Текст книги "Проклятый город (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)

– Да особо и рассказывать нечего. Время от времени я приезжаю в Харкер, сдаю немного крови, а они предоставляют мне и моему клубу полную свободу действий. Я не задаю лишних вопросов. Но раз моя кровь им полезна… есть причина, по которой я не раздаю ее кому попало.

– Тебя не беспокоит, что они могут использовать ее для чего-то зловещего?

По его лицу я понимаю, что на мгновение забыла, с кем разговариваю.

– Я не из тех, кто беспокоится. И никого зловещее меня не найдешь.

– Я серьезно, Дикон.

– И что ты хочешь от меня услышать?

Он опускается в соседнее кресло.

– Все началось почти двести лет назад, когда я строил железные дороги. Один из Старейшин нашел меня и щедро заплатил за возможность пить кровь прямо из моих вен. Тогда мне нужны были деньги, поэтому я не спрашивал зачем. Вот так все и продолжается.

– Ладно.

Будет в чем покопаться позже.

– А что насчет Каспара?

– «Лихорадочный сон» – последнее место, где он или Финн станут тебя искать. С какой стати мне укрывать их сирабракс, которую я не могу убить? К тому же Каспар не хочет видеть меня своим врагом не больше, чем я хочу видеть его своим. Поэтому по большей части он держится от меня подальше.

По его лицу пробегает тень, и я вспоминаю, что Рид рассказывал мне о Верховном Тане. Тот вовсе не самый смертоносный из всех, перед кем когда-либо преклоняли колени девианты, зато самый хитрый. Готова поспорить, Дикон вполне мог бы потягаться с Каспаром в силе, даже учитывая дополнительную мощь, которую тому дает Трон Баэля. Но именно поэтому Каспар держит ту женщину в заложниках. Чтобы Дикон никогда не решился выступить против него.

– Хотя в ближайшее время я точно не собираюсь принимать его Выводок на деловых встречах, – добавляет Дикон.

– Забавно получается… Ты так оскорбился, когда я предположила, что Верховный Тан – это ты. Помнишь нашу первую встречу?

Глаза Дикона задерживаются на моих.

– Помню.

– Но ты ведешь дела почти так же, как твой дядя. Занимаешься преступной деятельностью под другим именем, при этом владеешь успешным бизнесом в Астере, и у тебя целая команда людей, готовых пойти за тобой хоть в ад.

Перед глазами вспыхивает взгляд База, полный доверия. То, как Уорд, похоже, сделал Дикона своим негласным альфой.

– И Каспар примерно такой же. Руководит Выводком под чужим именем, занял высокое положение в обществе Полугорода, командует отрядом преданных воинов…

– Выводок не предан моему дяде. Они преданы Трону Баэля и тому, кто на нем сидит. Они преданы силе.

В его голосе слышится горечь. Что-то, на чем мне хочется надавить, чтобы выжать из больного места еще немного информации, но сейчас неподходящий момент. Не после того, как он проявил ко мне доброту. Или нечто максимально близкое к доброте, на что вообще способен Дикон.

– Рано или поздно они узнают, что я здесь.

– А к тому времени мы уже спасем Одетту.

В его глазах таится целый колодец сожаления. Сожаления и смертоносной решимости.

– И я смогу убить их обоих.

Вместо того чтобы думать, что тогда будет со мной – когда сирабракс настолько завладеет моим разумом, что я смогу увидеть во сне женщину, которую никогда не встречала, – или что станет с Ридом, если я найду доказательства того, что он жив, на фотографиях, все еще лежащих в заднем кармане, мои мысли захватывает совсем другое.

Кто эта женщина, ради спасения которой Дикон готов на все? Как она выглядит? Наверняка красивая, как и все женщины, которых я видела рядом с ним. Но еще важнее, что она за человек, если сумела заслужить любовь мужчины, который, казалось бы, вообще не способен на подобное чувство? Ведь невозможно отрицать, что именно это сияло в его глазах прошлой ночью в Непостоянной чаще. Бессмертная, непоколебимая любовь.

– У тебя есть фотография этой Одетты? Чтобы я хотя бы примерно понимала, кто мне должен сниться?

Лицо Дикона слегка искажается. Похоже, даже упоминание о ней причиняет боль, но он все равно достает бумажник.

– Это все, что у меня есть, но Баз ищет другие изображения.

Он протягивает мне сильно пожелтевший лист бумаги. Его так долго хранили сложенным вчетверо, что линии сгибов уже стали частью рисунка.

– Тогда еще не было фотоаппаратов.

Я внимательно рассматриваю изображение. Это набросок, кажется углем, на котором изображена поразительно красивая женщина со светлыми волосами, острыми скулами и большими хитрыми глазами.

– Она красивая.

Он молчит, наблюдая, как я изучаю рисунок. И хотя весь день он уверял, что этот шахматный ход никак не повлияет на его положение в городе, в животе появляется странное, ползучее предчувствие: каким-то образом моя безопасность дорого ему обойдется.

– Я сделаю все, что смогу. Но не уверена, что одного рисунка хватит, чтобы я смогла…

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы описать ощущение, которое возникает, когда поблизости находится Дикон, Финн или любой другой девиант.

– Почувствовать ее.

– Я знаю. Но все равно попробуешь?

Я киваю. Потому что действительно попробую.

– Спасибо, – выдыхает он, поднимаясь с кресла.

– И тебе спасибо, – отвечаю я. – За то, что приютил нас.

Он мог бы ответить множеством способов. Напомнить, что делает все это не ради меня, Пенни или Хаунда. Отпустить пошлую шутку или потребовать взамен какую-нибудь мерзость. Раскритиковать меня или высмеять мою искренность. Возможно, на его месте я бы именно так и поступила.

Но он просто смотрит на меня. Его голубые глаза ярче городского горизонта за этими стенами. Спустя какое-то время он произносит:

– Не за что.

Глава 25

В тот вечер, приняв душ в роскошной мраморной ванной, после которой, я уверена, все остальные души будут казаться жалким подобием, я босиком иду на кухню заварить себе чай. Я ждала эти фотографии несколько недель, но теперь, когда они наконец у меня, весь день придумываю отговорки, лишь бы не вскрывать конверт. Назвать меня трусихой – значит ничего не сказать. Но после того, как я узнала, что Рид находился в кампусе и так и не пришел ко мне, что он знал, кто такой Верховный Тан, знал о своем родстве с ним и ничего мне не рассказал, а мои друзья потеряли веру в него гораздо быстрее, чем я, мне приходится признать: я боюсь того, что могу увидеть. И не только снимков, которые способны раскрыть его судьбу. Есть и другие возможные ответы, из-за которых фотографии до сих пор лежат под моей дорожной сумкой.

Но отговорки закончились. Я приняла душ. Разобрала вещи. Позвонила Питеру и спросила, не говорят ли ему о чем-нибудь слова «Лента освещает чердак». Ничего, но он обещал разобраться. Теперь мне нужна лишь ударная доза кофеина, чтобы не отключиться. Я снова не сплю уже двадцать четыре часа.

– Вид отсюда невероятный. Думаю, попробую нарисовать целую серию ночного неба, – говорит Пенни с дивана в гостиной, где делает набросок сверкающего городского горизонта. – Я с ума сойду от безделья теперь, когда больше не притворяюсь студенткой Харкера.

Я морщусь, и она тут же повторяет мое выражение.

– Прости. Неудачно выразилась.

– Все нормально. Тебе понравилось быть ненастоящей охотницей?

– Вообще-то, да. Мне нравилось узнавать обо всех этих ритуалах и зельях… По крайней мере, теперь мне точно никогда не придется вызывать дезинсектора.

Пенни откладывает карандаш и внимательно смотрит на меня.

– На самом деле удивительно, чем вы занимаетесь. Как помогаете людям. Я очень тобой горжусь.

Я пересекаю комнату, крепко обнимаю ее и целую в макушку, стараясь не накапать мокрыми волосами на альбом.

– А я горжусь тобой.

– Мной? – изумляется Пенни. – За что?

– Посмотри, через сколько всего ты прошла за этот год. И каким-то образом это лишь сделало тебя сильнее. И более…

– Уверенной в себе? – немного смущенно подсказывает она.

Я не могу сдержать улыбку.

– Именно.

Она кивает самой себе, а щеки заливает розовый румянец.

– Кто бы мог подумать, что для того, чтобы перестать чувствовать себя такой хрупкой, нужно всего-то несколько десятков раз оказаться на грани того, чтобы тебя сломали?

– И не говори.

Мой взгляд опускается на мягкие линии ее рисунка.

– Вот погоди, Уорд узнает о твоей серии ночного неба. Обязательно начнет рассказывать, что уж волки-то кое-что понимают в луне.

Щеки Пенни становятся еще краснее, а я сдерживаю смешок.

– Он как собака с костью.

– В буквальном смысле.

Пенни накручивает край пледа на тонкие пальцы.

– Вообще-то, я даже не против. Он так тепло меня принял. Показал, как пользоваться служебным лифтом, чтобы не таскать художественные принадлежности по всем этим лестницам… Просто я не знаю, как сказать ему, что никогда не смогла бы встречаться с парнем, у которого такая… проблема.

– Оборотничество.

Пенни смотрит на меня так, словно подобная мысль даже не приходила ей в голову.

– Бабничество.

Меня нисколько не удивляет, что Уорд – типичный кобель. Это написано на его до боли красивом, чертовски обаятельном лице. Если он когда-нибудь затащит Пенни в постель, то, скорее всего, больше с ней даже не заговорит. Сердце переполняется нежностью к милой, невинной Пенни, которая временами бывает наивной, но умеет позаботиться о себе гораздо лучше, чем я привыкла считать. Я знаю сотню женщин, включая Софию, которые переспали бы с Уордом, ни секунды не раздумывая.

Мысли о доброте Пенни не покидают меня, пока я оставляю ее за рисунками и отправляюсь в свою новую, до нелепого роскошную спальню. Пенни совершенно не смутило бы, что ее парень – оборотень. Она не росла с родителем-охотником, как я, поэтому у нее нет моих предубеждений о том, что девианты по своей природе плохие или опасные. А после всего, что я видела в последнее время, – Старейшины-девианты, лимантрианские Мер, пожирающие певчих птиц заживо, Рид, Дикон, Уорд…

Мы все одинаковые. Хороших парней не существует.

Эта мысль слишком масштабная и пугающая, чтобы разбираться с ней прямо сейчас, поэтому я роюсь в прикроватной тумбочке из дорогого темного дерева, на которой стоят догорающие черные свечи и темно-красные кустовые розы, и достаю две стопки проявленных фотографий.

Огромная кровать проседает под моим весом, когда я устраиваюсь поудобнее. Чистые белые простыни, пахнущие стиральным порошком, собираются складками вокруг меня. Поскольку я ужасная трусиха, а сердце и без того колотится слишком быстро, сначала открываю снимки со своей полуформатной камеры. Перебираю фотографии: рабочие на стройке в Лете, женщина, вышедшая покурить в изнуряющую летнюю жару. Особенно мне нравится кадр уставшей пары на скамейке где-то возле Виндзора. Ее пальцы переплетены с его, он нежно смотрит на ее профиль, пока она наблюдает за закатом.

Я перекладываю этот снимок в конец стопки, делаю пометку на негативе, чтобы перепечатать его в черно-белом варианте, и перестаю дышать, когда вижу следующую фотографию.

Это снимок Рида, который я сделала в метро по дороге из Шайло. На его лице та самая мучительно красивая полуулыбка. Улыбка, которая еще не совсем смех, которая появляется, когда он хочет разозлиться, но не может скрыть веселье, прорывающееся наружу. Я помню тот момент так отчетливо, словно все происходит прямо сейчас, в предрассветные часы в спальне высотного здания. Между мной, сверкающим городом за окнами и воспоминаниями больше ничего нет.

– Я не принимаю наркотики, но мне кажется, что я под кайфом.

– Тогда у меня для тебя новости.

Его улыбка заливает вагон золотистым светом.

Я роюсь в сумке в поисках фотоаппарата.

– Сиди вот так.

Одинокая слеза падает на фотографию, и я стираю ее большим пальцем, стараясь не повредить свежую краску. Провожу рукавом по глазам и кладу снимок на прикроватную тумбочку. Хватит. Он бы не хотел, чтобы я по нему плакала.

Он не хочет, чтобы его нашли. Ни ты, ни я.

Прежде чем слезы успевают снова подступить, я возвращаюсь к стопке. Еще несколько снимков незнакомцев, пара фотографий граффити возле художественной галереи в Вавилоне. Белые оленьи рога – символ Белого Оленя, который встречается по всей Астере. До сих пор я никогда не связывала одно с другим. Перебираю несколько фотографий из Харкера: плющ, ползущий по красному кирпичу; студенты в темно-синей форме с высокими стопками книг; Эллиот, смеющийся в общей гостиной с буррито в руке.

Последняя фотография в стопке сделана прошлой осенью, в ночь Хэллоуина, в «Паутине». Пенни в костюме танцовщицы гоу-гоу, София в своем белье Медузы, Эллиот, Питер… Питер. Смотрит на Софию. Она сияет своей ослепительной улыбкой. Той самой, от которой подкашиваются колени у всех в радиусе десяти миль. А Питер просто смотрит на нее. В его взгляде нечто большее, чем тоска. Большее, чем безответная любовь. Так смотрит мужчина, которому уже все равно. Который предпочел бы остаться на ее орбите хотя бы бесполезным куском космического мусора, лишь бы не оказаться где-нибудь еще.

Эту фотографию я тоже кладу на прикроватную тумбочку.

Сердце болит от тоски по времени и месту, о существовании которых в прошлом году я даже не подозревала. По жизни, которую научилась не просто принимать, но и любить всем сердцем. По людям, с которыми, возможно, мне уже никогда не удастся быть так же близко, как прежде.

Я пытаюсь понять, что могла сделать иначе. Как мои врожденные недостатки – эона, охотницы, человека – привели к той каше, в которой мы все оказались: Рид, Китти, Лайра, даже Пенни и Фиона. Как я их подвела. Я знаю, какие ошибки совершила: не догадалась раньше, что затевает Дрисколл, сомневалась в Лизетт, когда еще не раскрыла тайну Фионы, попалась в ловушку Лэндона…

Но я до сих пор не понимаю, как Дрисколл узнал, кем я являюсь. Кто я такая. Откуда он знал, что нужно похитить Пенни. Может, мне вообще не следовало просить его о помощи. Не стоило приходить в тот коттедж и рассказывать, что у меня дурное предчувствие насчет клуба под названием «Лихорадочный сон».

Ну давай, борец с преступностью.

Я не могу сдержать горький смешок. Я до сих пор ошибаюсь. Насчет этого места. Насчет человека, которому оно принадлежит.

Но я ничего не могу поделать и с тем инстинктом, который в тот день привел меня к Дрисколлу. Дикон шутил, но… Может, мое постоянное стремление бороться за добро вовсе не врожденный недостаток. Я пришла в тот коттедж, чтобы бороться за Лайру. Отправилась в доки, чтобы спасти Пенни. Поднялась в сторожевую башню, чтобы помочь Риду.

Это новая мысль: охотничья сущность внутри меня – не то, с чем нужно мириться или что следует принимать, стиснув зубы, как всегда говорил Рид. Как он сам относился к своей демонической природе. Может, способность использовать собственную тьму, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя, – это нечто особенное. Разве не об этом только что говорила Пенни в гостиной? Разве не поэтому она гордится мной, несмотря на все, через что ей пришлось пройти по моей вине?

Я делаю долгий, укрепляющий дух вдох и медленно выдыхаю. Хаунд шевелится у моих ног. В руках у меня вторая стопка фотографий, снятых на серебристую тридцатипятимиллиметровую камеру. Подарок Рида. Время пришло. Я сдергиваю резинку с конверта и вытаскиваю снимки.

Первые несколько размыты. Серые, синие и коричневые пятна. Ничего невозможно разобрать, и я решаю, что, если остальные фотографии ничего не дадут, вернусь к этим. Надеюсь, Рид просто пытался разобраться, как пользоваться камерой, и понимал, что ему в любом случае придется доснять пленку до конца, чтобы я обратила на нее внимание и отдала в проявку.

Чем дальше я продвигаюсь по стопке, тем четче становятся изображения. Передо мной фасад ресторана. Я узнаю его: «Саймон и сын» в районе Камелот. Я никогда там не ела, но говорят, что там готовят лучшие бургеры в городе, а очередь за столик растягивается на целую милю.

Я продолжаю листать фотографии, и на каждом следующем снимке изображение приближается все ближе к надписи «СЫН». Он снимал издалека, с приличного расстояния. Пытался остаться незамеченным там, где прятался. На последних двух фотографиях уже нет ресторана. На одной – газета «Астера Таймс» с датой, предшествующей тому дню, когда я нашла фотоаппарат: понедельник в январе. На другой – огромная часовая башня в Камелоте. Третья по популярности достопримечательность Астеры после Разлома и Виндзора. Часы показывают ровно пять вечера.

Я еще раз перебираю все фотографии, но ничего не нахожу, кроме усиливающейся пульсации за глазами. Зато сама отвечаю на собственный вопрос, почему Рид не сделал ни одного снимка себя, чтобы доказать, что именно он оставил мне фотоаппарат: если бы камера попала не в те руки, он ни за что не захотел бы оставить улики, которые помогли бы Финну его выследить.

Когда пульсация в голове становится невыносимой, я смотрю на часы и понимаю, что уже почти три ночи. Я просидела над фотографиями гораздо дольше, чем это могло принести пользу. Если хочу расшифровать хоть какое-нибудь послание Рида, мне нужно поспать.

А чтобы уснуть, нужно принять что-нибудь от головной боли. Я закутываюсь в толстовку Эллиота с символикой Харкера, поднимаюсь и начинаю рыться в сумке, которую сегодня собирала в такой спешке, и понимаю, что забыла адвил.

Но, может, у Дикона найдется что-нибудь. С трудом представляю, как он глотает обычные безрецептурные обезболивающие, учитывая, что он добровольно позволил мне всадить нож ему под ребра и, насколько я понимаю, каждый день носит на шее серебряную цепочку, но попытаться стоит.

Я выскальзываю из комнаты и обнаруживаю, что жилые помещения погружены в умиротворенную тишину. Большинство штор на огромных окнах с видом на весь город задернуты: огни Астеры даже в такой час не дали бы никому уснуть. К счастью, я прекрасно вижу даже в кромешной темноте. Более того, мое двухцветное ночное зрение в сочетании с абсолютной тишиной этого часа странным образом успокаивает все тело. Охотникам бывает изнурительно воспринимать каждую мелочь, весь день, каждую секунду. Именно поэтому в купальнях Харкера рядом с парной стоят камеры сенсорной депривации.

К моему огромному разочарованию, в кухонных ящиках Дикона нет ни аптечки, ни даже случайно завалявшихся таблеток, которые, казалось бы, должны валяться где попало в доме криминального авторитета. Продолжая поиски, я прохожу мимо изысканной столовой и замечаю двенадцать кресел, обитых овчиной, и низко висящий стеклянный светильник, явно изготовленный вручную и существующий в единственном экземпляре. Но стола нет. Странно.

В многочисленных гостевых ванных адвила тоже не находится, и я уже собираюсь свернуть поисковую операцию, когда слышу, как металл скользит по металлу, а на пол с глухим стуком опускаются тяжести.

Кто-то… тренируется? В половине четвертого утра?

Не знаю, кто придумал выражение «любопытство сгубило кошку». Мне любознательность, умение красться и некоторое сходство с кошкой всегда шли только на пользу. Ну, по крайней мере, в охоте. Я бесшумно пробираюсь по коридорам жилой части, огибаю углы массивных каменных стен, украшенных картинами, которые, я точно знаю, не копии Баския, а подлинные, невероятно прекрасные работы.

Спортзал находится за прозрачной стеклянной дверью, как в гостинице или дорогом жилом комплексе. Внутри, залитый светом люминесцентных ламп, тренируется одинокий беловолосый демон, окруженный грудами тяжестей, которые я не смогла бы поднять, даже если бы к моей охотничьей силе прибавили еще столько же.

Но Дикона они, похоже, не интересуют. С обнаженным торсом он поднимает над головой пропавший обеденный стол. И это не какой-нибудь хлипкий деревянный столик с Вавилонского базара, а громадный каменный стол ручной работы на двенадцать персон. Он стискивает зубы, пот собирается над бровями и капает на мат под ногами. С хриплым выдохом Дикон поднимает и опускает эту громадину десять раз, после чего позволяет ей рухнуть на пол перед собой с таким грохотом, что стены за моей спиной содрогаются.

Мысль приходит раньше, чем я успеваю ее остановить: этот мужик – гребаная машина.

Я ожидаю увидеть самодовольную ухмылку или хотя бы то, как он примется красоваться мышцами перед зеркальной стеной, но Дикон лишь отпивает воды из бутылки и опирается на стол, пытаясь отдышаться. Он тяжело дышит, татуировки и шрамы на спине блестят, горло движется, когда он сглатывает. Брови сведены, челюсть напряжена.

В этой сцене есть что-то тревожно личное: Дикон проводит ладонью по покрытому потом лицу и возвращается к упражнениям. В том, каким бывает Дикон Грейвхарт в предрассветные часы, когда остается один на один с собой. В том, как он предпочитает проводить время… Что он там говорил о самобичевании? Не то чтобы поднятие тяжестей для всех было пыткой, но делать это в полной тишине посреди ночи, пока ногти не начинают кровоточить, как у него…

Я разворачиваюсь и направляюсь обратно в комнату, изо всех сил стараясь не замечать, как в груди вспыхивает что-то теплое и тревожное, а шрам на спине пульсирует. О головной боли я почти забыла.