Текст книги "Проклятый город (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Я пытаюсь сказать: Опусти меня, – но изо рта вырывается очередной стон, а с губ летят слюни.

Дикон протискивается в ванную, и моя нога ударяется об угол. От этого толчка новая волна огня прокатывается по пальцам, лодыжке и поднимается к бедру. Я вскрикиваю, словно раненое животное.

Дикон опускает меня в душевую кабину, затем с приглушенным стоном боли срывает с себя рубашку и приседает передо мной.

– Сейчас ты будешь вести себя как взрослая, – говорит он сквозь стиснутые зубы. – И я тоже, как бы мучительно мне это ни далось.

Он собирается меня мыть? Да я лучше умру. Пусть яд разъест мою плоть. Пусть от меня останется гниющий труп, который найдут следующие головорезы Финна. Я пытаюсь сообщить Дикону именно это, но сейчас способна издавать лишь жалкие, мучительные стоны.

Дикон игнорирует мои слабые протесты и закрывает стеклянную дверцу душевой кабины. Мгновение спустя на нас обоих обрушивается вода, холодная и режущая. Я даже не понимаю, становится от нее больнее или легче.

Дикон опускается передо мной на колени и просовывает огромные ладони под мою испорченную рубашку. Это свободная черная рубашка на пуговицах – точнее, была ею, пока я не укоротила ее, чтобы сделать жгут для Уорда. Дикон не тратит время на расстегивание ни одной пуговицы. Одним легким движением стягивает рубашку через голову, поднимая вместе с ней мои руки. От трения ткани о кожу меня пронзают судороги боли, сравнимые разве что с тем днем, когда в меня внедрили сирабракс.

Я кричу, пока из глаз не начинают течь слезы, но, что никого не удивит, Дикон остается непреклонен.

Он подхватывает меня под мышки и безуспешно пытается поставить на ноги. Не сдаваясь, Дикон прижимает весь мой вес к своей обнаженной груди и расстегивает пуговицу на льняных брюках. Ледяная вода стекает по его телу, льется мне на лоб и щеки.

Брюки не спадают, как полагается мокрым расстегнутым штанам. Они прилипли к коже там, где яд успел прижечь ткань. Дикон пытается стянуть одну штанину, продолжая удерживать меня, но боль слишком сильна. Я снова кричу, впиваясь ногтями в его спину и руку, за которые цепляюсь из последних сил.

Под моими ладонями его мышцы напрягаются.

– Все хорошо, – выдавливает он.

За шумом воды я почти не слышу его.

– Самое страшное позади. Готова?

Я мотаю головой, словно ребенок перед уколом. Нет, нет…

– Все хорошо, – повторяет он. – Раз, два…

До трех он не досчитывает. Одной рукой он рывком сдирает с меня брюки, и я снова кричу, потому что вместе с тканью отрывается часть кожи.

– Все, – выдыхает он. – Все закончилось.

К моему полнейшему изумлению, Дикон кладет ладонь мне на затылок и прижимает к груди, пока я пытаюсь отдышаться. Медленными, успокаивающими движениями убирает волосы с моего лица, заправляет мокрые пряди за уши. Наконец я могу немного опереться на ноги. Когда я слегка отклоняюсь назад, он спускает бретельки бюстгальтера с моих плеч и расстегивает застежку на спине, позволяя ему упасть на пол душевой кабины. Измученная и обессиленная, я снова приваливаюсь к его груди и остаюсь так, пытаясь дышать.

Холодная вода льется на нас, пока он держит меня в моей крошечной, убогой, тесной душевой кабине. Его пальцы нежно скользят по моей спине. Успокаивают, обходя шрам вдоль позвоночника. Мы вместе восстанавливаем дыхание, а я сосредоточена лишь на боли, которая продолжает накатывать на кожу и отступать. Я закрываю глаза и пытаюсь переждать бурю.

Когда чувствую, что снова могу стоять самостоятельно, осторожно отстраняюсь от груди Дикона и прикрываю грудь рукой, пострадавшей от ожогов меньше другой. На мне остались белые хлопковые трусики, на которые, к счастью, не попал яд, но от воды они наверняка стали совершенно прозрачными.

Однако взгляд Дикона ни на сантиметр не опускается ниже.

Он прикован исключительно к моему лицу, скользит вдоль носа, задерживается на каплях воды, повисших на ресницах, на влажных губах. И наконец, спустя, кажется, целую вечность в этом бесконечно маленьком, мокром и тихом пространстве, я шепчу:

– Почему голая здесь только я?

– Ты предлагаешь мне раздеться? – Его голос хрипит, словно гравий.

– Я спрашиваю, почему ты до сих пор здесь.

Если он не спешит снимать брюки от невыносимой боли, значит, особой необходимости оставаться под душем у него нет. Судя по всему, когда он поднял меня, яд попал только на его торс и руки. Теперь я вижу пятна обнаженной, обожженной плоти, разбросанные по телу среди узора татуировок. Они уже заживают гораздо быстрее, чем заживут мои ожоги.

Он коротко кивает, словно признавая мою правоту, и выходит из душа. С промокших джинс и ботинок на пол стекает вода.

Когда Дикон покидает ванную, я осматриваю кожу. Грудь, шея и руки покрыты волдырями. Ноги выглядят еще хуже, вероятно, потому, что я медлила, когда он пытался снять с меня брюки. Я понимаю, что, не действуй Дикон так быстро, я, скорее всего, уже была бы мертва.

Эта мысль мгновенно приводит меня в чувство. Морщась, я снимаю трусики, поворачиваю кран, делая воду чуть теплее, чтобы не чувствовать себя сосулькой, и, несмотря на боль, тщательно отмываю каждый сантиметр кожи, наблюдая, как желтый яд закручивается в сливе.

Я дважды мою голову, пока не начинаю чувствовать только запах ванили и розы. Затем заворачиваюсь в полотенце и проскальзываю в свою комнату, чтобы переодеться в самый закрытый спортивный костюм из всех, что у меня есть. Может, еще лыжную маску надеть. И парку, если найдется.

Но на моей кровати лежит Дикон. Все еще без рубашки, с закрытыми глазами.

Его брюки и ботинки насквозь промочили постель. Он включил тонкие гирлянды, висящие над кроватью, и открыл окно, впуская прохладный ночной воздух. У меня уже начинают стучать зубы, но для обожженной кожи эта прохлада божественна.

– Не возражаешь? – тихо спрашиваю я. – Мне нужно одеться.

Он не открывает глаз.

– Представляешь, как трудно удержаться и не сказать, что я уже все видел?

Я раздраженно сдуваю с лица мокрую прядь.

– И все же ты практически это сказал.

– Я не собираюсь подглядывать, пока ты переодеваешься, – бормочет он. – Честное скаутское.

И, пожалуй, самое безумное за весь сегодняшний день заключается в том, что… я ему верю. Я роняю полотенце на пол, не сводя глаз с его неподвижного лица, и стою совершенно голая. Сердце бешено колотится, пока я жду, что он распахнет глаза и отпустит какую-нибудь пошлую шуточку. Но ничего не происходит.

Я быстро переодеваюсь, как и собиралась, в черный свитшот с круглым вырезом и спортивные штаны Харкера, затем заправляю мокрые волосы за ворот, чтобы прохлада касалась обожженной спины. Болезненно ноет все тело, но я стараюсь радоваться хотя бы тому, что осталась цела.

Я уже собираюсь сказать ему, что оделась, когда замечаю, что Дикон не пошевелил ни единым мускулом. Более того, он выглядит настолько умиротворенным, что я начинаю подозревать, не уснул ли он. Словно лев в зоопарке, свернувшийся клубком после долгого дня. Усталость и всеобщая потребность в отдыхе лишили его когтей. Он такой огромный, что ноги свисают с края моей кровати.

– Дикон? – шепчу я. – Ты спишь?

– Я не сплю, – отвечает он, не открывая глаз. – Помнишь?

– Хочешь рубашку?

Предложить было бы вежливо, учитывая, что его собственную яд нага превратил в лохмотья и она осталась мокрой кучей в моей ванной.

– Или… сухие брюки?

– Не думаю, что влезу в поло твоего бывшего или геройскую форму Рида из Харкера.

Наконец Дикон открывает глаза, и я снова замечаю их бледно-голубой цвет. Словно туман, клубящийся ранним утром, освещенный лишь первыми проблесками рассвета. В каком-то смысле захватывающее зрелище.

Дикон… в каком-то смысле захватывает дух. Все эти четко очерченные мышцы. Чистая белизна волос, хриплый голос, контраст черных татуировок и цепочки на шее. Я пришла к выводу, что цепочка действительно серебряная, просто он научился не чувствовать боль. Возможно, за годы добровольных мучений. Возможно, за столетия…

О боже.

– Мой медальон.

Я вскидываю руки к горлу и обнаруживаю, что оно пусто.

Я вылетаю из комнаты и мчусь на кухню, где уже нет ни следа яда нага.

– Ты… убрался? Пока я была в душе?

Дикон неспешно выходит следом и осматривает кухню.

– Если бы яд остался еще немного, он прожег бы твои половицы насквозь. Немного пищевой соды – и проблема решена.

– Спасибо.

В моей голове борются растерянность и благодарность.

– Ты случайно не видел медальон?

– Тот серебряный, который ты постоянно носишь?

Я с надеждой киваю.

Но он качает головой.

– Наги любят блестящие вещи. Возможно, он проглотил его, пока вы дрались. А потом…

Дикон разводит руками, изображая взрыв.

Печаль наваливается на грудь ощутимой тяжестью, когда я понимаю, что он имеет в виду.

Уничтожен.

Единственная вещь, оставшаяся мне от отца, которую я могла всегда носить с собой. Все тайны, спрятанные внутри, до которых я так и не сумела добраться. Частичка его самого исчезла.

Дикон ничего не говорит, и, пожалуй, это проявление доброты. Я как можно незаметнее стираю слезу, скатившуюся по щеке. Но знаю, что он заметил.

– Мне нужно обыскать квартиру. – Голос звучит тонко и слабо. – Он принадлежал моему отцу.

– Нам лучше уйти, пока Финн не понял, что его люди потерпели неудачу.

Люди Финна. Демон Выводка из ресторана и его наг.

– Эта тварь… Она чуть не убила Пенни.

Дикон обдумывает мои слова, двигая челюстью. Он смотрит на меня с каким-то незнакомым чувством. Чем-то более мягким, чем жалость.

– Будем осторожнее.

Я стараюсь держаться. Сегодняшний день выбил из меня все дерьмо – и эмоционально, и физически… Но теперь у нас есть зацепка. Кольцо. Способ освободиться от заклинания.

– Будем.

До двери остается всего несколько шагов, когда Дикон внезапно останавливается. Я поворачиваюсь, ожидая шутки или язвительного замечания. Насмешки над моей маленькой грудью или убогой квартирой. Чего-нибудь, что вернет нас к гораздо более привычному обмену колкостями. А не к этой странной новой реальности, с которой я пытаюсь свыкнуться после лагуны, обнаружив, что каким-то образом подружилась со своим заклятым врагом.

Но он поступает совершенно наоборот.

– Сегодня я просто валял дурака, – говорит он, не отводя от меня взгляда. – Я знаю, что ты ко мне чувствуешь. И, что гораздо важнее, что ты чувствуешь к моему брату.

Воздух не успевает вовремя наполнить мои легкие.

– Зачем ты мне это говоришь?

Но я знаю зачем. Потому что легко шутить о влечении, когда его явно нет. Когда вся шутка заключается в том, насколько нелепой была бы сама мысль, что один из нас может испытывать физический интерес к другому.

Теперь все иначе. После того, что произошло сегодня ночью.

В самых потаенных уголках души я даже не уверена, что нагота в душе была самой интимной частью случившегося. Дикон спас мне жизнь. Он буквально рискнул собственной шкурой, чтобы избавить меня от боли. Он был… нежным и добрым… и…

– Подумал, что это стоит сказать, – отвечает он, засунув руки в карманы мокрых брюк.

Сегодня ночью я чуть не умерла, и Рида не было рядом.

А Дикон был.

Надеюсь, он не способен распознать, какие именно сложные чувства поднимаются во мне в ответ на его слова.

Одному богу известно, что я и сама не могу.

Глава 30

– Отлично получилось, – говорю я приунывшей Пенни, шевеля в ее сторону пальцами ног. Ногти угольно-черные, и ни единого мазка мимо. От ее рук художницы я другого и не ожидала.

– Я скучаю по работе, – признается она, проводя кисточкой с ярко-красным лаком по большому пальцу ноги Софии. Из колонок звучит песня с нашего любимого альбома старых поп-хитов. Мы знаем ее наизусть, но никто не подпевает. – И по родителям.

– А я скучаю по временам, когда вы обе учились в Харкере, – говорит София, переключая каналы телевизора с выключенным звуком, пока я тянусь за бутылкой мерло.

– А я скучаю по временам, когда мой парень не скрывался от всех подряд.

Я наливаю себе второй бокал вина, а Софии доливаю третий. Пенни отказывается, и я вспоминаю, что она остановилась после первого бокала, поскольку твердо намерена идеально накрасить всем ногти на ногах. Святая женщина.

С происшествия с нагом прошли недели. С того дня, когда мы с Пенни чуть не погибли. Недели, в течение которых я ковыляла по жилым этажам «Лихорадочного сна», пока заживали волдыри. Недели едва сдерживаемых приступов сирабракса и паршивых романтических комедий. Недели с тех пор, как Рид в последний раз появился в моих снах, а Никко подтвердил существование зачарованного кольца, способного избавить меня от сирабракса. Недели взаперти в «Лихорадочном сне».

Мы изучили столько материалов о старинных кольцах, сколько способен выдержать любой человек, не являющийся Фионой. Я – самостоятельно, а София, Питер и Эллиот – в кампусе. Я беспрестанно донимаю их вопросами, но в ответ слышу лишь, что ничего нового они не нашли. Не знаю, почему меня до сих пор удивляет, что ни библиотека, ни архивы, ни даже Фиона не принесли никаких результатов в форме кольца. В моих заводских настройках давно следовало предусмотреть режим постоянного разочарования.

– Я скучаю не только по рисованию, – говорит Пенни, обвивая ноги невероятно мягким пуховым одеялом. – Мне не хватает ощущения, что я приношу людям пользу. Скучаю по преподаванию…

– Может, попросишь Уорда помочь? – предлагает София. – Он все равно половину времени ходит голым. Можешь потренироваться рисовать человеческую фигуру.

Щеки Пенни заливаются румянцем, и я сдерживаю смех.

Если уж за что-то и хвалить мою новую спальню, так это за размеры кровати. София помещается на ней поперек, причем ни голова, ни пальцы ног не свисают с края, а нам с Пенни все равно хватает места, чтобы сидеть, прислонившись к мягкому изголовью, в пижамных шортах. Между нами свернулся Хаунд, а одеяла сбились в комки и груды, словно мы щенки из одного помета.

И в такой унылый вечер, как этот, я совершенно искренне не хотела бы находиться нигде больше.

– Во что превратили мою холостяцкую берлогу? – протягивает Дикон за дверью.

София недовольно переводит взгляд обратно на телевизор. Даже то, что он спас мне жизнь, не смягчило ее отношения к Дикону. А может, это и есть ее смягчившееся отношение – полное безразличие.

Не то чтобы он мог подкрасться ко мне незаметно – способности эона и все такое. Но даже когда я знаю, что Дикон рядом, его низкий, хрипловатый голос все равно умудряется перехватить мне дыхание. Хаунд навостряет уши и начинает вилять хвостом. Как бы мне хотелось, чтобы мое сердце не реагировало похожим образом, но стоит встретиться с ледяными голубыми глазами Дикона, как становится ясно: дело безнадежное.

На нем снова те серые спортивные штаны, которые я мысленно окрестила его секс-штанами, потому что он неизменно надевает их, когда приводит девушек. Но сегодня на нем еще и бейсболка козырьком назад, а в сочетании с сигаретой за ухом и татуировками на шее это кажется особенно несправедливым. Я крепко сжимаю ноги.

– Ого, прямо мечта! – восклицает миниатюрная блондинка в зеленом платье, выглядывая из-за его плеча. Ее руки свободно обвивают его талию. – Девичник дома!

Пенни с энтузиазмом кивает, но мы с Софией только стонем.

– Пытаемся поднять себе настроение, – признается ей София, по-прежнему избегая взгляда Дикона. – Пока с переменным успехом.

Я отпиваю вино.

– Так что, если подумать, у нас тут скорее спиритический сеанс.

Девушка явно не понимает шутки, и я ее не виню. Она же Динь-Динь. С чего бы ей быть мрачной и угрюмой?

– Что ж, – говорит Дикон, скользя взглядом по моим обнаженным ногам от щиколоток до бедер, прежде чем полуприкрытые глаза останавливаются на моем лице. Он подмигивает. – Постараемся не шуметь. Не хотелось бы разбудить мертвецов.

Когда он закрывает дверь, София раздраженно выдыхает:

– Это подмигивание было просто непристойным.

– Ага, – соглашаюсь я, сворачиваясь клубочком и укладывая голову на Хаунда. – Он отвратителен.

Но она имела в виду совсем другое, и мы обе это знаем. Мой взгляд падает на фотографию улыбающегося Рида на прикроватной тумбочке, и живот болезненно скручивает. Наверное, стоит ее убрать. Если бы он собирался вернуться ко мне, думаю, давно бы это сделал.

У Софии звонит телефон. Она шарит среди простыней, находит его и включает громкую связь.

– Привет, Питер, – вздыхает она.

Мы с Пенни тоже здороваемся.

– У нас тут вечер жалости к себе.

– С чего вдруг?

София смотрит на меня как на предводительницу нашего унылого сборища, и я с радостью принимаю эту роль.

– Пропавший парень, потерянный в желудке нага медальон отца, магия, способная уничтожить мир, вживленная мне в спину, главный злодей-девиант и верховный суд эльфов, охотящиеся за мной и всеми, кто мне дорог, никаких успехов в поисках кольца… Выбирай что нравится.

– Можешь еще добавить противоречивые чувства к злому брату пропавшего парня, – подсказывает ему София.

Пенни ахает с почти театральным размахом.

– Нет, – вмешиваюсь я, чувствуя, как кожа становится горячей и липкой. – Нельзя. Прошу вычеркнуть это из протокола.

Питер смеется на другом конце линии.

– Считай, вычеркнули.

– А я под домашним арестом, – уныло добавляет Пенни.

– Потому что пыталась в одиночку сражаться с нагом, – говорит София, испепеляя ее взглядом.

Пенни пристыженно кивает, хотя я уже сказала ей, что с той ложкой она была чертовски крута.

– А я спала с преподавателем, который пытался убить мою лучшую подругу, – добавляет София с наигранной бодростью. – Так что успехи у нас у всех просто выдающиеся.

– Горжусь своими девчонками, – раздается из динамика голос Эллиота.

Рядом с ним кто-то шикает, и Питер понижает голос.

– Мы с Эллиотом в библиотеке. Кажется, кое-что нашли.

Я резко выпрямляюсь. Наконец-то. Хорошие, мать их, новости.

– Выкладывай.

– Никко случайно не говорил, что кольцо шумерское? Потому что в этой книге упоминается шумерская реликвия под названием Каспийское кольцо…

– Нет, – отвечает за меня София, пока Пенни поправляет полоску лака на ее мизинце.

Мы столько раз разбирали, что Никко сказал, а чего не сказал, что все уже знают ответ наизусть.

– О его происхождении он ничего не говорил.

Эллиот уточняет:

– А Мер сказала только…

– «Лента освещает чердак», – заканчивает Пенни.

Но название «Каспийское кольцо» кажется мне знакомым. Что-то мы проходили на занятиях Донмер, хотя я не помню, чтобы оно имело отношение к сирабраксу.

– Спросите завтра Донмер об этом кольце. Возможно, она упоминала его на «Рунах, реликвиях и чарах» до того, как я перестала ходить на занятия.

– Сделаем, – отвечает Эллиот.

Из-за стены за нашими спинами доносится странный звук, и мы с Софией одновременно резко оборачиваемся, насторожившись.

– Спасибо, ребята, завтра поговорим, – говорит им София и завершает звонок.

Мы обе прислушиваемся к тишине, нарушаемой лишь музыкой из колонок.

– Ненавижу, когда вы так делаете, – говорит Пенни.

София подается вперед.

– Ты ничего не слышишь?

– Нет, – отвечает Пенни, ставя желтый лак на прикроватную тумбочку. – Я вообще никогда ничего не слышу, не вижу и не чувствую запахов. По крайней мере, когда все вы что-нибудь замечаете.

Впервые мне приходит в голову, что Пенни, возможно, чувствует себя лишней из-за того, что объединяет всех остальных. Несколько месяцев назад она уже испытывала нечто подобное, когда после поступления в Харкер я сблизилась с новыми друзьями. Мысленно обещаю себе впредь поменьше разговаривать на охотничьи темы.

– Кстати, Пен. – Я пытаюсь сменить тему, забыв о загадочном звуке. – Ты вообще общалась с Клодом после расставания?

– Немного. Он постоянно пишет, предлагает «встретиться и поболтать». Но я же сейчас никуда не могу ходить, поэтому просто отвечаю, что занята…

Позади нас снова раздается шум. Похожий на глухие удары.

Хаунд просыпается и садится, настороженно глядя перед собой.

– Ладно, вот это я услышала, – говорит Пенни.

– Выключи музыку, – просит София.

Я отключаю портативную колонку на кровати.

Звук повторяется снова и снова, пока до меня наконец не доходит, что это такое. И тут мне кажется, что меня сейчас стошнит. Следующие несколько ударов сопровождаются тихим, прерывистым стоном, и София вскакивает на кровати.

– О боже, они трахаются.

Пенни бледнеет.

– Кто? Уорд?

– Что?

Я удивленно смотрю на нее, пораженная истерическими нотками в голосе.

– Нет. Это комната Дикона.

– А-а, – произносит она, но облегчение в ее зеленых глазах невозможно не заметить.

Попалась.

– Нам не стоит подслушивать. Включите музыку обратно.

Но мы с Софией ничего подобного не делаем. Звуки то усиливаются, то затихают. В основном слышно Динь-Динь, но время от времени до нас доносится и низкий, хриплый стон. Я узнала бы голос Дикона, даже находясь за семнадцать комнат отсюда. Узнала бы по тембру. По ритму. По насыщенности. По тому, как он разносится вокруг и оседает где-то глубоко в костях.

Прямо сейчас он внутри другой женщины…

И мне хочется вырвать себе глаза.

Я резко встаю, словно могу сбежать от собственного предательского мозга. София и Пенни смотрят на меня так, будто я собираюсь совершить что-то безумное. Возможно, так и есть.

– Давайте спустимся в «Лихорадочный сон».

– Вив, – говорит София, нахмурившись. – Тебе нельзя никуда выходить. К тому же вечеринка уже идет прямо за стеной.

Словно по сигналу, Динь-Динь жалобно постанывает. В моей голове вспыхивает образ прекрасных рук Дикона – сильных, с выступающими венами, иногда покрывающихся переливчатой чешуей и заканчивающихся смертоносными когтями. Они медленно скользят по плечу, вниз по стройному животу, по бедрам…

– Но там же безопасно, правда? Поэтому мы с Пенни здесь и живем?

Я уже на ногах, стягиваю с себя спортивные штаны. На Софии огромная футболка с концерта Уилли Нельсона, которая, подозреваю, даже не ее.

– Можешь что-нибудь у меня одолжить.

София и Пенни обмениваются встревоженными взглядами. Но я слишком быстро мечусь по комнате, чтобы обращать внимание. Заглушаю любые возможные звуки секса шуршанием вещей в ящиках и стуком каблуков по деревянному полу. Я настоящий мастер шумовых эффектов. Профессионал по бегству от неприятных вещей.

– Никто не хочет закинуться клубной наркотой сильнее меня, – говорит София, – но нижний этаж кажется самым небезопасным местом для эона с сирабраксой. Даже если Уорд, Баз и Дикон никому не позволят тебя обидеть, ты сама можешь причинить кому-нибудь вред.

Эти слова мгновенно выбивают из меня весь запал. Если мне каким-то чудом удастся прожить полноценную жизнь, я никогда не забуду, как София смотрела на меня в тот день возле Шайло. Она знает, на что я способна.

Я плюхаюсь обратно на кровать, и адреналин сменяется душевной болью. Вот до чего все дошло. Я балансирую на грани превращения в угрозу для невинных людей, если мы в ближайшее время не найдем кольцо. Может, мое странное желание ощутить кожу Дикона под ладонями… Может, это уже начинает проявляться безумие.

Снова раздается стон, на этот раз сопровождаемый низким хриплым смешком. Я стараюсь не представлять, вырастают ли у него из головы бараньи рога, когда он тоже теряет контроль над собой.

– Даже стонет во время секса с претензией, – бормочет Пенни.

– С претензией? – переспрашивает София. – Это еще как?

Пенни откидывается на кровать, словно так сможет оказаться подальше от звуков.

– Помните одинаковые татуировки у всех троих? Эти символы? Уорд рассказывал мне, что они означают.

София вопросительно приподнимает бровь, глядя на меня, но меня почему-то больше интересует значение татуировок, чем тот факт, что Пенни и Уорд обсуждали его колени. Сколько времени я провела, завороженно разглядывая тщательно выведенные знаки на шее Дикона?

– И что он сказал? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь придать голосу хотя бы отдаленно непринужденный тон.

– Что-то вроде «Куда я не пойду», а другой – «Куда я пошел»?

София фыркает.

– Если это не бессмысленная девиантская чушь, то я даже не знаю, что тогда чушь.

– Я же говорила, с претензией, – отвечает Пенни.

Куда я не пойду, куда я пошел…

Для меня это ничего не значит. Может, связано с его клубом. Или с его давно потерянной возлюбленной Одеттой.

Интересно, не пытается ли Дикон с помощью бесконечной череды женщин заполнить пустоту, оставленную той единственной, которую Каспар все эти годы держит в плену. Может, когда он трахает Динь-Динь, Девушку в платье из змеиной кожи и всех остальных, то представляет себе Одетту…

От этой мысли все тело начинает болеть. По венам течет жидкое отчаяние.

– Кажется, мне нужно поспать, – говорю я. – Простите, девочки. Сегодня у меня совсем голова не на месте.

– Ничего страшного, – отвечает Пенни. – Может, Уорд посмотрит кино со мной и Соф.

Когда мы с Софией обе смотрим на нее, она добавляет:

– Или Баз. Или Хейзел. Или кто-нибудь еще.

Но ее щеки розовеют от маленькой, неприличной влюбленности, и я бы с удовольствием устроила ей допрос с пристрастием, да только у самой все в сто раз хуже. Поэтому, заключая молчаливое перемирие, я ограничиваюсь словами:

– Звучит здорово.

София, свободная от всяких влюбленностей, неодобрительно цокает языком.

– Вам обеим лечиться надо.

И даже когда они оставляют меня одну, звуки секса за стеной стихают, а весь свет погашен, я обнаруживаю, что не могу уснуть.

Я смотрю в окна, занимающие всю правую стену спальни. За ними Полугород сверкает под роскошным покровом ночи. Я разглядываю каждый теплый, светящийся квадрат в высотках – все жизни, которые текут за этими окнами. Одинокие, полные надежд или неудовлетворенности. В таунхаусах, пентхаусах или крошечных квартирках вроде нашей в Вавилоне. Семьи готовят ужин. Трудоголики горбятся над столами. Влюбленные спят, переплетясь телами. Целуются, прижимая друг друга к стенам. Вместе принимают ванну.

Как и каждые несколько минут на протяжении последнего часа, в моей голове снова возникает образ непривычно мягкого лица Дикона под струями воды в моей тесной душевой кабине. Весь вечер я не могу от него отделаться. Прокручиваю эту картину снова, снова и снова, словно постоянно касаюсь языком ранки во рту. Я что-то ищу, но сама не знаю что.

И все же, как ни странно, засыпаю я с мыслями о Финне.

О том, что он и его отец у меня отняли. Дружбу, учебу, семью, Рида. Никто из нас не оказался бы в нынешнем положении, если бы Финн и Дрисколл не заманили Пенни к докам в тот ноябрьский день. Я бы никогда не потеряла мужчину, которого, как мне казалось, любила. Мне бы не пришлось наблюдать, как он гоняется за какой-то реликвией вместо того, чтобы вернуться домой ко мне. Я бы никогда не обнаружила, что очарована человеком, которого считала ненавистным, и постоянно жажду его внимания.

Настоящие ли эти чувства? Или их подпитывает заклинание в моей спине?

Интересно, где заканчиваюсь я и начинается сирабракс, который внедрили в меня Финн и Дрисколл. Почему Старейшины ощущались как девианты, а джинн Никко – нет. И теперь я даже не знаю, могу ли спуститься в «Лихорадочный сон», не причинив вреда невинному человеку. Одному из тех, кого отец так терпеливо учил меня защищать.

Я даю себе клятву покончить с собой прежде, чем хоть сколько-нибудь приблизиться к этому, и проваливаюсь в сон, чувствуя, как этот страх оплетает мое сердце.