Текст книги "Проклятый город (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

– Я серьезно, – говорит он низко, почти рыча.

Ненавижу, когда он так разговаривает.

Я вырываю руку.

– Друзья меня защитят.

Челюсть Дикона каменеет.

– Дело не в количестве людей. «Лихорадочный сон» – нейтральная территория между Выводком, смертными и Старейшинами. Ты сама поняла это в первую ночь нашей встречи. На моей территории кровь не проливается, если я этого не позволяю. Те, кто остается со мной… мои. А тех, кто принадлежит мне, никто не трогает.

– У меня нет ни малейшего желания принадлежать тебе.

Дикон делает такое лицо, будто говорит: Ну конечно.

– Я могу вырубить тебя и запереть у себя в подвале, как пытался несколько месяцев назад. Привязать к батарее. Кормить крекерами, когда начнешь особенно громко ныть.

От этой картинки сердце почему-то ускоряется. Что со мной не так?

– Только попробуй. Я с удовольствием снова тебя пырну.

Твердая линия его губ не дрогнула.

– Они будут здесь с минуты на минуту. Ты и сама знаешь, что другого разумного варианта нет.

В голове ревут предупреждающие сирены, пока я обдумываю его слова. Это лучше, чем всю оставшуюся жизнь бегать. Куда бы я ни отправилась, Выводок или Старейшины смогут меня найти. А когда вдалеке трещат ветки, становится ясно: времени почти не осталось.

Но сильнее всего меня цепляет странность его поведения. Всю ночь он проявляет непривычную заботу о моем благополучии. Проверил меня в Харкере. Не хотел, чтобы я вывалилась из окна. Позволил себя схватить и бросить в волшебную лагуну. Убил охотников, чтобы спасти мне жизнь. Все это слишком альтруистично.

Он что-то скрывает.

– Ладно, – вздыхаю я.

Его лицо расслабляется.

– Хорошо.

– Но Пенни идет со мной. Я не оставлю ее в Харкере без меня.

– Ладно.

– И Хаунд. Моя собака.

Дикон морщится.

– Нет.

Я смотрю на него, пока у него не дергается бровь.

– Блядь. Ладно.

– И еще…

– Что, пони тоже хочешь?

– Ты расскажешь, что получаешь от этого сам.

– Что получаю?

Я киваю, теперь еще сильнее уверенная в своем вопросе. Дикон не из тех, кто повторяет вопросы. Это признак нервозности: Кто, я? Он тянет время.

– Может, ты и не можешь меня убить, но у тебя нет причин так отчаянно пытаться сохранить мне жизнь. Ты ясно дал понять, что больше не переживаешь за Рида и что моя помощь тебе не нужна, даже если бы переживал. И все же ты преподносишь мне защиту на серебряном блюдечке. Скажи почему – правду, – или я беру билет в один конец куда-нибудь подальше и испытываю удачу в бегах.

Дикон поднимает глаза на темные ветви над нами, и я замечаю, что голубизна его глаз точно такого же оттенка, как бледный рассвет, начинающий пробиваться в небе. Когда он снова смотрит на меня, взгляд полон решимости. Он только что что-то для себя решил, и почему-то от этого по покрытому шрамом позвоночнику пробегает дрожь.

– Каспар держит в плену дорогого мне человека.

– Кого-то… кроме Рида?

Дикон кивает, и разрозненные кусочки складываются воедино. Я уже давно поняла: Дикон боится от Финна и Верховного Тана чего-то, что не связано с их армией демонов Выводка.

– Поэтому ты не мог позволить ему или Финну узнать, что действуешь против них, пытаясь спасти Рида. Не потому, что Каспар отомстил бы тебе или твоему клубу, а потому, что мог навредить этому человеку.

– Да.

В глазах Дикона появляется боль, которой я никогда прежде не видела. Глубина, которой раньше не замечала.

– Он держит ее, чтобы… держать меня на поводке.

Ее.

– Но твоя удобная маленькая способность…

Я вспоминаю, как озарилось его лицо, когда он спросил, откуда я знала, что он приехал к разрушенному «Синеплексу». Как после этого он больше не пытался держать меня взаперти.

– Ты хочешь, чтобы я… нашла ее для тебя?

– Какая ты у нас маленькая суперсыщица.

Но в голосе почти нет юмора.

– Дикон, это так не работает. Я могу почувствовать знакомого демона, если он где-то рядом, но если я никогда не встречала эту женщину, если понятия не имею, где она может быть…

– Со временем получится, – говорит Дикон. – Я покажу тебе ее фотографии. Расскажу о ней. Чем дольше сирабракс остается внутри тебя, тем сильнее становится эта способность. Скоро она начнет проявляться в твоих снах, если будешь достаточно много о ней думать. По крайней мере, так мне говорил Баз.

Он спрашивал о моих снах. Тогда, в «Лихорадочном сне».

– И насколько сложно будет сохранить тебе жизнь до тех пор?

Мы оба поворачиваемся на звук топота, несущегося через лес. Охотники. Идут за нами.

– Ну что ж, – вздыхает Дикон. – Люблю сложные задачи.

– Говоришь прямо как я.

Он кривится.

– Не будь мерзкой.

И мы снова срываемся с места, мчимся через чащу к кампусу Харкера, пока охотники несутся к уже опустевшей лагуне.

Когда мы добираемся до портала под ротондой, запыхавшиеся и задыхающиеся, я говорю:

– Спасибо, что сказал правду.

Дикон мог солгать о том, зачем хочет, чтобы я осталась с ним. Почему ему выгодно сохранить мне жизнь. Для человека с таким количеством секретов он оказался на удивление уязвим, признавшись, чем именно Каспар держит его на крючке. И хотя меня гложет любопытство – кто может быть настолько важен для него, – как и осознание, что вскоре я, возможно, смогу увидеть во сне Рида и место, где он находится, сейчас я испытываю лишь странную благодарность. Не за то, что меня используют – этого я как раз ожидала, – а за то, что он не стал вешать мне лапшу на уши. И за то, что теперь мне есть куда пойти.

Глава 23

Мотоцикл Дикона ждет нас у Виндзора вместе с восходящим солнцем. Утро окрашивает гранатовым светом горы, отделяющие Геспериды от высоток Северного города. Но сам город укрыт одеялом кораллово-розовых облаков и снегопадом, а ветер мягко вплетает снежинки в мои все еще влажные волосы.

С заднего сиденья мотоцикла я звоню Фионе, которая уже обо всем знает: Старейшины только что вызвали ее, чтобы посоветоваться, как лучше меня выследить. Я не говорю, куда направляюсь, чтобы она не оказалась перед ними в положении, когда придется что-то скрывать, но даю понять, что не вернусь в Харкер, пока не избавлюсь от сирабракса. Даже тогда не знаю, позволят ли Старейшины вернуться эону и убийце, но пусть с этой проблемой разбирается будущая Вив.

Следующей звоню Софии. Она отвечает шепотом:

– Не возвращайся в Харкер.

– Быстро же они.

– Уже разослали письмо по всей школе. Ты проходишь как подозреваемая в гибели четырех охотников Цитадели. Дай угадаю, это постарался твой кровожадный демонический деверь?

Рядом с ней кто-то стонет и просит поговорить по телефону в другой комнате.

– Надеюсь, это не Лэндон.

При упоминании нашего похитителя Дикон поворачивает голову, но я толкаю его в крепкое плечо, заставляя снова смотреть на дорогу.

– Ты издеваешься? Фиона рассказала, что Старейшины послали его за тобой. Для меня он умер, Вив. – София ругается. – Не могу поверить, что он… Мне так жаль.

– Не извиняйся, Соф. Никто из нас не знал.

Она спрашивает, куда я направляюсь, и я отвечаю, что в «Лихорадочный сон», а остальные подробности расскажу позже. Прошу как можно скорее собрать вещи Пенни и Хаунда и привезти их туда.

Пока Дикон мчит нас к своему клубу, теплые лучи рассвета пробиваются между зданиями, отражаются в окнах и окрашивают город в цвет шипящей мимозы. Он останавливается на красный свет, и я замечаю мужчину, выходящего из дома на раннюю пробежку. Город постепенно просыпается, в воздухе пахнет свежей выпечкой и цветочным паром из соседней прачечной. Я смотрю на часы. «Шаттербаг» как раз открывается.

– Мне нужно кое-куда заскочить.

– Я тебе что, личный шофер?

– Это важно.

Когда загорается зеленый, я направляю Дикона в объезд фонарного столба и велю ехать на восток, в Вавилон.

Мы паркуемся возле моего любимого фотомагазина и слезаем с мотоцикла, но нас тут же останавливает девочка. У нее длинные передние зубы, которым явно понадобятся брекеты, и такая жажда жизни, какая бывает только у одиннадцатилетних. Бирюзовая форма сияет в утреннем солнце, пока она толкает по улице тележку с коробками печенья.

Девочка широко улыбается нам с Диконом.

– Не хотите купить коробочку печенья? Все вырученные деньги пойдут на помощь детской больнице Астеры.

Дикон разглядывает сладости.

– Возьму пять коробок с кокосом.

– С вас тридцать долларов.

– Двадцать, или сделки не будет.

Девочка задумчиво хмурится.

– Двадцать пять.

Я стою, застыв как столб, пока Дикон в украденной форме охотника Цитадели, с до сих пор окровавленными руками, протягивает девочке пачку денег, словно наркоторговец, и забирает пять коробок печенья одной огромной ладонью.

– Большое вам спасибо, мистер!

Она сияет от радости и катит тележку дальше.

Я ошарашенно смотрю, как Дикон вскрывает коробку, достает печенье и отправляет его в рот, после чего выбрасывает все остальные коробки в ближайшую мусорку и направляется к магазину.

А я так и стою на месте.

– Ты идешь или как? – спрашивает он с набитым печеньем ртом.

Дикон Грейвхарт: массовый убийца, криминальный авторитет и любитель благотворительного печенья.

– Я тебя совершенно не понимаю, – признаюсь я, направляясь ко входу.

– Демонам нельзя любить печенье?

– Ты выбросил остальные четыре коробки в мусорку.

– А бездомным Астеры нельзя любить печенье?

– Тебе плевать на бездомных!

Дикон выглядит искренне озадаченным.

– Кто тебе такое сказал?

– Забудь, – раздраженно вздыхаю я.

Когда мы заходим внутрь, звенит маленький колокольчик. Нос наполняют запахи старой кожи, бумажной пыли и химикатов для проявки пленки. Я так громко выдыхаю, что Дикон смотрит на меня, словно это я здесь ненормальная.

У стойки я звоню в колокольчик, и меня встречает Хью, пожилой гном, владелец «Шаттербага». Гномы винят массовую культуру производителей садовых украшений в том, что их принято представлять в остроконечных колпаках и с белыми бородами, как у Санта-Клауса. Но они, как и смертные, бывают самых разных форм и размеров и осваивают всевозможные ремесла.

Поэтому, хотя среди садовых гномов встречаются умельцы, способные строить невероятные домики на могучих дубах, большинство работают инженерами, поварами или почтальонами, как в Харкере. Они любят возиться со всевозможными механизмами, приспособлениями и изобретениями, в том числе фотоаппаратами. Сам Хью чинил мою полуформатную камеру не меньше дюжины раз, и мне никогда не приходится врать ему, когда черная дрянь, забившая затвор, оказывается кровью призрака.

– Пленка готова, – сообщает он с улыбкой.

Он такой низенький, что его пупок едва достает до столешницы.

– На второй катушке попались интересные кадры. Экспериментируешь с абстракцией?

Это пленка Рида. Я в очередной раз радуюсь, что между нами с Хью нет секретов.

– Вообще-то, она не моя. Что ты там увидел?

Хью пожимает маленькими плечами.

– По мне, так какая-то размытая бессмыслица, но кто я такой, чтобы судить об искусстве?

На выходе Дикон спрашивает:

– Зачем мы сюда заезжали?

– Помнишь, несколько недель назад я говорила, что Рид оставил мне подарок? Это был фотоаппарат с полностью отснятой пленкой. Я только что забрала ее из проявки, так что теперь смогу посмотреть снимки. Может, там найдется подсказка, где он находится.

– Ты ведь никогда не отступишься, да?

Я снова забираюсь на его мотоцикл.

– Не-а.

– Может, мой брат и правда оставил тебе подсказку, пока прятался в школе.

Дикон оглядывается на приближающиеся машины, выжидая момент, чтобы влиться в поток. Его лицо оказывается опасно близко к моему, и я слегка отодвигаюсь.

– А может, тот садовник со шрамами оказался лживой сукой, и там куча фотографий изуродованного тела Рида. Прощальный подарок от Финна.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, он находит просвет между машинами и резко выезжает на дорогу.

С этой чудесной мыслью, засевшей в голове, я решаю посмотреть фотографии, когда останусь одна. Если Дикон прав и в фотоаппарате действительно есть доказательство того, что я больше никогда не увижу Рида, я не смогу пережить это на глазах у Дикона.

Мы проносимся еще несколько кварталов до моей квартиры. Эллиот написал, что привезет Пенни и Хаунда в «Лихорадочный сон», а я ответила, что заеду домой за несколькими сумками вещей. За последние месяцы мне не раз кое-что требовалось из квартиры, но мы все сходились во мнении, что возвращаться туда слишком опасно. Сегодня, с телохранителем размером с Дикона, у меня, возможно, единственный шанс.

Мы молча поднимаемся по лестнице. Похоже, Финн перестал караулить здание, когда понял, что мы его покинули, но это не значит, что нам не следует поторопиться.

Когда я впускаю Дикона в квартиру, внутри стоит ледяной холод, а все наши растения умирают.

– А зачем вообще мой брат подарил тебе фотоаппарат? – спрашивает Дикон, закрывая за собой дверь.

– Я люблю фотографировать.

– Правда?

Дикон проводит пальцем по верху кухонных шкафов, которые находятся почти на уровне его глаз.

– Что именно?

– В основном людей.

Я перебираю почту: неоплаченные счета и каталоги художественных принадлежностей. Выбрасываю все в мусорку и направляюсь в спальню.

– Каких людей?

– Не знаю. Людей, которые… ведут себя по-человечески.

– Это еще что значит?

Я резко оборачиваюсь на пороге комнаты и едва не врезаюсь лбом ему в грудь.

– Это что, программа «60 минут»?

Дикон примирительно поднимает руки.

– Господи, какая муха тебя укусила?

Я игнорирую его, хватаю одну из старых дорожных сумок Пенни, с которыми она ездила в летний лагерь, и начинаю запихивать туда все, что могу. Когда я уже по локоть зарылась в ящик с нижним бельем, Дикон прислоняется к комоду и принимается наблюдать.

– Знаешь, ты мог остаться внизу, – говорю я.

Он подцепляет большим и указательным пальцами кружевные трусики и начинает теребить ткань.

– И рисковать, что Финн похитит тебя, прежде чем ты успеешь набрать побольше трусиков? Ни за что.

Я захлопываю ящик, едва не прищемив ему пальцы.

– А может, я просто не мог упустить возможность посмотреть на жалкую конуру маленькой охотницы.

– Эй! – огрызаюсь я. – Мы с Пенни любим эту квартиру.

– И что за одержимость этой белобрысой смертной? У тебя и у моего волка.

Мне не нравится его тон.

– Она любящая, сострадательная, общительная, добрая, совершенно не умеет врать и искренне верит, что мир – хорошее место.

Она все то, чем я не являюсь.

– И твоему волку она не достанется.

– Я ему то же самое сказал, – отвечает Дикон, плюхаясь на мою кровать. – Что оборотню делать со смертной девчонкой, кроме как разорвать ее на куски?

Когда я резко поворачиваюсь к нему, сверкая глазами от ярости, он даже съеживается.

– Да уж, сегодня ты особенно не в духе.

– Прости, что не прыгаю от счастья, когда меня выгоняют из очередного дома, чтобы поселить с беловолосым неандертальцем. И что мы будем делать, если твой дядя узнает, что ты прячешь от него его эона?

У Дикона дергается челюсть.

– Хочешь честный ответ?

– Да, – вздыхаю я, складывая футболки в сумку на полу спальни.

– Надеюсь, к тому времени я уже получу от нашей сделки все, что мне нужно.

– А потом что? Ты же говорил, что не хочешь апокалипсиса.

Он расправляет ладонь на моем покрывале. Длинные пальцы широко расставлены.

– Не хочу.

Я выпрямляюсь, сидя на пятках, и постепенно начинаю понимать. Он не собирается меня сдавать. Он собирается…

– Ты убьешь его. Когда он больше не сможет шантажировать тебя этой женщиной.

– И Финна, наверное, тоже.

– А кто тогда станет Верховным Таном?

– Какой-нибудь давно потерянный племянник вылезет из ниоткуда. Они всегда находятся.

Как головы у гидры, о которых он говорил. Я киваю самой себе и хватаю несколько пар кроссовок.

– Покажи мне свои фотографии.

Я поднимаю голову. Во взгляде Дикона такая напряженная сосредоточенность, что мне становится не по себе. Но почему-то отказать ему кажется равносильным проигрышу в какой-то странной игре: кто первым струсит перед близостью.

– Они вон там, – с напускной небрежностью отвечаю я, указывая за дверь, на стену над диваном. – Смотри сколько хочешь.

Пока Дикон изучает мою скромную галерею, я закидываю в сумку несколько пар спортивных штанов и свитеров для себя, а для Пен – комбинезоны и платья в цветочек.

– Теперь я понимаю, что ты имела в виду, – произносит Дикон с порога спальни.

Его голос снова становится низким.

– Когда говорила о людях, которые ведут себя по-человечески.

– Ага.

Это все, что я могу выдавить. Игры с близостью не для слабонервных.

– Тебе нравится один ракурс. Через окно.

Мне не нравится, как он это произносит. Словно знает меня. Словно видел, как я прячусь за объективом камеры, ем в одиночестве в темноте или сижу в ванне, пока вода не остынет, просто чтобы почувствовать холод на коже.

Но это правда. Я люблю заглядывать в чужие жизни. Не в духе Джо Голдберга, конечно, а ловить те маленькие мгновения, когда тебе удается мельком заглянуть в душу человека: отец моет посуду после ужина, пока дети играют. Пожилая пара сидит в свете только что включенного фильма. Женщина усердно собирает комод. И гордость на ее лице, когда работа закончена, пусть даже большие пальцы сбиты в кровь.

– Приятно видеть людей, которые не изображают человечность, а действительно живут.

– Ты ведь часто так делаешь, да? Изображаешь человечность.

Я понимаю, к чему он клонит, и совершенно не хочу продолжать этот разговор. Поэтому ничего не отвечаю, лишь запихиваю в сумку горсть колготок и шарфов.

– Хотя ты даже не человек, – продолжает он, все еще возвышаясь у меня за спиной.

Я наконец вскидываю на него глаза.

– Я человек.

– Нет, Вив.

Его лицо серьезно.

– Ты нечто большее.

Когда мы выходим из квартиры и направляемся в «Лихорадочный сон», таща набитую до отказа дорожную сумку, я могу думать только о двух вещах. Во-первых, сегодня Дикон впервые назвал меня Вив. А во-вторых, за все время, что мы с Ридом говорили о моей фотографии, он ни разу не попросил показать ему мои снимки.

Глава 24

К хорошему или к плохому, я уже начинаю привыкать появляться в «Лихорадочном сне» в нерабочие часы. Сегодня воскресенье, еще даже полдень не наступил. Я ожидаю увидеть барменов и уборщиков, которые неторопливо готовят клуб к предстоящей неделе, но внутри обнаруживаю картину, не слишком отличающуюся от наших с друзьями посиделок в общей гостиной Элкфора.

Из колонок доносится акустический кавер на какую-то рок-н-ролльную песню. Баз, Уорд и две танцовщицы, одну из которых я узнаю с той ночи, когда впервые пришла сюда за помощью, сидят в мягкой лаунж-зоне и играют в карты. Пенни и Эллиот устроились неподалеку, достают бутылки воды из одного из холодильников за массивной барной стойкой, высеченной из камня.

Двери крепости под названием «Лихорадочный сон» еще даже не успевают закрыться, когда Хаунд чует мой запах и со всего размаху врезается мне прямо в колени.

– Хороший мальчик, – кряхчу я, сгибаясь пополам.

Дикон успевает подхватить дорожную сумку, соскальзывающую с моего плеча, за секунду до того, как она рухнет на пол.

– Думала, мне придется с тобой повоевать из-за Хаунда, – признаюсь я Дикону, почесывая пса за ушами, пока язык не вываливается у него из пасти.

– Я настояла, что Хаунд обязательно должен быть с нами, – сообщает Пенни от барной стойки. – Еще до того, как узнала, что ты уже сделала то же самое.

Пенни на чем-то настояла?

Уорд смотрит на меня с выражением, которое ясно говорит: Я удивился не меньше твоего. Но в его глазах мелькает что-то похожее на гордость.

Хаунд осыпает меня слюнявыми поцелуями, а я вдыхаю его запах, чувствую тепло и изо всех сил стараюсь не расплакаться. Иногда мы, охотники, видим столько зла, столько смертей, что все это постепенно начинает казаться нормой. Но отец не допускал, чтобы мы привыкали к ужасам и переставали их бояться. Он говорил, что только так мы можем сохранить в себе человечность. Именно это отличает нас от них. Просто иногда я ничего не могу с собой поделать: ужас начинает пугать меня лишь тогда, когда я оказываюсь в безопасности и наконец могу выдохнуть.

К моему удивлению, после нескольких основательных облизываний Хаунд бросает меня и принимается тереться о колени Дикона. Я поднимаю глаза на неуязвимого демона, все еще сидя на корточках, и наблюдаю, как он гладит Хаунда по голове с той же неловкостью, с какой человек, совершенно не разбирающийся в младенцах, общался бы с новорожденным ребенком друга.

– Ты не любишь собак?

Дикон хмурится.

– Свою собаку я любил.

– У тебя была собака?

– Была. Несколько жизней назад.

– Ну, – вздыхаю я, наблюдая, как Хаунд настойчиво прижимается мордой к Дикону, пока тот наконец не сдается и не принимается щедро его наглаживать, – зато моя собака тебя любит.

– Вы в порядке? – спрашивает Эллиот.

– Просто замечательно, – тянет Дикон, указывая на свою форму охотника Цитадели.

Я пытаюсь ответить Эллиоту всерьез. С вечеринки в честь Дня святого Валентина я успела напиться, пережить очередное разбитое сердце, попасть в плен, раздеться догола, утонуть и едва избежать казни. А теперь я в бегах и собираюсь жить в логове демона.

– Странный выдался денек, – признаюсь я. – Но да, мы в порядке.

Я забыла упомянуть нашу остановку в «Шаттербаге». Фотографии Рида буквально прожигают дыру в моем заднем кармане. Мне необходимо их посмотреть. И я до ужаса этого боюсь. Но прежде чем успеваю извиниться и уйти, чтобы наконец решиться на неизбежное, Пенни заключает меня в теплые объятия. Перед глазами остаются лишь светлые волны ее волос, а нос наполняют запахи гардении и акриловой краски.

– Как думаешь, сколько нам придется здесь пробыть? – спрашивает она, отпуская меня.

Я неуверенно выдыхаю. Мой взгляд почему-то находит именно Дикона.

– Пока каждый из нас не получит то, что ищет.

Я почти забыла, зачем Дикон вообще предложил мне здесь остаться. Он хочет, чтобы сирабракс внутри меня набрал силу и я смогла разыскать того, кого Каспар использует, чтобы держать его на поводке. Я стараюсь не думать, что произойдет, если Питер найдет способ извлечь заклинание из моей спины раньше, чем я стану полезна Дикону. И не понимаю, почему эта мысль вызывает у меня чувство вины.

– Мне это не нравится, Кернунн, – говорит Баз, поднимаясь с дивана.

Его фиолетовые вороньи глаза перебегают с Дикона на меня, затем на Эллиота, сидящего у бара с мечом за спиной. Длинноногая акробатка со смуглой кожей и высокими скулами поднимает на База взгляд, а затем с беспокойством смотрит на Дикона.

Кернунн. Русалки тоже его так называли. Мысленно делаю пометку спросить Питера, что это значит.

– Серьезно? – спрашивает Уорд, не вставая с дивана и держа в руках карты. – А по-моему, будет весело. Лютик может спать у меня в комнате, если захочет.

– Не хочу, – торопливо отвечает Пенни сначала мне, а затем Дикону. – Я бы не хотела. Если можно.

– У девушек будут отдельные комнаты, – говорит Дикон. – Разумеется.

Затем он поворачивается к Базу, который по-прежнему выглядит настороженным.

– Ты мне доверяешь?

Баз коротко кивает. Непоколебимо. Словно этот вопрос даже не подлежит обсуждению.

– Пенелопа и Вивьен будут здесь в безопасности. И мы тоже, как и всегда. Никто не причинит вреда тем, кто находится в стенах моей крепости.

После этого Дикон направляется к винтовой лестнице в глубине клуба, все еще неся мою сумку на плече. Хаунд послушно семенит следом. Мы с Пенни переглядываемся и молча идем за ними.

Я заметила, что Дикон время от времени переходит на старомодную манеру речи. Когда он расслаблен, разговаривает как все. Но стоит ему разозлиться, и клуб превращается в его крепость – средневековый замок или укрепленную цитадель. От обычного «Здорово» и «Как дела, детка?» он переходит к «Ты видела, что бывает с теми, кто проявляет ко мне неуважение». У меня такое чувство, будто я веду учет – составляю постоянно пополняющийся список его привычек и уловок, которые пригодятся в тот день, когда мне наконец придется его победить. От этой мысли в животе неприятно скручивает, но я отмахиваюсь от ощущения, как только мы достигаем верха лестницы.

– Здесь жилые помещения, – объясняет Дикон, проводя нас по балкону, на котором я видела его несколько недель назад.

Оказывается, это вовсе не балкон, а открытая галерея, откуда весь «Лихорадочный сон» виден как на ладони. Она огибает зал и заканчивается запертой стальной дверью. Я готовлюсь увидеть что-нибудь в духе Поместья: секс, насилие, разврат…

Но мы попадаем в уютный коридор с отделкой из известняка и книжными шкафами из светлого дерева. Каменная ваза с небрежно собранной зеленью, минималистичные картины на стенах. Помню, кабинет Дикона напоминал пещеру на древнегреческом острове, которую обставили мебелью из Jenni Kayne Home. Здесь все выдержано в том же стиле: под ногами дорожка из морской травы, в углу оливковое дерево в горшке. Вдоль стены, выходящей на улицу, тянутся окна с панорамным видом на Полугород во всем его урбанистическом великолепии.

– Комнаты Уорда и База этажом выше. Танцовщицы и остальной персонал живут в той стороне.

Дикон указывает на другой коридор, но ведет нас мимо.

– Кухня, гостиная и спортзал находятся на верхнем этаже. Моя комната тоже. Бассейн на крыше. Пенелопа, ты можешь расположиться здесь.

– Большое спасибо, – застенчиво улыбается она. – И вообще-то… все зовут меня Пенни.

– Даже не пытайся, – бормочу я ей.

Она понимающе кивает и скрывается в комнате, которую предложил Дикон. Я узнаю ту самую гостевую спальню, где проснулась несколько месяцев назад. После нашей драки и моего прыжка в окно здесь уже все восстановили.

– Дай угадаю. Мне досталась кладовка?

Дикон игнорирует меня, хотя я замечаю, как изгибается уголок его рта. Мы поднимаемся по другой лестнице – из более гладкого, светлого камня, покрытой такой же фактурной дорожкой из морской травы, – и оказываемся на самом верхнем этаже. Потолки здесь неправдоподобно высокие, а огромные окна занимают целую стену. Но если некоторые дорогие пентхаусы Астеры напоминают стеклянные коробки, в которых становится тесно и неуютно от головокружительной высоты, то жилище Дикона все равно кажется… домашним. По обе стороны от ослепительного вида ниспадают пышные кремовые шторы. В залитой светом гостиной пылает камин, а две девушки-девиантки – наверняка акробатки или танцовщицы – готовят на кухне что-то, что так божественно пахнет.

Дикон ведет нас по последнему коридору, минуя две массивные каменные двери с необычными резными ручками, и наконец останавливается.

– Вот твоя комната.

– А что там? – спрашиваю я, указывая на тяжелые двери дальше по коридору.

– Ничего особо интересного.

Я приподнимаю бровь. Дикон, может, и позволил нам с Пенни здесь остаться, но он по-прежнему демон и преступник. Если за этими дверями происходит что-то, чему нужно положить конец, я не смогу спокойно спать в соседней комнате.

– Я от природы любопытная и неплохо справляюсь с замками. Можешь рассказать сам, а можешь дождаться, пока я взломаю дверь, когда ты уснешь.

Я внутренне собираюсь, готовясь к его гневу, но Дикон удивляет меня простым смешком.

– Ты вообще когда-нибудь это выключаешь?

– Не-а. Особенно когда на кону человеческие жизни.

Дикон снова поворачивается к внушительным дверям.

– Я про твои колкости.

Я почти говорю ему, что он единственный человек в моей жизни, который считает меня язвительной. Холодная, тихая, жутковатая, угрюмая, черная кошка, вечно опаздывающая, хронически непунктуальная – вот к каким характеристикам я привыкла. А вот язвительность и дерзость обычно не про меня. Я уже собираюсь указать ему на это, но легко представляю ответ: рядом с ним во мне просыпается что-то другое. Что-то задиристое, бунтарское и игривое. Мне совершенно не хочется вести такой разговор. Мне и без того не нравится, насколько хорошо я изучила его коварный мозг.

Когда он распахивает двустворчатые двери, я понимаю, что они вообще не были заперты, и щеки заливает жар стыда. Пожалуй, я слегка погорячилась.

– Ну давай, борец с преступностью, – мурлычет Дикон за моей спиной.

Ладно, я очень погорячилась.

За дверями находится кинозал.

Пять рядов глубоких мягких кресел, обитых синим бархатом, каждое достаточно широкое, чтобы вместить двоих. Экран, очаровательный винтажный аппарат для попкорна и арочный проход, ведущий в настоящую библиотеку фильмов. DVD, старые видеокассеты VHS, катушки с пожелтевшей пленкой, которые выглядят такими же древними, как моя полуформатная камера. Я захожу внутрь и перебираю название за названием, пока не замечаю катушку с запиской, нацарапанной прямо на ней. «В этот раз ты победил, Д. Птицы страшнее саранчи. – Хитч». Глаза у меня едва не вылезают из орбит.

Я возвращаюсь в зал словно в тумане и опускаюсь в одно из бархатных кресел, с трудом сдерживая стон от невероятной мягкости.

– Ты… киноман?

– Мне нравятся фильмы.

Дикон почесывает челюсть.

– Ну, еще мы устраиваем здесь оргии.

Никогда в жизни я не вскакивала с кресла так быстро. Хорошо, что я все еще в украденной форме охотника, потому что теперь эту одежду придется сжечь. Когда поворачиваюсь к нему, в бледных глазах пляшет дьявольское веселье.

– А какой у тебя любимый? – спрашиваю я, немного придя в себя.

– Наверное, МЖЖМ, но вообще я готов попробовать что угодно хотя бы раз…

– Фильм, Дикон. Какой твой любимый фильм?

Он пожимает плечами, проводя широкой ладонью по тесноватой куртке охотника.

– Мне многое нравится.

– Неужели не можешь посоветовать хотя бы один? Я ведь неизвестно сколько здесь просижу взаперти.

– Я не собираюсь изображать из себя какого-нибудь киношного сноба из Южного города, который носит шапочку, очки с простыми стеклами и вещает, какие фильмы следует считать искусством.

Я подавляю смешок, представив эту картину. Ко мне подкатывало слишком много таких псевдоинтеллектуалов с богатыми родителями, которые переехали в Вавилон, чтобы пожить как настоящие астерцы и с важным видом рассуждать о самых занудных фильмах…

И тут осознание обрушивается на меня, словно удар молота: Дикон только что меня рассмешил.

– Клянусь, не стану обвинять тебя в том, что ты снисходительно объясняешь мне кино, – говорю я, пытаясь оправиться от потрясения. – Давай, посоветуй что-нибудь из своего изысканного артхауса.

– «La Douleur Exquise» довольно хорош. Правда, сердце тебе вырвет.

– Учту.

В этом помещении продумана каждая мелочь: мерцающие огоньки, золотые кисти на шторах, постеры в рамках вдоль стен. Мне уже даже плевать, если он занимался сексом в каждом кресле. Здесь волшебно.

И я сама не понимаю, почему именно сейчас мне приходит в голову этот вопрос, но все-таки спрашиваю:

– Из-за нас у тебя будет намного больше проблем?

– Ну, Старейшины сюда и так не суются.

– Из-за той крови, о которой ты не хочешь мне рассказывать. Теперь понятно, почему ты так возмущался, когда я попросила у тебя пробирку для заклинания, чтобы найти Рида.