Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

Глава 8. Тарвен Рейд

Следующие дни стерлись в памяти в сплошную полосу света, металла, пота, грима и команд.

Массовые сцены снимали с настоящими лошадьми. Всадники-фери проходили настолько близко, что в первые разы у меня срабатывали все старые боевые рефлексы. А нужно было другое: не уклониться от клинка раньше времени, а позволить ему пройти по заданной линии, войти под руку, схватить всадника и выдернуть из седла так, чтобы все выглядело смертельно, а актер после дубля мог встать.

На четвертом повторе один и тот же фери, которого я уже трижды стаскивал вниз, заранее сказал:

– Только не за правую. Уже болит.

– У меня болят обе.

– Ты – король. Тебе положено.

– Справедливо.

Мы сделали еще пять дублей.

К вечеру металл доспехов начинал весить вдвое больше. Щит тянул плечо вниз, рукоять меча впечатывалась в ладонь, под ремнями появлялись натертости. Я считал себя выносливым человеком и никогда раньше не сомневался, что имею на это основания. Эгва за несколько дней съемок эти основания сильно пошатнула.

Она сама уставала, конечно, тоже. После длинных сцен дыхание становилось тяжелее, кожа у висков блестела, волосы под шлемом намокали. Но усталость не меняла качество движения. На десятом часу стопа приходила в ту же точку. Клинок останавливался там же. Если рисунок требовал резкого разворота, он оставался резким, а не превращался в усталую приблизительную версию.

У любого спортсмена наступает момент, когда тело начинает торговаться. Можно чуть короче шагнуть. Чуть меньше довернуть корпус. Голова знает, как правильно, мышцы предлагают компромисс. Эгва с собственными мышцами, по-видимому, переговоров не вела.

На третий день я спросил:

– Вы вообще устаете?

Она посмотрела на меня как на человека, задавшего странный вопрос.

– Да.

– Когда?

– Сейчас.

Я оглядел ее: дыхание ровное, руки не дрожат.

– Не видно.

– Значит, все нормально.

И ушла смотреть отснятый материал.

Особенно тяжело мне давался наш бой в настоящих доспехах. То, что без металла представляло сложную хореографию, с ним превратилось в откровенное издевательство. Щит менял баланс, меч после нескольких дублей становился неподъемным, шлем ограничивал обзор. При этом музыка, счет, повороты и почти танцевальные связки никуда не исчезали.

Эгва требовала их точного выполнения.

– Ты опаздываешь.

– Потому что ты только что чуть не сломала мне руку.

– Не сломала же.

– Утешает.

Она улыбнулась. И от ее улыбки часть раздражения исчезла сама.

По рисунку мне приходилось хватать ее за талию, ловить после разворота, один раз прижимать спиной к себе перед тем, как она выворачивается и уходит из захвата. За пять дней я повторил это столько раз, что ладони начали знать форму ее тела лучше, чем мне хотелось.

Каждое такое знание потом приезжало со мной домой. Вечерами я закрывался в душе и вспоминал, что последний раз столько мастурбировал, наверное, лет в четырнадцать.

В первый вечер еще попытался объяснить происходящее физическим напряжением после работы. Во второй не стал оскорблять себя плохой ложью, просто материала для фантазий за день накапливалось достаточно.

Эгва сверху во время финального удара. Ее бедра у моих, ладонь на горле, моя рука на ее талии. Ее тело, прижатое к моему в одной из боевых связок. В фантазиях схема клипа довольно быстро заканчивалась. Иногда исчезало оружие. Иногда доспехи. Иногда она не поднималась с меня после последнего удара, а смотрела сверху уже с другим выражением.

Хуже всего – воспоминания о ее голосе. Стоило представить, что тихие команды, которые она весь день отдавала мне на площадке, относятся не к положению меча и не к счету, как остальное воображение делало само.

На следующее утро я приходил на съемки, видел настоящую Эгву с чашкой кофе или сценарием в руке и некоторое время старательно не встречался с ней глазами. Потому что ночью эта же женщина в моей голове вела себя так, что нормальный мужчина после подобного испытывает при встрече хотя бы неловкость.

На четвертый день Эгва поймала меня.

– У тебя глаза болят?

Я чуть не подавился водой.

– Нет.

– Тогда почему на меня не смотришь?

– Смотрю.

– Сейчас – да.

И ушла.

После этого я минут пять пытался решить, способна ли она догадаться, что со мной происходит. Хотелось верить, что нет. Потом я вспоминал, как хорошо она замечает движение, напряжение мышц и изменения дыхания. Верить становилось значительно труднее.

Сцену после смерти короля снимали ближе к концу четвертого дня. До этого момента я думал, что самое сложное в нашем поединке – физика.

Оказалось, нет. По сценарию Эгва наносила смертельный удар, некоторое время оставалась на теле убитого врага, не в силах подняться, потом снимала с него шлем и видела лицо человека, которого когда-то любила.

Мое лицо. Точнее, лицо того самого юноши – сида из сада, только взрослое, с придуманной ею татуировкой.

Первый дубль испортили из-за света. На втором я слишком рано расслабил руку. На третьем все получилось. Я лежал неподвижно. Забрало шлема закрывало почти весь обзор, поэтому видел только кусок неба декорации и свет.

Эгва вытащила мечи. Потом ее руки легли на мой шлем. Она сняла его. И посмотрела.

Я знал, что сейчас будет. Видел репетицию. Мы разбирали движение, оператор показывал точку, куда смотреть. Но все равно оказался не готов.

Лицо Эгвы изменялось медленно. Сначала она просто узнала. Это было видно настолько ясно, что на мгновение я сам почти поверил: повелительница фери действительно только сейчас увидела под шлемом человека, которого потеряла много лет назад.

Потом пришел ужас. Не театральный. Она смотрела на мое лицо так, словно все поле вокруг, победа, собственные раны и оставшаяся армия внезапно перестали существовать.

Рот дрогнул. Дыхание сорвалось. Она подняла голову. И закричала.

Я слышал Эгву на концертах. Слышал, как ее голос проходит через огромный зал без видимого усилия.

Этот звук был другим. Никакой музыки. Никакой красоты, которую можно оценивать. Крик ударил в тело так, что у меня свело живот.

На площадке никто не шевельнулся.

Я лежал мертвым по сцене и смотрел на нее снизу вверх, хотя должен был не двигать даже глазами, и на несколько секунд совершенно забыл, что Эгва сейчас играет.

Не потому, что плохо понимал профессию. Потому что так не должно было получаться. Так кричат, когда из человека вытаскивают что-то живое.

Команда «снято» прозвучала с запозданием. И Эгва тут же замолчала. Мгновение еще сидела на мне, опустив голову, потом совершенно спокойно встала. Через минуту уже обсуждала с оператором, достаточно ли долго камера держала ее лицо.

Я продолжал лежать. Помощница режиссёра клипа подошла и посмотрела сверху.

– Рейд.

– Что?

– Можно оживать.

Я сел.

– Она всегда так?

Она поняля, о чем я.

– Да.

– Отлично.

– Привыкай.

Не получилось.

Пятый день закончился совсем другой сценой. По сюжету все происходило уже после битвы, над спящими детьми в разрушенном храме. Эгва была в светлой одежде, напоминающей одеяние древней жрицы, на мне – темная, тяжелая ткань с золотыми украшениями. Никаких доспехов, крови и оружия. Волосы ей оставили распущенными, и одной этой детали оказалось достаточно, чтобы у меня снова возникли проблемы, которые я за предыдущие четыре дня научился хотя бы частично контролировать.

Но довольно быстро стало понятно, что в этой сцене от нас требуется совсем не сексуальность.

– Здесь главное не поцелуй, – сказала Эгва, пока оператор выставлял камеру. – Его вообще не будет.

Я посмотрел на разметку возле лежащих детей.

– Тогда что?

Она на секунду задумалась, подбирая слова.

– Они уже всё потеряли. Убили друг друга, погубили своих людей, прожили эту историю до конца. А здесь им больше ничего не мешает.

– Даже смерть?

– Особенно смерть.

Она сказала это совершенно буднично и тут же повернулась к оператору уточнить точку, в которой мы должны появиться в кадре.

Мне понадобилось чуть больше времени, чтобы осознать ее слова. Получалось, что недостаточно просто подойти сзади, обнять ее и красиво приблизить лицо. Я должен был смотреть на Эгву так, словно передо мной человек, которого я любил всю жизнь, продолжал любить, пока пытался убить, и нашел снова уже там, где больше не осталось ни войны, ни долга, ни необходимости выбирать между ней и чем-либо еще. Для актера из массовки запрос был нетиповой.

Начиналась сцена со спящих детей. Мальчик-фери и девочка-сид лежали рядом на старом камне, почти соприкасаясь руками. Эгва стояла над ними и медленно гладила сначала одного, потом другую по голове. На репетиции она просто показывала движение.

Когда включили камеру, я опять увидел то, что уже один раз потрясло меня в сцене после боя. Эгва куда-то исчезла. Никакого специального выражения лица я не заметил. Она не начала улыбаться «добрее», не опустила ресницы каким-нибудь красивым актерским способом. Просто ее рука легла на волосы девочки – и вдруг стало совершенно очевидно, что эти двое детей для женщины передо мной бесконечно дороги.

Не как собственные. Еще глубже и страннее. Она смотрела на них так, как будто увидела подтверждение, что все случившееся с ней и ее миром не оказалось бессмысленным. Они спали рядом. Фери и сид. Держались за руки во сне. И одна эта мелочь словно возвращала ей что-то, потерянное очень давно.

Я стоял за пределами кадра, смотрел на Эгву, и напрочь забыл о своем выходе.

– Тарвен, – тихо предупредили сбоку.

Я очнулся и вошел на метку. По сценарию мой герой сначала смотрел на детей вместе с ней. Потом подходил сзади и клал руку ей на талию.

На репетиции мы несколько раз подбирали положение. Теперь, когда я коснулся Эгвы, она накрыла мою ладонь своей. И все снова изменилось.

До этого ее нежность принадлежала детям. Теперь – мне. Я почувствовал это раньше, чем она повернулась.

Пальцы Эгвы мягко сомкнулись поверх моих, и в этом движении было такое узнавание, такая невозможная привычность, словно эта рука находила мою уже тысячи раз. Она чуть прижалась спиной к груди, не эротично, не нарочно – просто так человек возвращается туда, где ему положено быть.

Потом повернула голову. Я видел, как меняется ее лицо. Опять очень медленно. Сначала взгляд скользнул к моей руке на ее талии. Потом она начала поворачиваться, и еще до того, как встретилась со мной глазами, на лице появилось едва заметное ожидание.

А когда посмотрела… Я забыл, что на нас направлена камера. В сцене после боя Эгва сумела заставить меня поверить, что только что узнала под шлемом убитого любимого.

Здесь было хуже. Она смотрела на меня так, словно получила его обратно. Не человека, которого встретила сегодня. Не красивого мужчину. Не любовника. Своего. Единственного, известного до последней черты, потерянного настолько давно, что боль от потери уже успела стать частью нее самой, – и вдруг снова стоящего рядом.

В ее глазах одновременно были радость, нежность, облегчение и что-то настолько тихое, что от этого перехватило горло: любовь.

Не та, которую обычно показывают в кино перед поцелуем. Такая, при которой поцелуй вообще перестает быть главным.

Я должен был ответить. И вот тут произошло то, чего я совершенно не ожидал уже от себя. Мне не пришлось придумывать выражение. Я просто посмотрел на нее.

На женщину, пять дней подряд заставлявшую меня забывать половину нормальных реакций, валившую меня на маты, державшую ладонь на горле, стоявшую между моих коленей, кричавшую над моим «мертвым» телом так, что у всей площадки останавливалось дыхание.

На Эгву. И почему-то понял, что именно должен увидеть мой король. Не самую прекрасную женщину мира. Не врага. Не повелительницу фери.

Женщину, которую он потерял. Дом, которого больше нигде нет.

Я перестал играть позу и просто позволил мысли остаться. Эгва поймала это мое состояние мгновенно. Ее лицо стало еще мягче, пальцы на моей руке чуть сжались.

Я развернул ее к себе, медленно, словно боялся разрушить то, что только что вернулось. Ладонь сама легла выше на талию. Второй рукой по сценарию следовало коснуться ее щеки. Я сделал это и вдруг почувствовал, как Эгва на мгновение прикрывает глаза и едва заметно поворачивает лицо в мою ладонь.

Совсем маленькое движение. У меня от него сжалось что-то внутри сильнее, чем от всех предыдущих прикосновений за пять дней. Потому что сейчас она изображала не желание. Она изображала доверие. Абсолютное. Такое, при котором человек знает руку на своем лице и не допускает даже мысли, что от нее может прийти вред.

Я провел большим пальцем по ее скуле. Этого движения в репетиции не было. Эгва открыла глаза. Я понял, что вышел за рисунок, и уже собирался убрать руку, но она не остановилась. Наоборот, посмотрела на меня так, что стало ясно: подходит.

Я продолжил. Теперь уже не как Тарвен Рейд, который боится лишний раз коснуться Эгвы не там, где разрешили. Король, который наконец снова имеет право коснуться женщины, которую любил еще до того, как они превратились во врагов.

Она положила ладонь мне на грудь. Мы приблизились. Очень медленно. Не потому, что хотели растянуть почти-поцелуй для камеры. Просто торопиться было некуда. По этой истории они уже однажды потеряли друг друга из-за всего, что оказалось важнее любви. Теперь ничего важнее не осталось.

Я видел слезы в ее глазах – совсем немного, только влажный блеск, не скатывающийся по щекам. И улыбку, едва заметную, такую спокойную и счастливую, что мне снова пришлось напомнить себе: Эгва это играет. Я двадцать минут назад видел ее совершенно обычной, когда она обсуждала свет. Знал, что после команды «стоп» она отойдет и спросит режиссера, нужен ли еще дубль. И все равно какая-то часть меня сейчас безоговорочно верила, что эта женщина любит меня много веков.

И самое странное – судя по ее взгляду, она тоже что-то получила от меня в ответ. Наши лица сближались.

– Еще чуть-чуть, – почти шепотом сказал оператор.

Я даже не понял, нам это или камере. Эгва смотрела на мои губы, потом снова в глаза. Я тоже. Расстояние осталось совсем маленьким.

В первый раз на репетиции именно здесь я чуть подался вперед лишнего и сразу получил ее предупреждающий взгляд. Теперь желания нарушить правильную точку не возникло, поцелуй был бы лишним. То, что происходило до него, оказалось интимнее.

Ее пальцы медленно поднялись от груди к моей шее. Большой палец коснулся линии челюсти. Я задержал ее ладонь у себя на щеке и вдруг почувствовал, что улыбаюсь. Не специально. Эгва ответила той же почти незаметной улыбкой.

И в этот момент дети начали шевелиться. По сценарию в этот момент мы должны были исчезнуть.

Камера задержалась на наших лицах еще на долю секунды.

– Стоп.

Мы оба не двинулись.

Я продолжал держать ее за талию. Она – ладонь у моей щеки. Секунда. Наверное, не больше. Потом Эгва первой вернулась в обычное выражение, отступила и посмотрела к мониторам.

– Нормально?

Никто не ответил. Режиссер и оператор сидели перед экраном и почему-то продолжали смотреть уже остановленный кадр.

Потом кто-то из них медленно произнес:

– Да.

Постановщик рядом наклонился ближе.

– Еще дубль?

Оператор покачал головой.

– Не надо.

Эгва подошла посмотреть материал. А я остался на месте. Помощник оператора, тот самый сид первого уровня, из душа, оказался рядом и тихо сказал:

– Ну, Рейд.

Я посмотрел на него.

– Что?

Он кивнул в сторону монитора.

– А ты, оказывается, актер.

Я уже собирался ответить что-нибудь неприятное, но не успел. Эгва обернулась.

– Он хороший актер.

Сказала совершенно спокойно, как факт, после чего снова повернулась к экрану. И почему-то именно после этих ее слов мне стало сложнее дышать, чем во время всей сцены.

Я ведь знал, что умею играть. Когда давали возможность.

Проблема заключалась в том, что возможность обычно состояла из двух реплик перед тем, как мой персонаж получает пулю или падает с лестницы.

А сейчас пять минут камера держала мое лицо рядом с лицом Эгвы.

И я не исчез. Не стал фоном. Не проиграл ей кадр. Смотрел на отснятый материал через плечи операторов и сам видел это.

Она была невозможной. Но рядом с ней мой король существовал. Больше того – ей было с кем играть.

Эгва на экране смотрела на меня с такой любовью, что от одного ее взгляда становилось больно. И мой персонаж отвечал ей тем же. Не хуже.

На площадке никто не засмеялся, не сказал, что сид рядом с ней смотрится нелепо. Наоборот, вокруг монитора стояли совершенно молча.

Потом оператор перемотал последние секунды еще раз: Эгва накрывает мою руку, поворачивается. Я касаюсь ее лица. Мы смотрим друг на друга. Двое людей, которые потеряли все и больше не обязаны ничего терять.

Мне вдруг стало понятно, почему Эгва выбрала именно меня еще в тот первый день. Не только подходящее лицо. Не только тело сида. Она увидела что-то еще. Настоящее.

После окончательной команды «снято» никто некоторое время не расходился. Люди хлопали, кто-то обнимался, постановщик боя принес бутылку, которую ему тут же запретили открывать рядом с оборудованием. Дети уже давно уехали, часть массовки тоже. Я стоял в тяжелой древней одежде, уставший настолько, что даже переодевание казалось отдельным заданием.

Эгва подошла ко мне сама.

– Хорошая работа, Тарвен.

За пять дней я получил от нее немало замечаний. «Поздно». «Еще раз». «Не береги меня». «Ты опять потерял счет». «Так лучше». «Смотри на меня».

Похвала оказалась редкой. Поэтому подействовала сильнее, чем должна была.

– Спасибо.

Она протянула руку. В первый день я бы отступил от такого жеста фери. Теперь взял ее в свою практически спокойно. Эгва пожала мою ладонь.

– Сорио проследит, чтобы тебе все заплатили. Если понадобятся пересъемки, свяжутся через твоего агента.

У меня нет агента, но я не успел этого сказать. Ее уже позвали к мониторам.

Теперь женщина за стеклом кассы подвинула ко мне последнюю бумагу.

– Здесь тоже подпись.

Я расписался.

Она взяла ведомость, проверила и положила в стопку.

– Всё.

Слово почему-то прозвучало неприятнее, чем должно.

– Всё?

Кассир посмотрела на меня с легким удивлением.

– По этому договору – да.

Я убрал деньги во внутренний карман. Сумма была огромной. Пять дней назад я согласился бы на эту работу за гораздо меньше. Если совсем честно – после первого грима, наверное, согласился бы почти бесплатно, только тогда еще сам этого не знал.

На выходе нужно было сдать временный пропуск. Охранник взял пластиковую карточку, провел через считыватель и бросил в коробку с десятком таких же.

– Готово.

Я машинально посмотрел на коробку: вот теперь действительно всё.

Больше я не смогу подняться наверх, пройти в тренировочный зал, зайти в общую столовую и обнаружить Эгву у окна. Никто завтра утром не скажет, что она уже ждет. Не придется снова держать меч, пока она поправляет положение руки. Не будет ее ладони на моей щеке, коленей по обе стороны тела, голоса возле лица. Даже опасаться, что она догадается о моих ночных фантазиях, больше не требовалось.

Это должно было быть облегчением. Вместо него внутри образовалась какая-то совершенно нелепая пустота.

Я вышел на улицу, остановился у ступеней и нащупал через ткань куртки толстую пачку денег.

За пять дней мне заплатили больше, чем прежде за год работы. Я получил главную роль, которую еще неделю назад никто в здравом уме не предложил бы сиду. Через несколько дней мое лицо, возможно, увидит вся страна.

Отличный результат. Просто почему-то главным итогом оказалось не это.

Я пять дней учился держать Эгву так, как требовал сценарий, и не позволять себе ни сантиметра сверх разрешенного. Научился драться с ней, падать под нее, обнимать, почти целовать и после команды «стоп» сразу убирать руки.

Это оказалось значительно проще, чем теперь уйти и признать, что сценарий закончился.

Я спустился по ступеням. Через несколько шагов остановился. Потом все-таки оглянулся на здание.

Самое разумное решение я принял еще после первого грима: закончить работу и держаться от Эгвы подальше, на безопасном расстоянии.

Работа закончилась. Расстояние между нами стало совершенно безопасным. И мне это совсем не понравилось.

Глава 9.

До места было почти сорок минут езды, если не считать пробок. Считать их смысла не имело. Женщина, ради которой нас отправили через половину столицы, уже несколько часов как никуда не торопилась. Участок оцепил территорию, криминалисты приехали раньше нас, патрульные успели проверить ближайшие дворы и даже найти человека, который первым увидел пакет с рукой. По телефону он пока уверял, что просто шел мимо.

На бедной окраине столицы люди вообще часто просто проходят мимо того, что через несколько минут оказывается в полицейской сводке.

Машину вела я. Служебный автомобиль был старше всех сотрудников нашего отдела и разгонялся примерно с тем же энтузиазмом, с каким Дареон соглашается на дополнительные выходные вне графика. На скорости выше девяноста начинал дрожать руль, поэтому я держала восемьдесят пять и не видела причин рисковать подвеской ради трупа, который от нашего приезда свежее не станет.

Калдер сидел рядом, вытянув ноги настолько, насколько позволял салон, и уже минут двадцать рассказывал мне про новый клип Эгвы. Сам клип длился меньше.

– Нет, ты не понимаешь, – сообщил он в третий раз.

Я перестроилась правее, пропуская вперед фургон.

– Пока понимаю всё.

– Нет.

– Тогда плохо объясняешь.

– Я нормально объясняю. Ты просто зануда.

– Это уже не объяснение клипа.

– Это объяснение тебя.

Я посмотрела в зеркало. Сзади никого не было, кроме старого грузовика метрах в ста. Дорога постепенно уходила из нормальных кварталов: стеклянные фасады закончились, потом исчезли даже аккуратно отремонтированные дома. За окнами пошли серые пятиэтажки, склады, автомастерские и длинные заборы, поверх которых торчала ржавая проволока.

Калдер тем временем не сдавался.

– Ты хотя бы видела его целиком?

– Да.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

– Когда?

– Вчера.

– И молчала?

– А что я должна была сделать?

– Не знаю. Обсудить.

– С кем?

– Со мной.

– Зачем?

Калдер несколько секунд смотрел прямо на меня, потом тяжело откинулся назад.

– Вот поэтому ты зануда.

Я включила поворотник и ушла на развязку.

– Музыка красивая.

Он сразу оживился.

– Вот!

– Голос потрясающий.

– Вот!

– Сюжет глупый.

Калдер замолчал.

Я почувствовала его взгляд.

– Что?

– Ты только что испортила все.

– Я сказала правду.

– Какую?

– Опять фери заграбастали себе всех мужчин. Теперь решили, что своих мало, и добрались до сидов.

Несколько секунд в салоне было тихо. Потом Калдер засмеялся так громко, что мне пришлось немного прибавить звук рации.

– Что?

Он пытался перестать.

– Ничего.

– Тогда молчи тише.

– Подожди. – Калдер вытер глаза. – Ты сейчас серьезно?

– Да.

– Там вообще-то трагическая история.

– Именно. Был нормальный король сидов. Воевал. Почти победил. Потом появилась фери, сначала с ним подралась, потом его убила, а теперь выясняется, что еще и любила.

– Она не просто фери.

– Что существенно меняет ситуацию.

– Повелительница.

– Тем хуже.

Калдер снова засмеялся.

– Марен, ты невозможная.

– Ты уже говорил.

– Потому что ничего не меняется.

Мы проехали под железнодорожным мостом. Асфальт сразу стал хуже. Машину качнуло на выбоине, и Калдер машинально придержал лежавшую у ног папку.

– Осторожнее.

– Дороге скажи.

– Ты за рулем.

– Я не отвечаю за дорожное покрытие.

– Очень удобная система ответственности.

– Пользуйся.

Он положил папку на колени.

– И вообще, она его не «заграбастала».

– Конечно. Он просто оказался ее тайной любовью.

– Не тайной.

– В легенде никакой любви между ними не было.

Калдер повернул голову.

– Откуда ты знаешь?

Вопрос был ожидаемым.

– Потому что после вчерашнего выпуска новостей я прочитала легенду.

Это было почти правдой. Текст древней легенды я читала значительно раньше, когда выбирала основу для клипа. Но уточнять срок не требовалось.

– Ты специально полезла читать древнюю легенду, чтобы потом сказать, что Эгва всё придумала?

– Да.

– И кто после этого из нас странный?

– Ты. Я проверила информацию.

Калдер задумался.

– Ладно. Что там было на самом деле?

– Повелительница фери и король сидов воевали. Последняя битва почти уничтожила обе стороны. Она его убила. После этого остатки истинных фери и сидов ушли за Завесу.

– А когда они были молодыми?

– Никакой подтвержденной встречи в саду нет.

– А татуировка?

– Нет.

– А венок?

– Нет.

– А любовь?

– Я уже сказала.

Он некоторое время переваривал.

– Значит, вообще всё самое хорошее придумала Эгва.

– Практически.

– И ты считаешь это недостатком?

– Я считаю это отсебятиной.

– Это клип.

– Я заметила.

– Она же не исторический документ снимала.

– Тогда зачем в конце дети обсуждают именно эту легенду?

Калдер открыл рот. Закрыл. Потом опять открыл.

– Для сюжета.

– Очень сильный аргумент.

– Ты просто придираешься.

– Возможно.

– Не «возможно». Точно.

Он снова посмотрел в окно, но долго молчать не умел.

– Все равно красиво.

– Я не спорила.

– А как тебе момент, когда она снимает с него шлем?

Я чуть сильнее нажала на педаль газа. Перед нами освободился длинный участок.

– Хорошо сыграно.

– Хорошо?

Калдер произнес это с таким возмущением, как будто я назвала императорский дворец нормальным административным зданием.

– Да.

– Она там так кричит, что у меня кожа дыбом встала.

Я знала. На съемке после этого моего крика несколько секунд не двигался даже оператор.

– Значит, звукорежиссер хорошо сработал.

– Да при чем тут звукорежиссер?

– При звуке.

– Это Эгва.

– Это я тоже заметила.

Калдер посмотрел на меня с явным подозрением.

– Тебе она вообще нравится?

– Как певица?

– Как Эгва.

– Я с ней не знакома.

– Марен.

– Что?

– Нормальные люди могут иметь мнение о знаменитости, не будучи с ней знакомыми.

– Тогда нет.

Он оскорбленно прижал ладонь к груди.

– Почему?

– Я сказала: музыка красивая, голос потрясающий. Чего тебе не хватает?

– Восхищения.

– Зачем?

– Потому что она Эгва.

– Это замкнутая логика.

Калдер помолчал.

– У тебя иногда очень неприятный характер.

– Иногда?

– Хорошо. Часто.

Я пропустила на перекрестке автобус, хотя имела преимущество. Водитель автобуса всё равно уже выехал, а доказывать правила дорожного движения транспортному средству в четыре раза тяжелее нашего я считала неэффективным.

За перекрестком начался уже по-настоящему бедный район. Стены домов – исписаны краской, на первых этажах почти везде стоят решетки. На углу торговали едой из металлического киоска, возле которого трое мужчин в рабочей одежде пили что-то из одинаковых бутылок. Чуть дальше двое патрульных проверяли документы у подростка, а тот разговаривал с ними с выражением человека, который очень хочет закончить свой день собственным задержанием.

Калдер проводил их взглядом.

– Тут дальше налево.

– Я знаю.

– Ты здесь была?

– Нет.

– Тогда откуда знаешь?

Я показала на навигатор.

– Технологии.

– С тобой невозможно нормально разговаривать.

– Ты уже двадцать минут справляешься.

Он потянулся к моей бутылке воды. Я отобрала и перенесла в карман водительской двери.

– Возьми свою.

– Моя пустая.

– Это не делает мою общей.

– У тебя еще половина.

– Поэтому она моя.

Калдер посмотрел на бутылку, потом на меня.

– Жадная.

– Предусмотрительная.

Он полез в бардачок, нашел там старую бутылку, понюхал и поставил обратно.

– Этой, кажется, уже можно кого-нибудь отравить.

– Оставь криминалистам.

– Кстати о криминалистах. – Он открыл папку. – Женщина, предположительно от двадцати пяти до сорока. Частей пока семь.

– По телефону сказали шесть.

– Седьмую нашли под мостом, пока мы собирались.

– Хорошо.

– Голова пока отсутствует.

– Руки?

– Одна кисть есть. Пальцы целы.

Это было лучше, чем ничего. Если жертва имеет документы, судимость, официальную работу или хоть раз попадала в базу с отпечатками, личность могли установить быстро.

– Следы упаковки?

Калдер полистал сообщения.

– Черные строительные мешки. На двух двойной слой. Пластиковые стяжки, обычные. Крови на месте почти нет.

– Значит, привезли.

– Криминалисты думают так же.

– Камеры?

– На въезде в переулок одна. Не работает.

– Конечно.

– На складе напротив есть две частные.

– Запись уже забрали?

– Патруль ждет владельца.

Я кивнула.

Калдер закрыл папку, но через несколько секунд опять вернулся к значительно более важной для него теме.

– А король тебе хоть понравился?

Я посмотрела на него.

– Какой?

– Сид.

– Я помню, что король сид.

– Актер.

– Нормально сыграл.

– Опять «нормально».

– Хорошо сыграл.

– Вот.

– Что «вот»?

– Я же говорил.

– Ты ничего про его актерскую игру не говорил.

– Теперь говорю.

Я повернула в узкий проезд. Здесь пришлось сбросить скорость почти до двадцати: асфальт местами исчезал полностью, между ямами стояла мутная вода.

– Его, кстати, раньше почти никто не знал, – продолжил Калдер. – Тарвен Рейд. Двадцать шесть. Второй уровень. Бывший гимнаст, потом какие-то единоборства. В кино в основном массовка и каскадерство.

– Ты его биографию выучил?

– Вчера в передаче рассказывали.

– Конечно.

– Все сейчас про него рассказывают.

Это тоже было ожидаемо.

– Почему?

Калдер удивленно посмотрел.

– Ты правда не понимаешь?

– Нет.

– Эгва взяла неизвестного сида второго уровня и сделала из него короля. Причем не спрятала лицо вообще. Наоборот, эта татуировка…

Он замолчал, подбирая слово.

– Что?

– Красиво.

Я повернула голову на секунду.

– Сид второго уровня?

– Да.

– Красивый?

Калдер насторожился.

– Не начинай.

– Я ничего.

– Вот именно этим голосом ты обычно начинаешь.

Я снова посмотрела на дорогу.

– Мне интересно.

Он немного подумал.

– Не красивый как фери. Вообще не так. Но в клипе… да. Выглядит круто. Особенно в доспехах. И когда она с ним в конце.

– Когда они почти целуются над детьми?

– Именно.

– Ты опять подтверждаешь мою теорию.

– Какую?

– Фери забрали себе даже сидов.

– Да никто никого не забирал!

– Повелительница фери забрала себе короля сидов даже после смерти. Очень последовательно.

Калдер застонал.

– Там смысл вообще не в этом.

– А в чем?

Он начал объяснять, активно помогая себе руками:

– Они любили друг друга еще в юности, потом стали правителями враждующих народов, война, долг, всё такое. В итоге убили друг друга, а после смерти наконец смогли быть вместе.

– Он умер раньше.

– Это неважно.

– Для него, думаю, было важно.

– Марен!

Я засмеялась.

Калдер уставился на меня.

– Ты сейчас смеешься.

– Да.

– Над клипом Эгвы.

– Над тобой.

– Еще хуже.

Он демонстративно обиженно отвернулся к окну.

Я дала ему секунд десять.

– Но финальная сцена действительно хорошая.

Калдер мгновенно развернулся обратно.

– Я знал.

– Что?

– Что у тебя где-то внутри есть нормальный человек.

– Не преувеличивай.

– Когда он ее обнимает, а она сначала гладит этих детей…

– Я видела.

– И потом поворачивается.

– Калдер.

– Что?

– Я видела весь клип.

– Я просто проверяю.