Текст книги "Проклятый город (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

Глава 44

– Не двигайтесь, профессор, – бормочет медсестра, водя тонкими пальцами над ушибленной щекой Фионы. Багровое пятно бледнеет, приобретая болезненный желтоватый оттенок. За считаные секунды синяк заживает настолько, насколько обычно заживал бы за неделю. Неудивительно, что Харкер нанимает в лазарет исключительно пикси.

– Со мной все хорошо, – говорит Фиона, быстро печатая что-то в телефоне. – Правда. Идите помогите раненым студентам.

– С Норой все в порядке? – спрашивает Питер, сидящий напротив нее в переполненной палате.

Фиона отправляет очередное письмо и вздыхает, массируя виски, но тут же морщится. Вся боковая часть головы покрыта синяками.

– Да. Она дома и ни о чем не подозревает.

Тиски, сдавливающие мои легкие, немного ослабевают.

– Вам всем нужно связаться с родителями. Я досрочно закрываю Харкер на летние каникулы.

Ну конечно.

Старейшины наверняка знают, что кто-то на территории кампуса снова впустил обращенного колдуна. В защитных чарах школы всегда существовала лазейка для ведьм и колдунов. И после Дрисколла ею воспользовались уже во второй раз… Могу только представить, какие неприятности теперь ждут Фиону.

– Просто не могу поверить, – бормочет София, обхватив колени руками. Она сидит на застеленной бумагой кушетке рядом с Эллиотом, пока пикси залечивают глубокую рану на его ноге. Бумага тихо шуршит, когда София раскачивается взад-вперед. – Рид. Твой Рид. Наш Рид.

Я молчу, устроившись у окна. Солнце прячется за безупречными облаками, словно сошедшими с картины эпохи Возрождения, и золотит их края.

– Нужно отправиться за ним, – говорит Эллиот, неизменный воин. – И надрать ему гребаную задницу.

Пикси, перевязывающая его ногу, хмурится.

Когда-то мне казалось, что мы с друзьями похожи на небо. Облака, звезды и солнце. Теперь я думаю, что вчетвером мы составляем одного идеально уравновешенного охотника. Эллиот – сила. София – храбрость. Питер – доброта. А я – дурное, жестокое начало. Давлю жуков. Обожаю убивать. Влюбляюсь в демонов-убийц.

– Ничего подобного вы не сделаете.

Фиона встает, отстраняя пикси, которая все еще пытается залечить ее разбитую губу.

– Я сейчас же отправлюсь к Старейшинам. Расскажу им о Риде и о том, что Каспар собирается сделать с Адой завтра ночью. Вы четверо уже сделали достаточно.

София поднимается с кушетки Эллиота.

– Но, профессор Лизетт…

– Пожалуйста, София.

Фиона сдвигает очки в роговой оправе на макушку и с болью во взгляде поворачивается ко мне.

– Они спросят, знаю ли я, где ты находишься.

– К тому времени меня здесь уже не будет.

– Ты не можешь бегать вечно.

– Завтра мы либо остановим их, либо нет, – отвечаю я. – После этого уже вряд ли что-то будет иметь значение.

Фиона хмурится, и ее и без того мелкие черты лица болезненно искажаются.

– Все нормально, – говорю я ей. – Ты ни в чем не виновата.

Я уже начинаю мириться с реальностью. Я не могу оставаться в Харкере и больше не могу жить в «Лихорадочном сне». У меня не осталось вариантов, а кольцо так и не найдено. Либо Каспару удастся убить Аду в новолуние и девианты заполонят землю, либо Рид найдет кольцо, остановит его и спасет Аду, только чтобы затем уничтожить всех девиантов до единого.

К глазам подступают слезы.

– Хотела бы я знать, что он понял.

– Старейшины хотя бы сказали, как оно выглядит?

– Серебряное. С квадратным рубином посередине. Но кто знает, Вив. Этому кольцу пять тысяч лет.

Старше даже Дикона. Впечатляющее достижение.

– Спасибо. За все.

Фиона бросает на меня последний долгий, исполненный боли взгляд и торопливо выходит из палаты.

– Серебряное, с квадратным красным камнем, – задумчиво повторяет Эллиот, когда она уходит. – Соф, у тебя ведь есть что-то похожее?

София кивает, глядя куда-то вдаль.

– Да, только мое с блошиного рынка, где мы раньше напивались, а не из Месопотамии.

– Вы пили на блошином рынке? – удивляется Питер. – Разве они не открываются рано утром?

София пожимает плечами.

– В нашем городке особо нечем было заняться, кроме серфинга и выпивки.

– А серфингом занимался я, – сообщает Эллиот.

Питер смотрит на Соф с такой щемящей нежностью и пониманием, что у меня сжимается сердце. Наверное, он чувствует то же, что и я: чего бы я только не отдала, чтобы вернуться в прошлое и оказаться рядом с маленькой Софией.

– Думаете, он уже отправился искать кольцо? – спрашивает София.

– Скорее всего, – отвечает Питер. – Но куда?

– Может, в Египет, – предполагает Эллиот.

Питер смотрит на меня.

– Ты уверена, что она сказала «погребено в гробницах»?

Я киваю.

– Но Мер говорили, что лента освещает чердак. Чердаки находятся наверху здания, а что-то погребенное, гробница… Это подразумевает, что искать нужно внизу…

Он качает головой.

– Ничего не сходится.

Уверена, все повернулись ко мне, даже пикси, которая до сих пор возится с ногой Эллиота, но я уже снова смотрю в окно. В ветвях магнолии порхает малиновка.

– И сколько вообще Фиона сможет рассказать Старейшинам, не подставив саму себя? – спрашивает София. – Ведь именно она поручилась за Рида в начале учебного года…

Но я продолжаю смотреть на гнездо малиновки. Пытаюсь уловить запах свежей весенней травы вместо антисептика и крови охотников. Под кожу просочилось жестокое оцепенение. Я ничего не чувствую, пока друзья разглядывают меня. Ничего не чувствую, думая о лжи Рида.

Телефон в кармане вибрирует в четвертый раз. Я достаю его, ожидая увидеть на экране имя мамы. Наверное, опять что-нибудь насчет платьев.

Дикон Грейвхарт.

От этого имени в груди болезненно ухает сердце. Все четыре пропущенных вызова от него. Я сбрасываю очередной звонок на голосовую почту и снова убираю телефон.

– Вив? – тихо зовет Питер. – Что ты хочешь делать?

– Откуда ей знать? – спрашивает София. – Ее разум вот-вот окончательно сдаст, бывший собирается устроить массовое убийство, будущий отчим хочет прикончить ее бабушку, невестку поджарят Старейшины, Астера вот-вот превратится в адскую дыру…

Я поднимаюсь, не успев подумать.

Всего слишком много.

– Вив? – окликает Эллиот.

Теперь у меня почти нет причин избегать города. Финн, возможно, по-прежнему жаждет моей крови из мести, но ни ему, ни его отцу я больше не нужна. У них есть Ада. Приближается война. Между Верховным Таном и Старейшинами. Лимантрийцами и девиантами… Между Ридом и мной, если ему удастся уничтожить всех, кто успел стать мне…

Я не могу об этом думать. Только не сейчас.

– Я ненадолго поеду домой.

– Нельзя, – говорит Питер, вставая рядом со мной. – Там небезопасно.

– Мне нужно побыть одной.

– За тобой придут, – предупреждает София.

У меня болит все тело. Даже зубы.

– Тогда я их убью.

– Кого? – спрашивает Питер. – Старейшин? Рида? Финна? Каспара?

– Любого, кто попытается.

В нашей квартире в Вавилоне холодно, когда я открываю дверь. И без того жалкие остатки сил покидают меня, стоит заметить отцовскую клюшку для лакросса на стене спальни. Интересно, он бы сильно во мне разочаровался?

Я, словно труп, добираюсь до дивана и падаю лицом вниз. Задохнуться сейчас кажется благословением.

Предательство Рида тяжелым грузом лежит на сердце, а горячие слезы впитываются в дешевую полиэстеровую обивку под моим лицом. Я чувствую себя дурой. Дурой и сломанной. Что за ущербная охотница влюбляется в наследника Трона Баэля? Убийцу невинных? Демона Выводка, который хочет истребить целый вид?

А Дикон… Он ведь даже не пытался скрывать, кто он такой. Почему меня снова и снова тянет к порочным мужчинам? Неужели во мне самой есть что-то зловещее? Что-то, чего уже не исправить? Даже в тишине собственного дома мне страшно ответить на этот вопрос. Я хочу вернуться к заводским настройкам. Хочу, чтобы меня очистили до основания и создали заново.

Из мыслей меня вырывает град ударов в дверь.

Я глубже зарываюсь лицом в диван. Я знаю эти кулаки. Знаю это покалывание вдоль позвоночника.

Мое молчание незваного гостя не останавливает.

– Открывай, – гремит голос, в котором слышатся стук копыт, шелест рогов и бледная голубизна свежего горного снега.

Ярость впивается в меня зубами. Я не хочу иметь с ним ничего общего. Ровно как и с его братом.

– Пошел нахуй.

– Не хочу ломать тебе дверь после такого дня, – отвечает он, и я слышу, каких усилий ему стоит сдерживаться. – Но ты знаешь, что сломаю.

Ради Пенни, и только ради Пенни, которая не заслуживает вернуться домой, если ей вообще когда-нибудь удастся, и обнаружить выбитую входную дверь, я поднимаюсь с дивана и снимаю цепочку. Но не задерживаюсь, чтобы взглянуть на него.

Вместо этого прямиком возвращаюсь на диван, поджимаю под себя ноги и, словно обиженный ребенок, упрямо смотрю в окно. Инстинктивно хочется стереть слезы с лица, но я не могу заставить себя поднять гребаные руки. Новые слезы наполняют глаза и беззвучно, жалко скатываются по щекам.

Что бы Дикон ни увидел, когда посмотрел на меня, у него вырывается надломленный вздох.

– Ох, малышка.

– Не называй меня малышкой, – огрызаюсь я.

Дикон придвигает пуфик и садится напротив. Но на его лице нет насмешки. Нет флирта или злорадства. Он выглядит… разбитым. Как побитый пес. Словно вид меня – какой бы я сейчас ни была, скомканной, опустошенной, зареванной, с покрасневшим лицом – причинил ему что-то непоправимое. Его пальцы дергаются, будто он хочет ко мне прикоснуться. Но никто из нас не двигается.

Наверное, я смотрю на него с такой свирепой злостью, что он мягко произносит:

– Ну же. Ты ведь только-только начала смотреть на меня так, словно я не ем щенков на завтрак.

– А разве нет?

Уголок его губ приподнимается в едва заметной полуулыбке.

– Уже нет.

Долгие минуты мы сидим в подчеркнутом молчании. Через дорогу женщина поливает цветочные ящики с нежными белыми цветами. Машины сигналят, визжат тормоза.

– Он разрушил мою жизнь.

Слова повисают в воздухе, словно туман.

– Он лгал мне, использовал меня, подверг Пенни опасности. Из-за него эта штука оказалась у меня в спине… Я хочу его убить.

Когда я поднимаю взгляд, в глазах Дикона вижу лишь холодную, непримиримую ярость.

– В очередь.

– Нет, – резко бросаю я. – Не смей так делать.

Глаза Дикона округляются. Если бы я не была настолько зла, обязательно сфотографировала бы этот редкий момент, когда мне удалось лишить его дара речи.

– Как делать?

– Изображать защитника. Будто мы с тобой одна команда. Ты лгал мне не меньше, чем он.

– Как? – спрашивает он, раздувая ноздри. – В чем я тебе солгал?

– Ты никогда не говорил, что ты наследник гребаного Трона Баэля!

– Я уже много веков себя им не считаю.

– Поэтому Каспар держит Одетту в плену. Потому что он убил твоего отца. Он хочет помешать тебе прийти за ним. Ты старший сын убитого Верховного Тана. У тебя есть законное право на престол, и Каспар не хочет, чтобы ты им воспользовался против него.

Он открывает рот, но я продолжаю:

– Ты никогда не рассказывал мне, кем был Рид. Что он задумал.

– Я узнал о его планах только сегодня. Одновременно с тобой.

– Дикон, ты сказал, что мы друзья.

На последнем слове мой голос ломается, и я ненавижу себя за это. Еще сильнее ненавижу то, что Дикон выглядит так, словно я только что всадила ему один из кинжалов в селезенку.

– Ты сказал, что мы друзья, но позволял мне снова и снова рисковать жизнью ради человека, которого я совершенно не знала. Ты даже не рассказал, что Верховный Тан, изгнавший тебя в ад, был твоим собственным гребаным отцом. Я была такой слепой. Тебе нужно было лишь сохранить мне жизнь, чтобы я нашла для тебя Одетту. Тебе вообще хоть когда-нибудь было на меня не насрать?

– Вивьен…

Он выглядит раздавленным.

– Ты, твой брат, твой дядя, твой кузен, твой отец… Вся ваша семейка прогнила насквозь. Лжецы и убийцы… И ты ничем не лучше остальных.

Его губы сжимаются в жесткую линию.

– Давай не будем говорить того, чего на самом деле не думаем.

– А что, ты сделаешь мне больно, Дикон?

Я вскакиваю с дивана, сжав кулаки.

– Давай. Сделай мне больно.

Он продолжает сидеть, молча наблюдая за мной.

– Давай!

Я со всей охотничьей силы толкаю его в плечо, и он слетает с пуфика на пол.

– Полегче, тигрица, – предупреждает он, поднимаясь и отряхивая брюки. – Я не против немного побороться, но…

– Ты ведешь себя так, будто у тебя все прекрасно.

Я снова толкаю его. На этот раз он остается на месте, неподвижный, как гора.

– Будто тебе ни до чего нет дела.

Еще один толчок.

– Будто тебя ничто не мучает…

Слезы снова начинают жечь глаза. Я поднимаю на него взгляд, вижу смертельное спокойствие на лице и хочу закричать.

– Ты не спишь, Дикон. Тебя изгнали в ад, и теперь ты не спишь!

– Знаю, – выдыхает он. – Ты права.

Но этого недостаточно. Я обрушиваю кулаки на его грудь и руки, пока слезы льются по щекам. Я больше не хочу быть одна. Почему Дикон ничего не чувствует, а мне достается вся боль? Я молочу его удар за ударом. Размашистыми ударами, изо всех сил. Выплескиваю ярость, унижение, ненависть к себе. Я думала, мы с Ридом одинаковые. Я смотрела на чудовище, лжеца, предателя, который крал души и убивал людей, и видела в нем себя.

В какой-то момент я понимаю, что Дикон не сопротивляется. Этот высший хищник – Белый Олень, кошмар, преследующий сами кошмары, – просто… не собирается поднимать на меня руку.

А потом остаются только слезы. Кулаки больше не бьют.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь и судорожно всхлипываю, пытаясь вдохнуть. Мне плевать на собственное достоинство. Я рыдаю, пока не начинают болеть легкие. Не только из-за Рида, но и из-за всего, что потеряла. Отца, по которому так чертовски скучаю. Разрушенных отношений с мамой. Рассудка. Свободы. Всех людей, которых не могу защитить. Всех ужасов, которым еще предстоит случиться.

Дикон подводит нас к диван, и мы садимся рядом. Он нежно гладит меня по спине. Не помню, когда в последний раз позволяла себе чувствовать настолько сильно. К тому времени, когда я отрываю лицо от его груди и немного отодвигаюсь, я практически насквозь промокла от слез. И теперь мне немного неловко.

– Как ты вообще узнал, что я здесь?

Я вытираю лицо тыльными сторонами ладоней.

На измятой белой футболке Дикона остались мокрые пятна.

– Позвонил Софии, – отвечает он слегка охрипшим голосом.

И она все равно сказала ему, где я. София доверяет Дикону. Надо же.

– Она на тебя накричала?

– Еще как.

– Тебе понравилось?

Он задумчиво хмурится.

– Вроде того?

Я смеюсь. И это кажется настоящим чудом.

– Больной извращенец.

– Всегда.

Я делаю дрожащий вдох, но каким-то образом снова чувствую под ногами твердую землю.

– Ну и гребаный денек.

– Не то слово.

Прядь моих волос прилипла к мокрой щеке, и Дикон наклоняется, чтобы убрать ее. Мы оба слегка замираем от этого интимного жеста. Теперь, когда меня больше не захлестывает горе, все ощущается иначе.

– И какой у нас теперь план?

Я пытаюсь разобраться в происходящем. Рид знает, где находится кольцо, а я нет. Мне ни за что не найти его до завтра. Если Старейшины не доберутся до меня, то наверняка доберется что-нибудь из распахнутого Каспаром Разлома. Если Рид добьется своего, я сойду с ума из-за проклятия в спине, оказавшись в мире, где не осталось девиантов. Где нет Дикона.

– Никакого плана.

Я откидываюсь на спинку дивана и смотрю, как розовое, словно жевательная резинка, небо растворяется в мрачных фиолетовых оттенках.

– Старейшины разберутся с Ридом и Каспаром. Или позволят им перебить друг друга и всех нас заодно.

Каспар, который верит в превосходство девиантов, и Рид, мечтающий об их полном истреблении…

Я качаю головой.

– Фиона сказала мне больше не вмешиваться, и впервые в жизни я, кажется, должна ее послушать.

– Не похоже на ту Вив, которую я знаю.

– Ты не знаешь никакую Вив. Только Вивьен, верно?

– Ты, Вивьен, не умеешь сдаваться. Это я знаю точно. У тебя наверняка есть хоть какая-то идея, как остановить…

Он хмурится.

– Всех.

– Если бы я смогла найти Аду, то просто убила бы ее и себя, – предлагаю я.

Я не пытаюсь драматизировать.

– У Каспара не осталось бы сирабракса, который можно использовать, а Риду незачем было бы продолжать свой план, даже если он найдет кольцо. Заодно решила бы проблему Старейшин с эонами. Моя родословная оборвется вместе со мной.

Дикон мрачнеет. Словно я рассказала шутку, в которой он не нашел ничего смешного.

– Я серьезно.

– Не могу представить ничего более трагически бессмысленного, – почти выплевывает он, – чем потеря твоей жизни.

– Ну что ж.

Я вздыхаю.

– Тогда надеюсь, моя смерть хотя бы чего-нибудь будет стоить.

– Будем надеяться, до этого не дойдет.

Некоторое время мы сидим молча.

– Как он понял, где находится кольцо? – наконец спрашивает Дикон.

Я вспоминаю стоны Фионы, и спину обжигает добела раскаленная ярость. Я резко втягиваю воздух носом.

– Он вытянул из Фионы кое-что, чего она сама не понимает. Она сказала, что, по словам Старейшин, Каспийское кольцо погребено в гробницах. У Рида был такой вид, будто у него над головой загорелась лампочка.

Глаза Дикона вспыхивают, и мне хочется треснуть себя по челюсти отцовской клюшкой для лакросса.

– Почему все сегодня делают такое лицо?

– Она сказала «погребено»? – спрашивает он, придвигаясь ближе и закидывая широкую руку на спинку дивана.

– Да. А что?

– А Мер… Они сказали, что лента, то есть кольцо, освещает чердак.

– Да, – очень медленно произношу я.

– Помнишь, что я тебе рассказывал? До того как на его месте построили Виндзор, Харкер находился за порталом в монастыре. Все монахини были лимантрийками и охраняли Цитадель и Харкер с такой преданностью, с какой другие служат своим богам. А под тем монастырем…

Я резко втягиваю воздух.

– Катакомбы.

– Погребено, – подчеркивает Дикон.

Лента освещает чердак.

– Чердак…

Я думала, что это прозвище Виндзор придумали современные астерцы из-за пыльных реликвий и древних свитков. Но, очевидно, так его называли задолго до нашего времени.

– Под Виндзором находятся катакомбы. И кольцо погребено где-то внутри них.

Глава 45

Когда Дикон собирается встать, я упираюсь в него ногой.

– Ты куда?

Он прищуренно смотрит на меня.

– В Виндзор?..

– Мы не можем туда просто вломиться. После того как Верховный Тан проник туда в прошлом году, Виндзор охраняют лучше, чем Зону 51. И охотники Цитадели, и смертные. Рид не импульсивен.

Я выразительно смотрю на Дикона. В отличие от некоторых.

– Он дождется идеального момента для удара. Когда не останется места для ошибки.

– И когда это будет?

Меня охватывает новый ужас, когда я понимаю.

– Завтра… На гала-вечере соберется не меньше семисот человек. Гораздо больше, чем все охотники Цитадели и охранники вместе взятые смогут уследить.

– Мы не можем позволить Риду надеть это кольцо на тебя или Аду.

– Знаю. И даже если у него ничего не выйдет, если Каспар убьет одну из нас, Разлом откроется. Единственный способ спасти всех – самим найти кольцо и использовать его на мне и бабушке.

– А потом отдать мне, и я похороню его на дне океана. Никаких жертв не потребуется.

Он многозначительно смотрит на меня, словно я не знаю, чем обернется использование кольца, в которое заключен один сирабракс, не говоря уже о двух.

– Если у нас все получится, ни у кого не останется причин его использовать, – говорю я. – Хотя было бы неплохо одним движением руки прикончить Каспара и Финна…

Он обхватывает мою лодыжку широкой ладонью. Его пальцы смыкаются с большим, полностью охватывая ее. Он крепко держит меня.

– Господи, – выдыхаю я.

– Я не шучу, Вивьен.

Его взгляд непоколебим. Челюсть напряжена, острая, как лезвие ножа, словно им же и высеченная.

– Знаю. Я не…

Произнести это вслух кажется почти чересчур откровенным, но я вижу, что ему необходимо услышать эти слова от меня.

– Я не хочу умирать.

– Тогда, похоже, у нас, как ни опасно это звучит, появился план.

– Правда, времени почти не осталось. Завтра в полночь новолуние. И я понятия не имею, как успешно пробраться в катакомбы во время гала-вечера.

– Ничего страшного, – говорит Дикон, выпрямляясь. – Звони своей «Шайке дружков». Они умеют решать проблемы.

Я тоже сажусь ровнее.

– Сначала ты расскажешь мне все. Больше никаких секретов. Никаких умалчиваний. Если мы собираемся работать вместе, я больше не хочу сталкиваться с неожиданными открытиями.

Лицо Дикона открытое. Искреннее.

– Большую часть я уже рассказал.

– А как насчет женщины, которую ты убил? Теи.

В глазах Дикона появляется нечто такое, отчего мой пульс сбивается.

– Зачем тебе знать о ней?

– Это единственная недостающая часть истории. Я больше не собираюсь оставаться в неведении.

Он откидывается на спинку дивана. Барабанит пальцами по подушке.

– Наш отец испытывал к Риду определенное… презрение.

Сегодня я уже слышала от него об этом, но все равно спрашиваю:

– Почему?

– Не знаю, если честно. Казалось, чем сильнее Рид жаждал его любви и старался идти по его стопам, тем меньше отец хотел видеть его рядом. Неприязнь росла с обеих сторон.

– А с тобой все было наоборот.

Дикон кивает. Я легко могу это представить: упрямый, невероятно красивый, отважный Дикон. Олень, которого невозможно приручить. Именно такие качества его отец хотел видеть в наследнике.

– Рид был угрюмым и чувствительным…

И это я тоже могу представить. Каштановые волосы, завивающиеся над задумчивыми, устремленными внутрь себя, проницательными голубыми глазами. Совсем не похожий ни на отца, ни на старшего единокровного брата.

– Он встретил нимфу. Они полюбили друг друга. Отец узнал, что они собираются пожениться и сбежать.

Пока Дикон говорит, его рука неторопливо скользит по обивке дивана.

– Для него это было унижением. Его сын собирался жениться на лимантрийке и отречься от собственного народа. Отец приказал схватить их и привести перед Выводком. Он велел Риду забрать душу Теи, иначе его казнят.

Горло почти полностью сжимается.

– Но он отказался.

– Он был готов умереть вместо этого. Думаю, отец счел бы и такой исход победой. Демонстрацией власти перед девиантами, которые ему подчинялись. Король, убивший собственного сына за неповиновение.

– Ты вмешался. Убил ее, чтобы спасти брату жизнь.

Дикон кивает, не отрывая взгляда от своих рук.

– Он никогда не смотрел на это так.

– Дикон…

Когда он поднимает на меня глаза, кажется, его тошнит от того, что он видит на моем лице.

– В этом не было ничего благородного. Ее душа была подобна нектару богов.

Но я понимаю, что он делает. Пытается заставить меня осудить его, потому что считает, что заслуживает осуждения. Я не стану этого делать.

– Ты действовал инстинктивно. Ты знал, что, если Рид не убьет ее сам, он погибнет. Скорее всего, они оба погибли бы. Ты любил его, Дикон. И до сих пор любишь. Ты поступил правильно…

– Хватит.

Его челюсть напряжена, словно натянутая тетива.

– Я уже говорил тебе не искать во мне нравственности. И не собираюсь разочаровывать тебя так, как это сделал мой брат.

В его словах чувствуется скрытый смысл. Но я решаю не допытываться. Сейчас все в моей жизни слишком хрупко. Поэтому молчу.

Спустя минуту он вздыхает.

– Хочешь узнать самое интересное?

– Эта история может стать еще хуже?

– Отец пришел в ярость. Счел мой поступок открытым неповиновением. Решил, что я выставил его бессильным перед собственным Выводком. Он сказал, что меня ждет самое суровое наказание, если только Рид не пожелает иного, ведь я отнял именно его честь. Я встал перед Ридом на колени и умолял сохранить мне жизнь.

Я даже представить этого не могу. Не могу вообразить Дикона, умоляющего о чем-либо.

– Когда Рид велел отцу наказать меня со всей жестокостью, он думал, что приговаривает меня к смерти. Мы оба так думали.

Он произносит это так, словно смерть была бы предпочтительнее того, что ему пришлось пережить в преисподней. Я снова вспоминаю его татуировки.

Место, куда я никогда не вернусь. Место, которое я никогда не покидал.

Кошмары, из-за которых он на целые столетия отказался от сна. Страх, который даже сейчас появляется в его глазах, когда он говорит об этом. Да, это действительно было куда хуже смерти.

По телу пробегает дрожь. Как же мне хочется, чтобы в квартире не было так холодно. И чтобы не приходилось изо всех сил сдерживать желание протянуть руку и взять его за ладонь.

– На следующий день меня изгнали в преисподнюю. Отец считал это милосердием. Он слишком сильно любил меня, чтобы смотреть, как меня распинают серебром.

– Твой отец больше не пытался убить Рида?

Дикон пожимает плечами и поднимается с дивана, словно ему необходимо стряхнуть с себя этот разговор.

– Меня не было рядом, чтобы узнать. Думаю, в тот момент, когда Рид отказался проявить ко мне милосердие, отец разглядел в нем что-то новое. Что-то, чему, возможно, сумел бы придать нужную форму. Он постоянно играл с нами в подобные игры.

Дикон подходит к холодильнику и распахивает дверцу.

– Выпивки нет?

– И это все? Больше никаких секретов?

Не вынимая головы из холодильника, он отвечает:

– Ничего больше не припомню.

– Одетта?

Когда Дикон выпрямляется, я совершенно точно вижу вспышку тревоги в его глазах. Но он тут же берет себя в руки.

– А что с ней?

Я сердито смотрю на него.

– Я больше не собираюсь играть в эту игру, Дикон. Кто она?

Он расправляет широкие плечи.

– Я говорил тебе. Человек, который мне дорог.

– Ты согласился больше ничего не скрывать.

Я слышу, как мой голос становится все выше. Спина начинает ныть, и я стараюсь дышать. Не допустить очередного приступа сирабракса. Я больше не вынесу никакой лжи.

Дикон хмурится, и я понимаю, что он заметил происходящее. Или то, что вот-вот может произойти. Он понижает голос и делает шаг ко мне.

– Эй. Успокойся.

– Я совершенно спокойна…

Но он уже пересек комнату и взял меня за запястье. На мгновение мне кажется, что он пытается притянуть меня к себе, но потом я понимаю: его большой палец прижат к моему пульсу. Он измеряет частоту сердцебиения.

– Я все тебе расскажу. Но сначала сделай для меня один медленный вдох.

И я делаю. Потому что это приятно. Когда о тебе заботятся, когда за тобой присматривают, когда знаешь, что остатки твоего рассудка находятся в руках человека, которому доверяешь.

– Умница, – выдыхает он. – Одетта – моя мать.

Веки, которые только начали тяжелеть, мгновенно распахиваются.

– Твоя мать?

Он отпускает мое запястье и засовывает руки в карманы.

– Я рассказывал, что отец изгнал ее, когда я был маленьким. Из-за их связи. Его жена, мать Рида, потребовала этого, и он с радостью согласился.

При воспоминании его лицо искажается презрительной усмешкой.

– Я нашел ее спустя несколько десятилетий. Она думала, что больше никогда не увидит сына.

Сердце сжимается так болезненно, что мне приходится впиться ногтями в ладони.

– Но потом меня изгнали в ад.

Дикон не может скрыть дрожь в голосе.

– Когда я сбежал, мне пришлось затаиться. Отец не должен был узнать, что я выбрался. Иначе отправил бы меня обратно. Поэтому я так и не разыскал ее…

Он качает головой.

– А потом Каспар убил моего отца и захватил трон. Если честно, я испытал облегчение. Думал, наконец-то стану свободным.

Дикон проводит ладонью по челюсти.

– Но я был глупцом. Не понимал, какую мишень это нарисовало у меня на спине.

– Ты был законным наследником.

Он кивает.

– Поэтому Каспар нашел мою мать и заточил ее в плен. Он сохраняет ей жизнь, пока я не пытаюсь претендовать на престол. Как я тебе и говорил.

– Ты пытался…

– Везде, – вздыхает он. – Годами. Я обыскал все страны. Каждый отдаленный горный городок, каждые разваливающиеся трущобы. Вот почему ты мне нужна.

– Ты же понимаешь, что, если мы избавим меня от этой штуки, я больше не смогу тебе помочь.

Губы Дикона сжимаются в тонкую линию.

– У нас еще есть время.

Не совсем тот ответ, на который я надеялась. Но он не ошибается: до гала-вечера у нас остается еще одна ночь.

Когда солнце скрывается за Полугородом, я беру Дикона за руку. Не для того, чтобы почувствовать его пульс, а просто чтобы почувствовать его.

Его ладонь мозолистая. Шершавая, но теплая. На тыльной стороне проступают вены, а пальцы такие длинные, что моя рука почти полностью теряется в них. Я слышу, как у него перехватывает дыхание.

– С сирабраксом или без него, мы найдем твою маму.

Его глаза похожи на бледный звездный свет, отражающийся в рябящей воде.

– Мы?

Я один раз киваю, затем хватаю кинжалы и набираю Софию.

Когда она отвечает, я уже на полпути к двери.

– Встречаемся в «Лихорадочном сне».