного, как он, – говорит она Пенни. – Да даже на четверть.

– Ты порядочная, – с той непоколебимой искренностью, на которую способен только человек, работающий с детьми, говорит Пенни.

София несколько секунд удерживает ее взгляд, словно Пенни – какой-то пророк, способный одним своим словом превратить сказанное в истину. Потом отправляет в рот еще одну виноградину.

– А ты очень милая.

Пенни фыркает.

– Если съешь весь виноград, для портрета ничего не останется.

– Могу попросить Эллиота закинуть еще по дороге в дом «Марксменов»?

Когда она тянется за телефоном, Пенни морщится.

– Я ему позвоню, – говорю я. – А ты продолжай заниматься…

Я оглядываю миску с виноградом и блокнот Пенни.

– …чем бы это ни было.

Но София встает, и Пенни сдается, отбрасывая скетчбук.

– Нам все равно пора одеваться. До вечеринки меньше часа.

Точно. День святого Валентина. Я снова роняю голову на подушку.

– Вообще-то у меня есть отличное платье для такого случая, – говорит Пенни, тоже поднимаясь.

Хаунд просыпается и потягивается, словно его тоже включили в их планы.

– Вив, – говорит София, – можешь надеть то дьявольское платье с Хэллоуина.

Сознание заполняют образы той ночи, когда я надела красное ради Рида. Как он смотрел на меня прямо там, в дверях нашей комнаты. Как я впервые его обняла – просто потому, что была ему безумно благодарна. Как под моими руками напряглись его широкие плечи…

– Я не пойду.

Неважно, что Питеру и Фионе так и не удалось выяснить, как вытащить эту штуку из моей спины, что Фиона ничего не слышала от Старейшин насчет Каспара, а пленку из серебряной камеры проявят только завтра утром… Рид где-то в кампусе, где-то совсем рядом, но его нет со мной. И да, знаю, звучит сопливо, но сегодня День святого Валентина.

Я знаю, что у него есть веская причина. Что он пытается меня защитить, или ранен, или находится под заклинанием и не может двигаться или говорить… Но от этого не становится менее больно. Я так сильно по нему скучаю, что ноет в груди. И, вот неожиданность, настроения тусоваться это мне не прибавляет.

– Ты не можешь перестать жить из-за всего, что происходит, – говорит София, натягивая очень короткое платье арбузного цвета. – Пока можем, надо заниматься веселой студенческой фигней. Мы и так достаточно времени тратим на переживания о судьбе привычного нам мира. Ну или, по крайней мере, ты тратишь.

Пенни энергично кивает, переодеваясь в собственное кукольное платье цвета жвачки.

– София права.

– Я буду заниматься с вами веселой студенческой фигней, но не хочу идти на вечеринку в честь любви. Это кажется… особенно мазохистским.

София кивает, признавая поражение, и возвращается к шкафу в поисках подходящих туфель. Но Пенни открывает рот, тут же закрывает его и начинает теребить пальцами подол платья.

– Что, Пен?

– Я ничего не сказала.

– Пенни.

Я сажусь, и огромная футболка Софии с логотипом какой-то группы сползает с плеча.

– Выкладывай.

– Его… здесь нет.

Больно.

– Я знаю.

– А должен быть.

– И это я тоже знаю, спасибо.

Пенни качает головой, и ее светлые волосы взъерошиваются, словно перья у рассерженной птицы.

– Забудь.

– Нет, прости. Пожалуйста, скажи.

Пенни закусывает губу, пока София не смотрит на нее и не кивает, подбадривая.

– Я злюсь на Рида. Он должен быть твоим парнем. Должен заботиться о тебе. Тогда, в «Лихорадочном сне», в первую ночь, когда я с ним познакомилась, София сказала, что он никогда тебя не обидит. Но сейчас он делает тебе больно. Все, что он сделал, – прислал камеру? Что-то тут не сходится.

Почти то же самое говорил мне Дикон. Что Рид не хочет, чтобы его нашли… Но услышать это от бесконечно понимающей Пенни больно. Чтобы она на кого-то злилась – это… редкость.

– В тот день в доках он пожертвовал ради меня жизнью, – тихо говорю я. – Выдержал пытки, лишь бы Финн не узнал, кто я. Чтобы Финн не пошел за моей семьей или этой школой, пытаясь добраться до меня. Он подверг себя опасности, чтобы отправить мне эту камеру…

– Ладно, он мученик, – говорит София. – Но это не делает его хорошим партнером. Он уже почти два месяца как вырвался из лап Финна, все это время находился здесь, в кампусе, и ни разу не попытался вернуться к тебе.

Должно быть, она замечает, как изменилось мое лицо, потому что садится на край кровати и кладет руку мне на плечо.

– Вив, ты же знаешь, мы без проблем пропустим эту вечеринку и будем весь вечер киснуть вместе с тобой. Просто я не уверена, что Рид сейчас заслуживает того, чтобы ты по нему убивалась.

Может, дело в том, что я просто не способна провести еще один вечер лежа в комнате общежития, глядя на деревянные карнизы за окном и думая, почему Рид бросил меня здесь совсем одну, но я встаю и начинаю рыться в своей половине шкафа.

Я пропускаю дьявольское платье и с быстротой артиста, переодевающегося между номерами, натягиваю черное мини с высоким воротом, прозрачные колготки и сапоги до колен. Так резко вставляю кинжалы в крепления, что едва не задеваю кожу. Внезапно мне отчаянно хочется выбраться из этой комнаты. Подальше от тоски, от мучительной жажды увидеть его и от гнетущего ощущения, что все мои друзья замечают нечто, чего не вижу я.

Дом «Марксменов» светится розовым и переливается разводами, будто тыквенный фонарь, набитый сахарной ватой. Он стоит прямо посреди широкой аллеи домов команд по лакроссу, окруженный прихваченными морозом деревьями и засохшими живыми изгородями. За белым кирпичом ухаживают не так безупречно, как у «Страйкеров», но у входа хотя бы не валяются мусорные баки и мертвые ветки, через которые переступают неряшливые первокурсники, все еще уверенные, что кто-нибудь другой придет и уберет за ними.

– Вы пришли! – радостно ревет Эллиот, расплескивая пиво из розового стаканчика Solo.

Праздничный ободок с антеннами и надписью VDAY, вроде тех, что надевают на Новый год, убирает волосы с его раскрасневшегося лица.

– Надо наверстывать! – кричит София мне в ухо сквозь грохочущие басы.

Она пробирается через толпу, оставляет на щеке Эллиота идеальный отпечаток красной помады и отбирает его стакан.

– Где Питер? – слышу я ее вопрос, но уже направляюсь на кухню.

Она права. Мне нужен алкоголь.

Воздух густой, каждая комната забита пьяными в хлам игроками в лакросс и девчонками с блестками на лицах. Красные топы на бретелях, белые шорты, едва прикрывающие задницы… Я никогда не жалею, что ношу черное, но пот уже липнет к спине там, где плотная темная ткань платья трется о шрам вдоль позвоночника.

Я думаю о том, как мой отец жил в этом доме. Как тусовался, учился и спал под этой исторической крышей. Подружился с Эдгаром Дрисколлом, тоже бывшим «Марксменом». Все костяшки домино, которые одна за другой были расставлены здесь, в этом кампусе, в этом здании, и в итоге привели меня к нынешнему жалкому состоянию. От этого я чувствую себя лишь еще более никчемной и одинокой. Цунами эонской тоски.

Если не считать розовых гирлянд, здесь настолько темно, что без охотничьего зрения ничего не разглядеть. Я мысленно молюсь за голени Пенни и низкие журнальные столики. Когда наконец добираюсь до кухни, где жарко и ярко светят люминесцентные лампы, у меня начинает болеть голова.

– Кто-нибудь может сделать их потише? – спрашиваю я ни у кого конкретно.

Я ворчливая старуха, которая орет на кроликов в своем саду. Прекрасный гость для вечеринки.

Широкоплечий парень с меловым ожерельем из конфетных сердечек отворачивается от игры в бирпонг и смотрит на меня. Я узнаю в нем одного из товарищей Эллиота по команде. Вроде симпатичный, зубы хорошие. Он стоит во главе шести раскладных столов, поставленных в ряд от кухни до гостиной. Полагаю, семь с лишним метров – как раз достаточно, чтобы бирпонг стал хоть немного сложным для охотников, хотя все равно кажется, что большинство этих парней способны забросить мяч во все десять стаканов с закрытыми глазами. Наверное, для этого и нужен алкоголь.

– Что ты сказала, черная вдова? – переспрашивает он сквозь пульсирующую музыку.

– Мне нужен алкоголь.

Все бутылки на столешницах пусты, а пить этот загадочный фламингово-розовый пунш я точно не собираюсь.

– Там, – кричит он, указывая на заднюю террасу, заставленную холодильниками. – Потом вернешься ко мне?

– Обязательно, – бесцветно отвечаю я.

Из-за всех этих визгов, танцев и поцелуев путь через гостиную занимает вдвое больше времени, чем должен. Почему-то все это меня раздражает. Может, дело в словах Софии. Что мы должны наслаждаться временем здесь. Я не хочу таскать на плечах тяжесть всего мира или смертельное заклинание вдоль позвоночника. До того как в прошлом семестре все полетело к чертям, я только начала находить свое место в Харкере. Начала чувствовать, что принадлежу ему. А теперь я угрюмая, ревнивая стерва. Все вокруг находят любовь, а я скучаю по человеку, который, возможно, вообще не хочет иметь со мной ничего общего.

Меня окутывает туман глухого недовольства. Одиноко, беспокойно, безнадежно. Я словно Мрачный Жнец, бродящий по этому карнавалу праздничной пьяной херни. Лучше просто пойти домой.

Дом.

Я выхожу на ледяной холод и вытаскиваю из одного из холодильников большую бутылку водки, и именно это слово заставляет меня приложиться к горлышку.

Когда отец был жив, а мама еще могла на меня смотреть, домом была та обшарпанная квартирка без лифта в Лете. Когда Нора была моей лучшей подругой, а охота казалась суперсилой. Потом домом стала наша с Пенни захламленная квартира в Вавилоне. Мы вдвоем и Хаунд, замороженная пицца и ромком. Целые ночи в «Паутине», когда мы перебирали пластинки в сломанном музыкальном автомате в поисках ужасных исполнителей одного хита. А потом, когда я уже думала, что это невозможно, я снова нашла дом здесь, в Харкере. Не только в нашей с Софией залитой мягким светом комнате с полупрозрачными занавесками, но и в Риде. Он стал моим домом.

И каждый из этих домов каким-то образом у меня отняли.

В висках ноет приглушенный бас, а я смотрю на покрытые снегом столики для пикника и сухую зимнюю траву. Единственное, что объединяет все эти места, – я. Отец погиб. Из-за меня Пенни и Хаунд торчат здесь, в Харкере, вместо того чтобы быть дома, в Вавилоне. Из-за моего тела эона Рид пожертвовал собой.

– Как твой преподаватель, – раздается голос за спиной, – я бы посоветовал не пить в одиночестве на улице ночью в феврале.

Повернув голову, я вижу Лэндона, который выходит через качающуюся заднюю дверь и подходит ко мне. Он садится на ступеньку рядом и жестом просит бутылку.

– Но как охотник, который знает, каково это – встретиться со Старейшинами…

Он качает головой.

– Не могу сказать, что тебя не понимаю.

– Почему ты вообще на студенческой вечеринке?

Слова звучат немного враждебно. Я много выпила.

Но Лэндон держится непринужденно. Даже поморщившись после глотка из бутылки, он все равно улыбается глазами. На бронзовой коже играет дружелюбное тепло.

– Меня пригласила девушка, с которой я встречаюсь.

Только сейчас я замечаю размазанную красную помаду Софии у него на шее и мочке уха.

– Как охотник Цитадели, ты наверняка знаешь, что встречаться со студенткой запрещено правилами, – произношу я своим лучшим голосом Старейшины.

– Мы не афишируем. К тому же я моложе прошлого парня, который занимал эту должность.

Лэндон смотрит мне в глаза, и в его взгляде что-то вспыхивает.

Я почти спрашиваю, откуда он знает о нас с Ридом, но вспоминаю все, что он услышал, когда подслушивал. Да и вообще, парень прав: ему, наверное, за тридцать, а Рид жил еще до эпохи Возрождения.

– И давно ты на них работаешь?

– В Цитадели? С самого выпуска. Меня завербовали сразу после четвертого курса.

– Потому что ты так ловко управляешься с арбалетом?

– А то.

Лэндон снова отпивает водку.

– Они не такие уж плохие, Вив. Если прямо сейчас они не идут за Верховным Таном, значит, на то есть веская причина.

Я открываю рот, чтобы спросить про маленький черный кейс с кровью Дикона, но передумываю. Насколько мне известно, Лэндон вообще мог не знать, что внутри. И как мне объяснить, откуда я поняла, кому принадлежала кровь?

Когда Лэндон снова заговаривает, его дыхание белеет в морозном воздухе.

– Знаешь, что я делаю, когда мне грустно?

Я изучаю его аккуратный серый свитер. Идеально уложенные волосы, будто с обложки GQ.

– Расставляешь мечи по порядку? Полируешь трибуны Колизея?

Я тянусь к бутылке в его руке.

– Пьешь еще?

Но Лэндон убирает водку подальше.

– Это стыдно. Только не осуждай меня, ладно?

Я хмурюсь.

Хочется сказать, что, скорее всего, я все-таки буду его осуждать, потому что я осуждающая стерва в плохом настроении и вообще-то притащилась на эту вечеринку именно для того, чтобы выпить в одиночестве, большое спасибо. Зачем он вообще пытается со мной сблизиться?

Но потом я думаю о Софии. И о том, что, если Лэндону она действительно нравится, это его попытка заслужить расположение ее страшной лучшей подруги-сторожевого пса. А после сегодняшнего вечера… после того растерянного выражения на лице Софии, когда Пенни сказала ей, что она порядочная. Если этот парень делает ее счастливой, уж я точно не стану им мешать.

– Никакого осуждения.

Лэндон смотрит за заснеженный задний двор, на башню Мортимера, возвышающуюся над Старым кампусом.

– Я встречаю рассвет на сторожевой башне. В той маленькой башенке слева от архивов. Раньше ходил туда, если проваливал экзамен или мне хорошенько наваливали на боевой подготовке. И сейчас, уже преподавателем, иногда туда хожу.

Его взгляд смягчается от какого-то воспоминания.

– Самая высокая точка Харкера. Спокойнее места не найти.

– Не хочу разрушать твои ностальгические фантазии, но планетарий – самая высокая точка кампуса.

Вот бы Питер сейчас меня видел.

Но Лэндон качает головой.

– Распространенное заблуждение. Сторожевой башни нет ни на одной карте. До того как построили «Виндзор», Харкер был спрятан в лимантрийском монастыре, стоявшем на этом же месте.

В голове тут же возникает картинка: Дикон и король Артур играют в нарды с хорошенькими молодыми монашками.

– В те времена врагам было куда проще сюда добраться. Магию врат еще не использовали, чтобы скрывать школу. Охотников Цитадели не было.

Он гордо указывает на себя.

– Ради безопасности на сторожевой башне круглосуточно дежурили. Теперь у нас камеры наблюдения, больше людей и «Виндзор», который защищает кампус. Башня больше не нужна. Сейчас там просто склад…

Но я уже не слушаю. Сердце ускоряется. Кровь, бегущая по венам, становится ледяной. Ее нет ни на одной карте. В кампусе есть место, которое мы не проверили. Место, о котором не знал даже Питер.

– Мне нужно идти, – говорю я Лэндону, не придумав даже самой паршивой отговорки.

Но стоит подняться, как голые деревья и неиспользуемый гриль на задней террасе начинают плыть и изгибаться.

– Черт, – ругаюсь я, упираясь пальцами ног в подошвы сапог, чтобы удержаться в реальности.

Дело не только в водке.

Он был здесь. В кампусе. В сторожевой башне.

Неуверенность ползет по венам, словно жуки.

«А что насчет нее?» – снова и снова звучит в голове.

«Он даже не попытался вернуться к тебе».

«Ты ему больше не нужна».

По спине разливается боль. Может, ты для него никто. Никто ни для кого, кроме как убийца. Иди и займись тем, что умеешь лучше всего. Кровожадная. Яростная. Снова голодная. Я так давно никого не убивала.

Голос Лэндона доносится словно издалека: он спрашивает, все ли со мной в порядке. Но я уже несусь обратно сквозь вечеринку и вылетаю через парадную дверь.

Со мной все будет хорошо, говорю я себе.

Более чем хорошо, когда я найду Рида.

Глава 20

Питер будет в ярости.

Лэндон был прав: сторожевая башня возвышается даже над планетарием, а подъем по винтовой лестнице к самой вершине иначе как смертельно опасным не назовешь. Особенно в этих сапогах. И тем более, когда у меня и без того все кружится перед глазами. К тому времени, как я добираюсь до верха, квадрицепсы и сердце пульсируют в одном ритме. Я едва не падаю прямо на покрытый пылью пол, но вместо этого приваливаюсь к стене и вдыхаю паутину.

Зато вид потрясающий. За ящиками и мешками из мешковины, покрытые плесенью, круглое окно вдвое выше меня выходит на весь кампус. Ряды поросших мхом профессорских коттеджей и исторических зданий из красного кирпича. Горы, окружающие Харкер со всех сторон, укрыты снежными шапками, жемчужно-белыми в лунном свете. Стекло наполовину разбито, поэтому в комнате холодно как в морозильнике, а за огромным окном раскинулось мерцающее ночное небо – зрелище одновременно смертельно опасное и завораживающее.

Я думаю о планетарии всего в нескольких шагах отсюда. О нашем ненастоящем свидании. О близости, которую мы разделили. Сердце так болезненно сжимается от тоски по Риду, что у меня кружится голова.

– Рид! – зову я, отдышавшись.

Тишина. Только мыши шуршат где-то поблизости.

– Рид, это Вив!

Ладони подрагивают от адреналина, зрение затуманено чем-то, что ощущается чужим.

Иди домой, котенок.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: это голос отца. Сознание еще достаточно ясное, чтобы списать его на алкоголь. Чтобы понимать: я слышу то, чего здесь нет. Но легче от этого не становится – я все равно застываю как мертвая.

– Папа?

Тебе нужно охотиться, – говорит он мне. – Пока тебе не стало хуже.

Урок усвоен: больше никакого смешивания алкоголя и сирабракса. Я игнорирую пот, выступающий на лбу. Раскаленное добела напряжение, штопором вкручивающееся в живот.

– Рид! – кричу я.

Еще два раза, приседая и заглядывая в каждый ящик и коробку.

– Рид!

Голос срывается. Колени дрожат.

Меня никто не слышит.

Никто не слышит, потому что здесь никого нет.

София и Пенни были правы во всем. Дикон тоже. Рид меня не хочет. Он оставил меня позади. Да и почему он должен был поступить иначе? Я слабая, я умираю, я теряю рассудок.

Я совсем одна.

– Блядь!

Я изо всех сил пинаю пустой ящик и, тяжело дыша, смотрю, как он летит в стену и с грохотом разваливается на куски. Пульс гремит в венах. В воздух взмывает пыль. Грызуны разбегаются.

И тут раздается звук.

Шум со стороны лестницы.

Я резко оборачиваюсь, мысли путаются, сердце подскакивает к горлу.

– Кто там?

Шаги приближаются. По телу проходит покалывание. Спина – девиант. Девиант, которого я знаю.

Убей его. Пролей его кровь.

Светлые волосы. Цвет молочного лунного света. Тлеющие глаза мягкого зимнего голубого оттенка. Вишня, гвоздика и сигареты. Мне требуется секунда, чтобы выдавить слово:

– Дикон?

Резкие черты его лица очерчены полосами лунного света, льющегося из огромного окна у меня за спиной. Несколько мгновений он просто изучает меня. Настороженно. С любопытством. Словно пытается понять, что изменилось. Неужели видит, что я в хлам?

– Что ты здесь делаешь, Вивьен?

– Я?

Меня все еще потряхивает, я совершенно потеряна, а зрение окрашивает его гладкую кожу в голодный красный.

– А ты что здесь делаешь?

Он пожимает плечами, словно мне уже пора понять, что он приходит в Харкер и уходит отсюда когда захочет.

– Я же говорил. Иногда у меня есть дела в вашей Цитадели. Уже собирался уходить, когда увидел, как ты, пошатываясь, полезла по лестнице. Любопытство сгубило кошку.

Не понимаю, кого именно он имеет в виду – меня или себя.

– Какие у тебя дела со Старейшинами?

Не успеваю договорить, как в голове складывается догадка – одновременно отвратительная и удовлетворяющая.

– Это была твоя кровь.

Я скрещиваю руки на груди и стараюсь не раскачиваться в сапогах до колен.

– Поэтому у тебя особая монета и собственные врата в лес… Поэтому ты можешь обходить защиту. Они сами тебя пропускают, потому что ты отдаешь им свою кровь. Зачем?

– Ты в хлам.

– Поэтому охотники никогда не накрывают «Лихорадочный сон»? Ты отдаешь им часть себя в обмен на безопасность своего дома?

– Алкоголь не слишком полезен при твоем проклятии.

– Что им дает твоя кровь?

Его взгляд задерживается на моих прозрачных колготках и сапогах на каблуке.

– Лучше спроси, зачем ты вообще полезла сюда в таком наряде.

– Я была на вечеринке в честь Дня святого Валентина.

Дикон подозрительно кривит рот.

– Ты не ходишь на вечеринки. Ты не умеешь веселиться.

– Еще как умею, – икаю я.

– Господи Иисусе.

Он с раздражением проводит широкой ладонью по лицу.

– Пойдем.

Дикон протягивает руку, предлагая мне ухватиться за нее.

– Пока ты не вывалилась из этого окна.

Но я делаю еще шаг назад и едва не спотыкаюсь о моток заплесневелой веревки.

– Никуда я не пойду, пока ты не скажешь, зачем отдаешь Старейшинам свою кровь.

Взгляд Дикона скользит мимо меня к огромному разбитому окну.

– Сейчас не время и не место, Вивьен. Ты пьяна и продолжаешь пятиться к…

– Я лучше отправлюсь в ад, чем стану тебя слушать.

– Не будь в тебе этого назойливого заклинания, я бы с радостью тебе это устроил.

Но я качаю головой. Пиздит.

– Мне нравится, что ты всерьез думаешь, будто смог бы меня убить.

Один уголок рта Дикона изгибается в жестокой усмешке.

– А мне нравится, что ты думаешь, будто однажды я этого не сделаю.

– Значит, ты утверждаешь, что однажды я избавлюсь от заклинания.

– Можно посмотреть и так. Правда, для меня это слишком уж оптимистично.

– Что поделать?

Я снова отступаю, пошатываясь.

– Я люблю серебро.

– Вивьен, – раздраженно стонет он, по-прежнему следя за разбитым окном у меня за спиной. – Ты можешь просто пойти со…

– Меня зовут Вив. И я никуда не пойду.

Я надуваю губы.

– Почему бы тебе снова не попробовать меня очаровать? Помнишь? В нашу первую встречу?

Его брови опускаются, а губы изгибаются в порочной, чувственной улыбке.

– Еще бы.

– Больной ублюдок.

– Мы оба знаем, что очаровать охотника я не могу.

– Ты просто надеялся, что я настолько испугаюсь разоблачения, что притворюсь смертной и отсосу тебе.

Слова сливаются, пока я упираю руки в бедра.

– Это скорее было приглашение подыграть.

Он бесстыдно пожимает плечами.

– Мне показалось, тебе вроде понравилось.

– Это ты так ко мне подкатывал?

– Не строй из себя оскорбленную невинность. Ты же знаешь, что выглядишь сногсшибательно.

Я изображаю рвотный позыв, а он мрачно посмеивается.

– Пора идти, Вивьен.

Я знаю, что тяну время. Рида здесь нет. Я это понимаю. Но осознание давит на меня, как наковальня. Что, если это было последнее место, где можно было искать? Что, если это действительно конец? Да и вообще, я не обязана слушаться Дикона. Это моя школа. Я ищу Рида. Это он должен съеживаться от страха передо мной.

– Я уже сказала, что никуда не пойду. А вот ты можешь. Может, по дороге еще раз заглянешь на сдачу крови?

– Ты хочешь, чтобы я утащил тебя силой?

Его глаза вспыхивают красным, порочным светом.

– В этом дело? Просто попроси.

Я игнорирую то, как от его слов нагревается кровь. На пропитанных водкой задворках сознания рождается другая мысль. По дороге еще раз заглянешь на сдачу крови. Его монета, его врата, его способ попасть в школу выбрасывает его прямо в сердце Непостоянной чащи. Если он действительно приходит в Харкер отдавать кровь Старейшинам, ему незачем было заходить внутрь стен Старого кампуса перед уходом. Если только он не…

– Ты меня искал.

Дикон хмурится. Скрещивает руки.

– Что?

Под кожей поет триумф, смешиваясь с кровожадностью, яростью и опьянением. Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Ты сказал, что просто проходил мимо, но твоя монета открывает врата довольно далеко от этой башни. Ты искал, кому бы надрать задницу, или…

Еще один ик, еще один пошатнувшийся шаг.

– …просто очень по мне соскучился?

Его ястребиный взгляд не отрывается от окна у меня за спиной.

– Сделаешь еще один шаг…

– Будешь скучать по мне, когда меня не станет, любовничек?

Я никогда не видела лицо Дикона настолько жестоким.

– Ты невыносима. С какого хрена вообще кто-то должен по тебе скучать?

Не знаю, дело ли в алкоголе в крови, в том, что я не нашла Рида, в том, что весь вечер задавала себе тот же вопрос, или в нарастающей, раскалывающей меня кровожадности, которая постоянно смешивает злость, потребность и тоску. А может, меня просто достало постоянно вращаться по орбите этого злодея, а боль в спине становится все сильнее, подкашивая колени, чем дольше я никого не убиваю. Но больше я не выдерживаю ни минуты.

Вспори его, – приказывает сирабракс.

Я бросаюсь вперед и со всей силы бью Дикона в челюсть.

Дикон отшатывается, потирая подбородок. Когда он снова смотрит на меня, на его лице чистейшее озорство.

– Рад видеть, что даже бухло не способно испортить твой правый хук.

Но удар помог. Точно как тогда, в ванной дома родителей Пенни. Боль в спине немного стихает. Потребность остывает до чего-то теплого. Терпимого. Он девиант, я охотница. Мы для этого и созданы.

– Могу врезать тебе даже во сне.

Губы Дикона изгибаются.

– Думаю, мне бы понравилось.

– Тогда иди и получи.

Он движется ко мне, и в его глазах вспыхивает обещание жестокой расправы. Воплощенное насилие. По венам проносится чистый, отчаянный восторг, и я выхватываю кинжалы, готовясь к драке.

– Вот она! – раздается чей-то голос.

Луч фонариков заливает складское помещение. Мы с Диконом одновременно резко оборачиваемся, подняв руки для боя и тяжело дыша. Меня захлестывают растерянность и шок, когда внутрь входят четверо охотников с гербом Цитадели, направляя клинки и луки не на Дикона, а на меня.

– Что происхо…

Но я не договариваю.

Охотники расступаются, пропуская вперед человека. Темные волосы, аккуратная стрижка. Я пытаюсь осмыслить увиденное. Тепла, которое еще недавно было во взгляде Лэндона, больше нет. Теперь в нем лишь холодное торжество.

– Наш разговор…

Я приказываю мыслям перестать плавать.

– Эта комната…

Он меня подставил?

– Зачем ты отправил меня сюда?

– Нужно было оставить тебя одну.

Его взгляд перемещается на Дикона.

– Или почти одну.

– Значит, ты устроил ловушку, потому что знал, что я ищу Рида? Отправил меня туда, где я точно еще не искала? Ладно, поймал. Мне не плевать на моего парня.

Лэндон лишь сверлит меня взглядом.

– Не совсем.

Внутри скручивается тревога.

– Что происходит?

– Ты ведь не думаешь, что подозрения Старейшин исчезли только потому, что они увидели твою спину?

Глаза Дикона резко поворачиваются ко мне. Кислая водка подкатывает к горлу.

– Я…

– Любая магия могла скрыть твой шрам. Им нужна правда. И они знали, что я смогу ее добыть так, чтобы никто из твоих однокурсников или декан не вмешался. Прости, Вив.

– Пока еще нет, – рычит Дикон.

– Не нужно угроз, четверокурсник, – спокойно говорит ему Лэндон. – Если будете сотрудничать, никто из вас не пострадает.

На секунду я поражаюсь тому, что он понятия не имеет, кто и что такое Дикон. Но потом до меня доходит – конечно, не имеет. Личность Белого Оленя неизвестна за пределами мутных астерских кругов вроде Поместья.

– Сотрудничать в чем? – спрашиваю я.