Текст книги "Паслен (ЛП)"
Автор книги: Кери Лейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 35 страниц)
Лязг. Лязг. Лязг.
Лязг.
Лязг.
Лязг. Лязг. Лязг.
Люстина не могла пошевелиться.
Иди, Люстина! настойчивый голос из прошлого, и она обернулась, чтобы увидеть ворона, сидящего на перилах башни. Уходи сейчас же!
Она попятилась к лестнице и подобрала юбку своего платья, чтобы не споткнуться.
Бросив сумку под кроватью, она выбежала из колокольни и побежала через внутренний двор. Над головой пролетело с полдюжины воронов, и она последовала за ними в лес.
Там собралось еще больше воронов, чтобы присоединиться к стае, звук их объединенных крыльев хлопал подобно грому. Через упавший кустарник она побежала, несмотря на усталость от затрудненного дыхания и боли в мышцах.
Что-то шевелится впереди, сказал ей голос, и птицы изменили направление, уводя ее с тропинки, по которой она следовала.
Углубляясь в лес, деревья становились гуще, небо темнее, чем раньше. Она больше не могла видеть птиц над головой, но прислушивалась к их голосам.
Над их шумом раздался другой звук, и Люстина посмотрела вперед, в сторону пещеры, откуда появились десятки летучих мышей, взмывших в небо.
Голоса, которые она слышала раньше, потонули в карканье, визге летучих мышей и хлопанье крыльев, когда в небе завязалась драка. За кронами деревьев Люстина с трудом могла отличить птиц от летучих мышей, и она оставалась неподвижной, пока они сражались над головой.
Почувствовав, что кто-то схватил ее за руку, она закричала и, обернувшись, увидела Мать Пенташа, стоящую рядом с ней.
–Что ты делаешь так поздно, дитя мое?
Извиваясь, чтобы освободиться, Люстина отпрянула, но что-то схватило ее за другую руку. Один из пентрошей, которые она узнала по монастырю. Сердце бешено колотилось в ее груди, она издала крик, который был быстро запечатлен на ладони Матери Пенташа. Люстина зарылась пятками в холодную грязь, когда ее тащили через лес. К ним присоединились другие, лица, которые она узнала по деревне, которые несли ее через лес.
–Помогите мне! – закричала она, но безрезультатно, так как ладонь, закрывающая ее лицо, сжалась сильнее, ногти впились в щеки.
Она выгибалась, брыкалась и кричала, пока не полетела по воздуху, чувствуя легкость в животе, и земля не врезалась ей в позвоночник. Боль поднялась по ее спине в носовые пазухи, и она повернулась на бок от кашля, где обнаружила, что, должно быть, вся деревня собралась на берегу реки.
Окинув их взглядом, Люстина опустилась на колени и медленно попятилась. Что-то ударило ее в спину, и она обернулась, чтобы увидеть Мать Пенташа, священников и старшего Ван Круа, стоящих позади нее.
–Ты просила креститься, не так ли? – Спросила мать Пенташа.
Страх сжал живот Люстины, и она поднялась на ноги. Толпа жителей деревни расступилась, и на берегу реки появился епископ Венейбл.
Она закрыла глаза, прислушиваясь к голосам в небе, но было слышно только тихое потрескивание факелов и журчание реки поверх непрекращающегося стука ее сердца.
–Пойдем, девочка. Позвольте нашему Святому Отцу заключить вас в объятия вечного.
Епископ протянул к ней руку, и хотя Люстине ничего так не хотелось, как убежать, она знала, что спасения нет. Барон был обманут, и она могла только молиться, чтобы он остался жив.
Слезы потекли по ее щекам, когда поражение предстало перед ней на освещенной факелами дорожке, ведущей к реке. Ни одно лицо, которое смотрело на нее в ответ, не выражало ничего большего, чем невыразительный взгляд.
Тишину нарушил голос, и она повернулась к женщине, напевая заклинание на языке, которого не понимала.
Почувствовав толчок в спину, она, спотыкаясь, двинулась вперед, к епископу.
–Твое платье испачкано, дитя мое , – сказал епископ, ожидая ее. -Приходи искупаться в реке и очистись. Ибо наш Святой Отец приветствует только самые чистые души .
Оглядевшись вокруг, она поняла, что шансов на спасение нет. Даже если бы она сбежала, они бы нашли ее. Схватили ее.
В этот момент она подумала о своей матери. Какой совершенно беззащитной, безнадежной она, должно быть, чувствовала себя, когда они пришли в их лесной коттедж и схватили их обоих. Еще один толчок сзади подтолкнул ее вперед. И еще один. Еще один, пока Люстина не оказалась на полпути по тропинке к епископу.
Но стоило ей вспомнить свою мать, сгоравшую на той платформе, как по ней пробежал холодок. Вызывающий вдох в ее легких. Она развернулась, размахивая кулаком, и ударила Мать Пенташа по лицу. С криком пожилая женщина упала на землю, и окружающие зрители ахнули.
Люстина бросилась в противоположном направлении, подальше от епископа. Острый укол пронесся по ее голове. Руки потянулись к ее платью. Звук рвущегося рукава был единственным предупреждением, прежде чем ее рукав оторвался, подставляя ее кожу зимнему холоду. Резкая боль пронзила ее ноги, и она вскрикнула, упав лицом в грязь. Тем не менее, она царапалась, пытаясь вырваться, ее пальцы горели от загнутых ногтей, которые рвались, когда они скребли по грязи.
Крики эхом отдавались вокруг нее. Гневные крики, требующие крови и возмездия.
Сильный удар по ребрам заставил ее замкнуться в себе. Чья-то рука перевернула ее на спину, и она, подняв глаза, увидела мать маленькой девочки, Агнес, которую Люстина вытащила из холодной глубокой реки, мстительно терзая ее.
От новых пинков и тычков ее плоть онемела и похолодела, в то время как дыхание вырывалось из ее поврежденных ребер. Кто-то схватил ее за лодыжку и потащил по песчаной лесной подстилке, где сломанные ветки и острые камни впивались ей в спину.
–Шлюха! – закричал кто-то, плюнув в нее.
Другие бросали камни и навоз, которые наносили ей мучительные удары по телу.
Когда она наконец добралась до епископа, борьба внутри нее разгорелась с удвоенной силой. Она подумала о леди Прецепсии и своей собственной матери. Мария и Аурелия, в которых она была убеждена, были убиты за то, что они знали о комнате, которую она им показала. Как этот мужчина уничтожил самых сильных женщин в ее жизни.
Крик вырвался из ее груди, когда она заковыляла к нему на разбитых, ноющих ногах. Ей едва удалось поцарапать ногтями его лицо, прежде чем сильный удар по позвоночнику выбил воздух из ее легких. Задыхаясь, она упала перед ним на колени, задыхаясь от одного глотка воздуха.
–Злу здесь не место, дитя , – сказал он над ней. -Ибо мы находимся в присутствии Его милости и света. Теперь встань. Встань и отдай себя свету так, как никогда не смогла бы твоя мать .
Если бы она могла говорить прямо тогда, она бы сказала ему, что у ее матери никогда не было выбора, но воздух все еще не мог наполнить ее легкие.
Она оглядела толпу, которая не приветствовала ее так, как тогда, когда ее мать вели на платформу, чтобы сжечь. Вместо этого они хранили молчание. Наблюдали. Ожидали.
И все же что-то подсказывало Люстине, что все это ложь.
Она умрет, как ее мать. Как леди Прецепсия и все другие откровенные женщины деревни, которые осмелились бросить вызов епископу. Если бы она закрыла глаза, она могла бы почувствовать их присутствие вокруг нее, их руки на ее плечах, поднимающие ее из грязи, направляющие ее вперед с изяществом и достоинством.
Она посмотрела вниз и увидела морщинистые руки матери Пенташ и двух других женщин из деревни. Их пальцы сжимали ее с такой силой, что ее кожа горела.
Когда она стояла перед епископом, слушая слова, которые он произносил на языке, который не был ее родным, она задавалась вопросом, будет ли смерть мучительной или мирной.
Епископ схватил ее сзади за шею и опустил обратно в воду. Леденящий холод сковал ее тело, приятное ощущение после мучительной боли от ран. Она уставилась в небо, ища глазами Иерихона. Конечно, он бы пришел.
Вместо этого она нашла только кроваво-красную луну, такую красивую, когда она висела в небе подобно огненному шару.
Люстина закрыла глаза от слез и прошептала:
–Пока мы не встретимся снова, любовь моя .
Рыдание сотрясло ее тело, когда она осознала все, чего никогда не будет: его нежные руки и мягкие поцелуи. Слова, которые он произнес только для нее. Любовь, которую он дарил, только ей.
–Милосердие! – воскликнула она, и когда епископ накрыл ее лицо ладонью и погрузил под поверхность воды, все вокруг нее замерло.
Мир снова стал спокойным.
Молчание.
4 9
БАРОН
Ветер пронесся мимо крыльев Иерихона, когда он пролетал над каретой, в которой находился епископ. Лошади скакали по обе стороны кареты, члены Пентакрукса охраняли человека в его последнем путешествии в Рим. Под покровом ночи он быстро пролетел над деревьями, примыкающими к дороге, его черные крылья были тихими и незаметными на фоне темного неба. План состоял в том, чтобы подождать, пока он не достигнет участка дороги, известного ночными нападениями, но Иерихон едва мог ждать.
Он уже ждал достаточно долго.
Епископ и его люди умрут этой ночью, и Иерихон, наконец, будет свободен бежать со своей Люстиной. Чем скорее он осуществит свое убийство, тем быстрее обретет такую свободу.
Он спикировал с неба и так же быстро, как ударила молния, схватил первого солдата, сорвав его с седла лошади, только для того, чтобы сломать ему шею в воздухе. Когда он отпустил тело, оно упало на второго солдата, который стоял с противоположной стороны кареты. Когда он свернул с тропинки, Иерихон последовал за ним. В конце концов, каждый из них должен был умереть, если он хотел, чтобы это выглядело как налет.
Своенравный конь нырнул в заросли деревьев, и пока стрелы, влекомые двумя оставшимися солдатами, летели в сторону Иерихона, он последовал за убегающим солдатом с Пентакруксом.
Сквозь верхушки деревьев он наблюдал, как лошадь солдата топчется по упавшим кустам, пока ее нога не зацепилась за ветку и животное не упало вместе со своим всадником. Солдат вскочил на ноги,
хромает, глаза смотрят в небо. Иерихон некоторое время преследовал его, затем приземлился на лесной подстилке значительно впереди него, укрывшись своими темными крыльями в окружающем тенистом лесу. Когда солдат бросился к нему, Иерихон выхватил свой кинжал и нанес удар, перерезав солдату горло.
Затем он снова поднялся в небо.
Оставшиеся солдаты держались рядом с повозкой, их стрелы просвистели мимо Иерихона, когда он последовал за ними. Когда он приблизился, он плотно сжал крылья и понесся к экипажу, вращаясь подобно вихрю. Он врезался в спину солдата, отчего тот отлетел вперед и с тяжелым стуком приземлился на землю. Экипаж растоптал его и при этом отстегнулся от лошадей. Он вильнул и опрокинулся.
Иерихон приземлился неподалеку, и когда он направился к упавшей повозке, в которой находилась его добыча, последний из солдат послал в его сторону стрелу.
Он поймал его в полете.
Глаза солдата расширились.
Иерихон перевернул стрелу и послал ее наконечник обратно в сторону солдата. Прежде чем он смог избежать неизбежной цели, стрела пронзила мужчину между глаз, и он рухнул на землю.
Иерихон подошел к экипажу, широко расправив крылья и приготовившись. В течение многих лет этот человек мучил его, заставляя показать свой истинный облик, и теперь он увидит. В свои последние часы епископ узнает ненормального монстра, который проявит к нему такое же милосердие, какое он проявлял к маленькому мальчику на протяжении многих лет.
Дверца кареты распахнулась, и Иерихон отвел руку, но остановился на середине удара.
Появился не епископ, а молодой монах, руки которого были связаны, а рот заклеен иголкой с ниткой.
Шок ударил его в грудь, когда Иерихон подхватил спотыкающегося Феликса на руки и огляделся в поисках епископа. Услышав тихие стоны монаха, он перерезал нити своим кинжалом.
–Спаси ее , – прохрипел он.
Не прошло и секунды, как наконечник стрелы пронзил лоб монаха. Иерихон поднял глаза и увидел, как другой член Пентакрукса, тот, кто, должно быть, прятался в карете, бежит к лесу, но он не обратил на него внимания.
Паника поднялась в его груди, когда он опустил монаха на землю, а затем поднялся в небо.
Вернуться к Прецепсии.
Это река! Река!
Какофония голосов окликнула его, когда Иерихон летел через лес. Ветви деревьев хлестали его по ногам, когда он парил низко, обшаривая глазами землю внизу. Навес открывался на поляну, на которой он нашел реку.
В окружающей темноте лежала белая фигура, и когда он спустился к ней, то увидел тонкую ткань, плавающую на поверхности воды, танцующую вокруг лица спящей Люстины.
Он приземлился у кромки реки, каждый мускул в его теле был напряжен.
Неизмеримый страх и неверие обвились вокруг него, как виноградная лоза с шипами, разрывая его сердце, пока он пробирался по мелководью, которое плескалось вокруг его ботинок. Прерывисто дыша, он поднял ее холодное и обмякшее тело из воды, с ткани капала вода, когда он отнес ее на берег реки и опустился на колени.
Ее лицо расплылось за пеленой слез, в то время как он положил ее к себе на колени и погладил ее бледное, ангельское личико.
– Люстина , – прошептал он, прежде чем поцеловать губы, в которых больше не было тепла жизни. -Проснись ради меня .
Она не пошевелилась. Даже не пошевелилась и не дернулась в его руках.
Запаниковав, он обхватил ее лицо руками и с силой вдохнул ей в рот.
–Проснись ради меня, пожалуйста .
Барон отказывался верить в то, что она этого не сделает. Что кто-то такой невинный, такой хороший мог погибнуть таким жестоким и безжалостным образом. Он положил ее на землю, снова и снова вдыхая в ее неподвижное тело, в надежде, что она сможет сделать один глоток воздуха и подняться.
–Пожалуйста , – взмолился он. -Не выходи на свет, который манит тебя. Вернись ко мне. Прислушайся к моему голосу, Люстина.-Схватив ее за макушку, он прижался щекой к ее щеке и прошептал ей на ухо: -Вернись ко мне, и я найду тебя .
Он ждал. Снова вдохнул в нее. И ждал.
Она по-прежнему не двигалась.
Ее глаза не дергались, как во снах, когда он иногда смотрел, как она спит, восхищаясь ее красотой. Сладкий аромат жизненной силы исчез из-за чего-то, от чего у него обожгло горло. Ее губы не изогнулись в единственной улыбке, которая когда-либо могла наполнить его грудь тоской. Вместо этого она лежала неподвижно. Так тихо.
Он погладил ее нежную щеку, в то время как его сердце замедлило свой смертельный ритм.
– Люстина , – прошептал он.
Он страстно желал услышать ее голос, этот сладкий мелодичный звук, который успокаивал бушевавшую в нем ярость. Чувствовать тепло ее кожи, вместо холодного и оцепенелого присутствия смерти. Он боролся со слезами, которые жгли ему глаза, и провел дрожащей рукой по ее мокрым волосам, когда реальность охватила его.
Посадив ее к себе на колени, он прижал ее к себе и откинул голову назад. Отдаленный звук забился в его черепе, такой полный страдания и отчаяния, и когда он обрел резкую ясность, Иерихон понял, что он вырвался из его собственной груди. Держа ее шелковистые, влажные волосы в своих пальцах, он раскачивался взад-вперед, держа ее в своих объятиях.
ЛЮСТИНА.
Все, о чем он когда-либо мечтал, все, чего он когда-либо хотел в этом неумолимом мире, неподвижно лежало перед ним и было совершенно недосягаемо. Как жестоко со стороны судьбы одарить его тепло и солнечный свет, всего лишь глоток удовлетворения в его холодном и лишенном лучей мире, только для того, чтобы украсть их.
То, что казалось вечностью, он позволил боли затянуть его в бездонные глубины. Глубже, чем он когда-либо отваживался в своей жизни. Тамошняя тьма раздавила его внутренности, уплотнила легкие.
Он не мог дышать.
Другой Люстины никогда бы не было. Он никогда больше не узнает ни солнечного тепла, ни вкуса сладких ягод. Аромат цветов, который был такой же частью ее, как и улыбка, осветившая ее лицо.
Ее волосы цвета воронова крыла и глаза цвета звездной пыли.
Ее щедрое и отдающее сердце.
Она выскользнула из его мира, как хрупкий лист на ветру.
Тот, за которым он жаждал гоняться до скончания времен.
–Этот мир никогда не заслуживал тебя. – Подняв ее к своему лицу, он прижался губами к ее губам. -Я буду искать тебя в Паслене. Сколько бы времени это ни заняло, я найду тебя и верну домой. Помни меня .
Он посмотрел на нее сверху вниз и провел пальцем по клейму в виде Пентакрукса, где серебристые завитки освещали знак его печати, все еще скрытый на ее коже. Если бы он снова увидел ее, его душа узнала бы ее в одно мгновение. Символ, нерушимый и связующий.
Несмотря ни на что. В жизни. В смерти.
Вечно.
Вдалеке звон колокола возвестил о насмешливом похоронном звоне. Боль внутри него царапала его грудь, как зверь, жаждущий побега.
Не стремись к мести, сказали ему голоса.
Барон покачал головой, скрипя зубами от ярости, которая кипела внутри него, как кипящий котел. -Я не могу оставить это без внимания .
Вы будете страдать от неизмеримых последствий.
–Я бы горел в вечном огне ради нее .
Не стремись к мести.
Громкий, пронзительный звон раздался у него в ухе, и барон вздрогнул, челюсть отвисла от мучительного ощущения, которое завибрировало у него в голове.
–Я оставляю всех вас! Вся Прецепсия будет гореть за то, что они с ней сделали!
Раскат грома эхом отозвался в небе над головой.
Звон прекратился, и он открыл глаза, покраснев. Кроваво-красный. Цвет луны.
Знак.
Просунув руку ей под ноги, он поднял Люстину на руки и понес ее через темный лес, пока не вышел на опушку деревьев. Вдалеке факелы Пентакрукса освещали ночное небо, где они стояли в ряд у входа в монастырь, защищая своего драгоценного епископа.
Не было бы никакой защиты.
Никакой пощады.
Ни для епископа, ни для отца Иерихона.
Он осторожно опустил Люстину на землю и провел дрожащей рукой по ее волосам. Она выглядела такой умиротворенной.
Ангельской.
Кипучая ярость взорвалась внутри него, и он взмыл к небу, почувствовав покалывание в своих крыльях, силу, которая собралась в каждом перышке, словно тысячи молний, пойманных внутри него. Стая воронов кружила, привлеченная вибрациями, которые дрожали вокруг него, нагревая его кожу. Он поднял руку к вспышкам неровного света, которые мерцали между его пальцами, оказавшись в его ладони, и, направив свой взгляд на людей внизу, он мог слышать их крики, когда они готовились к войне, которую им никогда не выиграть.
Иерихон занес кулак, и когда он ударил им по воздуху, молнии обрушились на мужчин с силой, от которой по каменным стенам монастыря пробежала трещина. Пламя охватило окружающие дрова и солому.
Их стрелы полетели в него, одна пронзила его ногу, другая – бицепс, но он просто отбил их стрелы и послал еще одну мощную молнию вниз, на мужчин.
Звук их криков, когда они сгорали заживо, поднимался в небо, эхом отдаваясь вокруг него, и он упивался их болезненной панихидой.
Разрушение было приятным ощущением. Настолько хорошим, что он обрушил на них еще больше своего гнева, выйдя за пределы монастыря в соседнюю деревню. Взрыв за взрывом выбрасывал жителей деревни с криками из своих домов. Матери прижимали к себе своих детей. Отцы собирали своих животных. Они бегали вверх и вниз по тропинкам через деревню, как разбегающиеся мыши.
Он не испытывал угрызений совести из-за криков невинных, которые умоляли его о пощаде.
Он вообще ничего не чувствовал.
Прошло совсем немного времени, прежде чем вся Прецепсия была охвачена огнем, как один гигантский погребальный костер.
Иерихон вернулся в монастырь и обнаружил, что из окон и колокольни вырывается пламя. Звон старого металла был единственным предупреждением, прежде чем массивный колокол треснул и упал на землю столбом тлеющих углей, который поднялся в ночь. Тела потрескивали и горели повсюду вокруг него. Те, кто еще был жив, умоляли о помощи. Он проигнорировал их, направляясь к собору.
Спрятавшись под аркой, ведущей в подвал, Иерихон обнаружил там темную фигуру, съежившуюся от страха, и, приблизившись, понял, что это епископ. Широко раскрытыми от страха глазами старик уставился на Иерихон, прикрывая рукой покрытое волдырями от ожогов лицо.
Иерихон подошел к нему, его крылья все еще покалывало от жажды мести, которая пульсировала в нем.
–У меня есть к вам только один вопрос. Почему?
–У тебя могла бы быть склонность творить добро, если бы не твоя злая натура .
–Отвечай на вопрос! Почему она? Она была единственной хорошей в этом месте. В этом мире.
Епископ крепко сжимал четки, обмотанные вокруг его дрожащей руки, как будто молитва могла повлиять на его судьбу.
–Она была рождена от зла. Проклятая. Как ее мать.
–Как и любая мать, которая бросает вызов твоей лжи и жестокости .
–У твоей матери не было выбора. И если бы у меня хватило мудрости знать лучше, я должен был убить Люстину раньше. До того, как твоя привязанность все усложнила. Неужели ты действительно думал, что я бы крестил такое отвратительное существо в нашу святую веру? Я знал, что ты задумал, мальчик. Я почувствовал жажду крови в твоем дыхании в тот момент, когда умерла твоя мать.
Иерихон подозревал об этом, но до сих пор не до конца осознавал, насколько сильно епископ ненавидел его. То, что он отказался от поездки в Рим, от возможности установить свою власть в Прецепсии, чтобы обеспечить смерть Люстины, было уровнем вражды, которого он не ожидал.
–Я признаю это , – продолжал лепетать епископ. -Я недооценил тебя. Твоя сила, она превосходит все, что я мог себе представить. Но, увы, это не имеет значения, не так ли?
–Почему?
–Ты не знаешь? – У него вырвался смешок, который перешел в приступ кашля среди черного дыма, который становился все гуще вокруг них, по мере того как разрушение "гнева Иерихона" брало свое.
–Она проклята. Чтобы возродиться. Снова. И еще раз. Никогда не вспоминать о своих прошлых жизнях. И в канун кровавой луны пентады она умрет в качестве жертвоприношения. Это написано в Священном Писании, и это сбылось .
Смутное воспоминание о пророчестве поднялось из трясины мыслей в его голове.
–В жертву кому?
–Тебе. И ты будешь изгнан из этого мира в наказание за свою месть нам .
–Ты мог бы оставить ее в живых. Спасти себя и свой город .
–Зло никогда не должно быть помиловано. Ибо оно растет подобно виноградной лозе, которая однажды задушит праведника. Душам неверующих суждено погибнуть в огне!
В тот раз именно Иерихон рассмеялся жестоким и порочным смехом.
–Ты все еще веришь, что ты избранный .
–Мы – единственные воины Святого Отца. Единственные настоящие ангелы-мстители .
–Тогда ты станешь ангелом .
Иерихон наклонился, схватив епископа за ворот рясы, и потащил его через внутренний двор, сквозь пламя и останки обугленных тел, за стены монастыря.
Иерихон поднял самодельный крест, к которому он пригвоздил епископа. Плоть на его спине была разорвана, кожа, пришпиленная к дереву по обе стороны от него, распласталась, напоминая ангельские крылья.
Наступило утро, но только обугленные останки некогда процветавшего города служили ужасающим фоном. Стаи воронов питались обгоревшими тушами, каркали и дрались за то немногое, что осталось от мяса.
Епископ, чья бледность носила красноречивый признак шока, уставился на Иерихона сверху вниз, его жизнь слабела с каждым мгновением.
Через тяжелые вдохи, он прошептал:
–Отпущение грехов .
Не тронутый этим словом, Иерихон склонил голову набок.
–Для тебя здесь ничего нет .
Черные, смутные фигуры кружили над головой, а ворон уселся на вытянутую руку епископа, которая была прикреплена к кресту металлическими распятиями, которые Иерихон собрал из обгоревших туш солдат. Услышав птичье карканье, еще больше воронов слетелось вокруг умирающего старика. Они тыкали в его плоть своими клювами, издавая мучительные звуки с его губ.
Пока они пировали его ранами, как падаль, Иерихон наблюдал, как над головой сгущаются темные тени.
Теперь уже недолго.
Стражи придут за ним, как и сказала ему мать.
Он поспешил обратно в лес, его тело было покрыто кровью епископа, и он нашел Люстину, все еще лежащую на опушке леса, где он оставил ее прошлой ночью. Ни одна птица или животное не потревожили ее.
Со слезами на глазах он упал на колени рядом с ней и прижался к ее телу, притягивая ее в свое тепло.
–У меня не так много времени, но то, что осталось, я жажду провести с тобой. Чтобы запомнить твое лицо, чтобы я мог найти тебя снова .
Погладив рукой ее лицо, которое стало еще холоднее за ночь, он запечатлел на ее губах последний поцелуй.
–Не забывай меня, Люстина. Не забывай о моей любви к тебе .
5 0
ИЕРИХОН
Держа ее безвольное тело у себя на руках, я отнес Фаррин вверх по лестнице в ее комнату и уложил на кровать. По дороге обратно в собор, после ее неудачных попыток соблазнить меня в наркотическом ступоре, она, наконец, потеряла сознание у меня на коленях. Учитывая то немногое, что я знал о наркотике, который она принимала, я решил задержаться на мгновение, чтобы понаблюдать за несколькими вдохами. Я бы солгал, если бы сказал, что мне не доставляло удовольствия наблюдать, как она спит. Глаза трепетали во сне, она выглядела умиротворенной. Спокойствие. Я убрал прядь волос с ее лица, и что-то краем глаза привлекло мое внимание.
Отметина на ее руке.
Наклонив голову, я заметила знакомую форму. Линии и пересечения, которые составляли символ Пентакрукса. Его края имели неправильную форму родинки, и я провел пальцем по поверхности. Когда серебряные символы потянулись за моим прикосновением, я нахмурился и оглянулся на нее.
Символ, скрытый в отметине на ее коже.
Я снова провел по нему пальцем, и знак появился снова, поблескивая в свете комнаты.
–Amreloc aehter'nu. Вечная любовь по-прискусиански
–Незваный и несвязанный.
–Однажды потерянный и дважды найденный.
Когда я произнес слова вслух, символ испустил мягкое свечение, его сложные символы заискрились электричеством, и
вспышка воспоминания поразила меня из ниоткуда, такая яркая и мощная, что я протянул руку, уверенный, что смогу дотронуться до нее.
Девушка с волосами цвета воронова крыла, бегущая по лесу. Улыбка на ее лице осветляет ее глаза. Смех, эхом отдающийся повсюду вокруг меня, когда я бегу за ней. Мягкие кончики пальцев касаются моего лица , пока она лежит подо мной.
Еще больше воспоминаний пронеслось в моей голове, приливная волна воспоминаний, обрушившаяся на меня все сразу.
Наблюдаю за ней через окно, пока она спит. Рука в руке, крадущиеся ночью в лес. Выражение экстаза, овладевшее ее лицом.
Они появлялись в быстрой последовательности, и я боролся, чтобы удержать свое внимание на каждом из них.
Белые завитки ткани танцуют вокруг ее спящего лица, когда она лежит в воде. Падаю рядом с ней и проклинаю небеса. Боль. Невообразимая боль разрывает мое сердце , как колючий цеп по ребрам. Огонь и крики. Молния и кровь. Так много крови. Шепчу ей на ухо. Провожу пальцами по символу. Обещание. Клятва бессмертной решимости.
Все воспоминания о моем прошлом идеально встают на свои места во временной шкале в моем сознании. Я мог бы воссоздать "до" и "после" без черноты. Без пустого ощущения, что чего-то не хватает. Пустота заполнилась до краев и разливалась с каждым мучительным мгновением.
Голос эхом отозвался в моей голове.
–Она проклята. Чтобы возродиться. Снова. И еще раз.
Слова епископа Венейбла. При мысли о нем древняя ненависть поднялась из темного и в остальном непроницаемого места внутри меня.
Мой взгляд упал на девушку, которая лежала на кровати. Фаррин. Только это было не ее имя. Кулак шока сжался вокруг моих легких.
Я опустился на колени рядом с кроватью и изучал ее лицо.
Каждая черта, которая имела неоспоримое сходство. Идеальная копия девушки из моего прошлого. Такая красивая и незапятнанная, она казалась ненастоящей.
Было ли это возможно? Могут ли небеса быть настолько милостивы, чтобы вернуть то, что они украли у меня? Конечно, не после того, что я сделал. Месть, которую я предпринял. Жизни, искалеченные во имя нее.
Я поднес ее руку к своему лицу, вдыхая сладкий аромат ее кожи, который вернул меня в мою юность.
– Люстина , – прошептал я и поцеловал ее ладонь.
Боль пульсировала глубоко в моей груди. Сначала я не узнал стук моего собственного сердца, возвращающегося к жизни, снова бьющегося для чего-то.
ЛЮСТИНА!
Ее имя было услышанной молитвой на моих устах.
Первый вздох после того, как я был заживо похоронен в своей боли. Мои кулаки горели от желания поднять ее с кровати и утащить туда, где никто в мире никогда бы ее не нашел.
Моя Люстина. Наконец-то вернулся ко мне.
Не было силы ни в этом мире, ни в каком другом, которая снова забрала бы ее у меня.
5 1
ИЕРИХОН
Десять лет назад ...
Нью-Хейвен, Коннектикут
Прижимая книги к груди, девушка быстрыми шагами брела по тротуару, время от времени оглядываясь через плечо, как будто чувствовала, что я крадусь за ней. В свои пятнадцать лет она все еще была немного молода для меня, но она уже начала расцветать женственными изгибами и острым умом. Тем не менее, именно ее невинность больше всего напоминала мне девушку из моего прошлого.
ЛЮСТИНА.
Только ее новое имя, с которым она родилась, было Фаррин. Моя грудь пульсировала и болела из-за нее. То, что я мог украсть ее в любой момент, так, чтобы ее отец никогда не узнал, что с ней случилось, было искушением, которое преследовало меня каждый день с момента ее рождения.
Однако я бы подождал.
Я ждал тысячелетия, чтобы снова увидеть ее лицо, еще несколько лет не убьют меня.
Ее амброзийный аромат разносился в воздухе, увлажняя мой рот —сладкий аромат жизненной силы. Я страстно желал того дня, когда почувствую его вкус на ее губах и вдохну его.
Короткая юбка ее униформы колыхалась в такт ее шагам, привлекая внимание к ее длинным, стройным ногам. Раздражение , которое
подстрекала меня прикрыть ее, чтобы никто другой не смотрел на нее таким образом.
Однако кто-то обратил на это внимание.
Пожилой мужчина, мимо которого она прошла, сидевший на скамейке автобусной остановки. Я наблюдал, как его язык облизал губы, когда он оглядел ее сверху донизу и сжал свой пах. Глядя ей вслед, он подался вперед, как будто у него могло хватить наглости последовать за ней.
Больше всего на свете мне хотелось зашвырнуть эту гадость подальше в стратосферу. Вместо этого я мысленно пожелал острой и мучительной боли в его паху. Ощущение сродни тому, как будто я вкрутил его яйца ему в горло, одновременно защелкивая тысячу резинок на стволе его члена. Мужчина с визгом согнулся пополам и, прижав руку к промежности, соскользнул на колени, когда я проходил мимо него. Я ухмыльнулся, наблюдая, как его лицо приобретает нездоровый оттенок фиолетового. Как бы мне ни хотелось свернуть ему шею, пока я был там, я не мог все испортить. До этого момента я оставался незамеченным другими Стражами. Даже мысль об убийстве невинного, вероятно, привлекла мое внимание к их радару.
К тому времени, как я подъехал к дому Фаррин, она уже вошла внутрь.
Моих ушей достигли крики. Ее крики. Страшные крики.
Напрягши мышцы, я ворвался внутрь маленького бунгало и последовал за звуком на второй уровень.
