Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

Я оттолкнулся плечом от стены.

– Пошли отсюда.

Марен кивнула и встала рядом со мной. И этого оказалось достаточно, чтобы мое тело, которое весь вечер напрягалось в ожидании неприятностей, наконец перестало готовиться к чему-то плохому.

Когда я проходил мимо Рола, он наклонился ко мне и негромко сказал:

– Калдер, тебе – тридцать два года.

Я повернул голову.

– Что?

– Ничего.

– Вот и отлично.

Мы с Марен прошли еще несколько шагов, когда сзади донеслось:

– Тете всё равно расскажем.

Я даже не обернулся.

– Я вечером буду дома. Расскажете при мне.

Марен задержала шаг и посмотрела на меня.

– Что расскажут?

Я сделал вид, что думаю, потом ответил.

– Ничего полезного.

– Хорошо.

Она сразу потеряла интерес и пошла дальше. Я догнал ее за два шага. Сзади снова заржали кузены.

Глава 24. Калдер Хольмарк

До букмекерской стойки оставалось метров двадцать, но теперь эти двадцать метров выглядели совершенно иначе, чем до боя.

Раньше никто не торопился убрать ноги из прохода. Сейчас первый сид отодвинул стул еще до того, как она приблизилась, следующий поднялся, освобождая место между столом и колонной, а мужчина с кружкой возле букмекерской стойки посмотрел на нее и сам сделал шаг в сторону.

Марен очень спокойно смотрела на людей вокруг, а я, кажется, начал понимать, почему после боя она следила не за Деверном, которого уносили на носилках, а за зрителями. Насколько точно происходящее сейчас совпадало с ее первоначальным планом, я выяснять не собирался. За последний час новых знаний о Бренстед мне хватило с большим запасом, к тому же часть внимания все равно уходила на то, что бы проверять, как она идет. Хотя я уже мог бы перестать следить за ней, но пока почему-то не переставал.

Букмекер увидел нас и поднял руку. Рядом стоял ведущий, уже без микрофона, вблизи он выглядел плохо: рубашка прилипла к спине, ворот – расстегнут, галстук исчез, а на правом виске засохла полоска пота. На стойке лежали раскрытый журнал, несколько квитанций и металлическая коробка с печатью.

Орт навис над моим плечом.

– Денег дадут?

– Нет. Нас решили оштрафовать за плохое поведение.

– Тебя давно пора.

– Спасибо за поддержку семьи.

К счастью, все пятеро кузенов остановились позади нас с Марен и не полезли к стойке одной массой.

Букмекер провел пальцем по журналу, нашел нужную строку и поднял глаза.

– Марен Бренстед.

Она подошла к нему.

– Вам выигрыш – триста шестьдесят две тысячи четыреста пятьдесят два имперских доллара.

Сумму я уже слышал. До боя ведущий несколько раз проорал ее на весь подвал, пытаясь найти зрителя, готового выйти против Деверна, но тогда деньги существовали где-то рядом с самим тюремщиком, его размерами и моей уверенностью, что Бренстед окончательно сошла с ума.

Букмекер достал чистый чек и начал писать. Я посмотрел на цифры, которые он выводил на бумаге, потом – на Марен, и по-настоящему осознал, сколько это. На такие деньги можно купить приличную квартиру в хорошем доме. Блядь. Несколько часов назад мы приехали сюда выпить, потерять немного денег и посмотреть, как третьи уровни бьют друг друга по голове, а теперь Бренстед практически с новой квартирой.

Напарница стояла совершенно спокойно и следила за ручкой букмекера так, словно тот оформлял ей всего лишь возврат денег за поездку на общественном автобусе по служебной надобности. Меня это одновременно смешило и немного раздражало. На ее месте я успел бы уже мысленно потратить половину суммы, а Марен просто ждала документ. Наверное, если бы ей сейчас дали миллион, ее поведение и выражение лица совсем бы не изменились.

Букмекер протянул Марен чек с выигрышем. Она внимательно просмотрела имя, сумму, номер, дату и еще какую-то строку внизу. Я хорошо знаю этот взгляд: так она, прежде чем подписать, проверяет протоколы следственных мероприятий.

Я толкнул ее плечом.

– Поздравляю. Ты только что заработала квартиру.

Она недоуменно подняла на меня глаза.

– Я выиграла деньги.

– Именно это я и сказал, только человеческим языком.

Ведущий придвинул к ней журнал и протянул ручку.

– Здесь распишитесь.

Марен расписалась, после чего букмекер дождался, пока она сделает шаг в сторону, и протянул ко мне руку.

– Хольмарк, ты единственный, кто угадал. Квитанцию.

Несколько секунд я просто стоял, пытаясь сообразить, что он от меня хочет. Потом вспомнил: точно, моя ставка. Про нее я за последние полчаса почти успел забыть. Я полез во внутренний карман, достал помятую бумагу и положил на стойку. Букмекер нашел номер в журнале, проверил запись и быстро постучал по кнопкам маленького калькулятора.

– Сто двадцать тысяч восемьсот.

Я растеряно уставился на него.

– Сколько?

Он даже на меня не посмотрел.

– Оглох от радости? Сто двадцать тысяч восемьсот имперских долларов.

На лицо полезла улыбка, широкая и идиотская.

– Это мне?

Теперь букмекер все-таки оторвался от калькулятора и поднял голову.

– Нет, Хольмарк. Я просто решил поделиться важной финансовой информацией.

Сзади немедленно заржали, и не только кузены.

– Я просто уточняю, вдруг какая-то ошибка.

– Ставил ты?

– Я.

– Квитанция твоя?

– Моя.

Он кивнул на Марен.

– Бренстед выиграла?

Я тоже повернулся к ней. Она спокойно стояла рядом со мной, держа в руке чек на триста шестьдесят две тысячи.

– Да, я выиграла, – подтвердила Марен, заметив мой взгляд.

– Спасибо, Бренстед.

Букмекер начал заполнять второй чек, а я следил за его ручкой и чувствовал, как настроение стремительно идет вверх. Полчаса назад я смотрел на Деверна и мечтал о том, чтобы его кулак не дошел до Марен. Теперь выводили мою фамилию рядом со ста двадцатью тысячами имперских долларов.

Получив чек, я прочитал сумму, потом еще раз, на всякий случай, она не менялась: сто двадцать тысяч восемьсот. Примерно треть нормальной квартиры. Я никогда в жизни за один вечер не получал ничего даже близкого к таким деньгам. Черт, это больше моей зарплаты за год, со всеми премиальными и довольствием.

Я посмотрел в глаза Марен, с трудом удерживая улыбку.

– Сто двадцать тысяч восемьсот!

Она недоумевающе качнула головой.

– Ты же знал коэффициент.

– Знал.

– Тогда сумма была предсказуема.

– Бренстед, дай человеку порадоваться деньгам.

– Ты так радуешься?

– Уже хуже. Ты все испортила.

Сзади немедленно раздался голос Рола:

– Сто двадцать?!

Я прижал чек к груди и ответил, не оборачиваясь.

– Нет. Тебе показалось.

– Тут все слышали.

– Тогда всем одновременно показалось.

Орт подошел вплотную.

– Дай посмотреть.

– Зачем?

– Хочу.

– Нет.

– Жадный.

– Могу себе позволить.

Бран засмеялся.

– Неплохой вечер.

– Очень неплохой.

Я снова посмотрел на Марен: она как раз убирала свой чек. Пальцы двигались, плечо не напрягалось, стойка – ровная. И неожиданно радость от денег смешалась с тяжелым облегчением, которое я никак не мог из себя вытряхнуть. На руках у меня был заполненный бланк на сто двадцать тысяч, а я опять проверял, не начала ли она беречь руки.

Я сложил свой чек, убрал во внутренний карман и машинально прижал ладонью сверху. Через несколько секунд пальцы сами коснулись кармана еще раз.

Марен заметила мои движения.

– Он там.

– Я знаю.

– Тогда зачем проверяешь?

– Потому что там сто двадцать тысяч.

– Сумма не увеличивается от количества проверок.

– Спасибо за разъяснение. Чтобы я без тебя делал.

Она кивнула с таким видом, словно действительно только что помогла.

Орт шлепнул меня по плечу, на этот раз осторожнее, чем при встрече, и посмотрел на остальных кузенов.

– Мы поехали.

– Наконец-то.

Рол немедленно напомнил:

– Тете расскажем.

– Я помню.

– Всё.

– Я помню.

Бран мне тоже кивнул.

– Ты с нами?

– Нет. Я позже буду.

На лице Рола моментально появилось особое понимающее выражение, которое я особенно в нем ненавижу.

– Конечно.

– Рол.

Он поднял обе руки.

– Все-все. Молчу.

Пятеро развернулись к лестнице, и до меня дошло еще одно неприятное обстоятельство: они доберутся до родителей раньше меня. И к моему приезду эти уроды успеют собрать весь дом и изложить сегодняшние события каждому, кто окажется в пределах слышимости.

Я почти увидел кухню: отец, мать, дяди, тетки, жены кузенов и сами пятеро, причем каждый будет пересказывать одну и ту же историю немного по-своему и обязательно перебивать остальных. Так к моему появлению мать будет знать не только про бой, но и сколько времени я простоял возле двери, каким лицом смотрел на Бренстед и где именно запнулся во время ответов кузенам.

Я выдохнул.

Марен посмотрела на меня.

– Что?

– Семья.

Она проводила взглядом уходящих кузенов.

– Они ушли.

– Именно.

Когда пятеро исчезли наверху, возле нас сразу стало заметно просторнее.

– Пошли?

– Да.

Мы направились к лестнице, и я снова нащупал через подкладку край чека.

Марен тут же сказала:

– Второй раз.

– Не считай.

– Первый раз я специально не считала.

Я посмотрел на нее и промолчал, не зная, что на это ответить.

Она пошла первой. Я поднимался следом и на первых ступеньках снова машинально проверил, как она переносит вес. Никакой осторожности, за перила не хватается, корпус не бережет. Вот теперь я окончательно успокоился. И тут же выяснилось, что смотреть ей вслед мне хочется уже по совершенно другой причине.

Под обычной одеждой ее тело двигалось не так отчетливо, как под тем черным костюмом, но память услужливо дорисовала всё необходимое сама: тепло под ладонями, мокрую гладкую ткань и несколько минут, проведенных перед закрытой дверью, пока она переодевалась.

Я отвел глаза на стену. Там висела старая реклама какого-то пива, выцветшая настолько, что половину букв нельзя было разобрать. Прекрасная и очень содержательная реклама.

Я честно рассматривал ее несколько ступенек, потом опять посмотрел на зад Марен. Блядь. Пока я боялся, что Деверн до нее доберется, на всё остальное просто не хватало сил. Теперь хватало.

Она дошла до верхней площадки и удивленно обернулась.

– Ты отстал?

– Любуюсь интерьером.

Марен озадачено посмотрела на выцветшее полотно с рекламой.

– Этим?

– Не начинай.

– Хорошо.

Основной зал «Зубной коронки» после подвала показался почти приличным. Свет здесь был ярким: длинные желтые лампы над стойкой, круглые плафоны под потолком, красная вывеска над бутылками. На стенах висели старые фотографии спортивных команд, полицейские нашивки в рамках, календарь с грузовиками и телевизор без звука, где мужчина в форме что-то говорил в студии новостей.

За стойкой звякали стаканы. Бармен складывал чистые кружки на металлическую решетку, от мокрого стекла и раковины пахло моющим средством, из кухни тянуло жареным мясом, луком и старым маслом. Возле входа воздух становился прохладнее всякий раз, когда открывалась дверь, впуская сырость с улицы и запах мокрых курток.

За дальними столами сидели те, кто не спускался на турнир или поднялся раньше нас. Двое патрульных спорили над тарелкой картошки, мужчина в рабочей куртке спал, положив голову на сложенные руки, а приятель рядом продолжал пить и время от времени толкал его локтем.

Обычный бар. После мокрых матов, крови, Деверна на носилках и ревущей толпы эта обычность показалась мне ненормальной.

Я шел рядом с Марен и впервые за вечер слышал не крики зрителей и звон кружек, а шипение крана, стук тарелок и чей-то смех возле входа.

На нас все равно смотрели. Сначала на Марен, потом на меня. Один мужчина даже перестал жевать, другой наклонился к соседу и что-то негромко сказал.

А мне неожиданно захотелось положить ладонь Марен на поясницу и так провести ее через весь зал. Мысль оказалась плохой сразу по двум причинам. Во-первых, Бренстед совершенно не нуждалась в том, чтобы ее куда-то проводили рукой. Во-вторых, после ее вида на лестнице лишний физический контакт точно не сделал бы мою жизнь проще. Поэтому руки остались при мне.

У выхода двое мужчин натягивали куртки. Один открыл дверь, но, увидев Марен, сразу отступил и пропустил ее первой. Она вышла. Я – следом.

На улице было прохладно, и после духоты бара кожа на лице сразу остыла. Пахнуло мокрым асфальтом и выхлопом проехавшей машины, где-то дальше по улице гремели бутылки при разгрузке. Возле входа курили трое мужчин, но никто к нам не подошел.

Я втянул холодный воздух, чтобы прийти в себя и убрать лишние мысли. Немного помогло.

– Одну машину? – спросил я, смотря на полупустую дорогу.

– Да. Дешевле.

Мы всегда так ездим после поздних смен, если с моей машиной что-то случалось: сначала такси довозит Марен, потом – меня. В какой-то момент я еще пытался платить за нее, но довольно быстро выяснилось, что Бренстед относится к деньгам примерно так же, как к служебным документам: любая операция должна иметь понятное основание, а если основания она не видит, начинаются вопросы.

Первый раз это случилось с кофе. Я успел достать деньги раньше нее и совершенно без задней мысли сказал:

– Я заплачу.

– Нет.

– Бренстед, это три доллара.

– Я знаю.

– Тогда в чем проблема?

Она посмотрела сначала на купюру у меня в руке, потом на меня.

– Я не люблю, когда не понимаю, чем потом придется расплачиваться.

Сначала я решил, что она издевается, но выражение лица было совершенно серьезным.

– Ничем.

– Тогда почему ты хочешь заплатить?

На этом месте нормальный человеческий жест неожиданно потребовал объяснений, и следующие минут пять я пытался донести до напарницы смысл фразы «я просто угощаю». Но не получилось.

Второй раз то же самое произошло с такси. После этого я перестал пытаться. Если Бренстед говорила, что заплатит свою часть, значит, она ее заплатит, а спорить с женщиной, способной бесконечно выяснять, зачем мне отдавать водителю лишние восемь долларов, если я от нее ничего не хочу, было значительно дороже этих восьми долларов.

По улице прошла первая машина такси. Но я поздно поднял руку, и водитель не остановился. Следующее такси тоже пронеслось мимо. Мы остались стоять возле бара. Из открывавшейся за спиной двери время от времени вырывался теплый воздух с запахом табака и жареного мяса, по мокрому асфальту размазывались отражения вывесок, а во внутреннем кармане пиджака лежал чек на сто двадцать тысяч восемьсот долларов.

В целом вечер можно было считать отличным, если не принимать во внимание изувеченного Деверна, двадцать минут, за которые я чуть не поседел, и тот неприятный факт, что после лестницы мне стало заметно сложнее стоять рядом с Бренстед и сохранять спокойствие.

В конце улицы наконец появился еще один автомобиль такси. Я вовремя поднял руку, и старый темный седан перестроился к тротуару, шурша шинами по мокрой дороге. Машину явно недавно мыли, но щетки добрались не везде: на нижней части дверей лежала грязь. Правый задний фонарь был заклеен полосой прозрачной ленты.

Марен села слева, за водителем. Она устроилась на сиденье совершенно свободно, и я успел обрадоваться этому ровно до того момента, пока не понял, что продолжаю смотреть уже совсем по другой причине. Это стало напрягать.

Я сел рядом с напарницей. В салоне пахло старой тканью, лимонным освежителем и въевшимся табаком, несмотря на табличку «Не курить» на приборной панели. Печка работала слишком сильно, стекла по краям немного запотели, а водитель, дождавшись, когда я захлопну дверь, посмотрел на нас через зеркало.

– Куда?

Марен назвала адрес. Мне он был известен наизусть. За два года я достаточно часто отвозил ее после смен, заезжал за ней или оказывался там по работе, чтобы уже не думать, куда поворачивать с главной дороги. Район мне никогда не нравился, хотя откровенно опасным его назвать нельзя. Там не стреляли каждую ночь, машины обычно оставались утром там же, где их поставили вечером, патрули ездили регулярно, а магазины работали допоздна. Просто слишком бедно: старые дома, дешевые квартиры, дворы с вечно перегоревшими фонарями. Возле магазина у дома Марен почти всегда кто-нибудь пил, зимой снег не убирали вовсе, а летом от мусорных контейнеров тянуло так, что жильцам первого этажа было невозможно открыть окна.

Водитель повторил адрес, проверяя, правильно ли расслышал.

Марен кивнула.

– А дальше будет? – спросил он, посмотрев уже на меня.

Я назвал пригород и адрес дома.

– То есть, две точки высадки?

– Да.

Он ткнул пальцем в экран таксометра.

– Счет совместный?

– Раздельный, – ответила Марен раньше меня.

Водитель включил счетчик и вывел машину с обочины. Марен устроилась у двери, положив руки на колени, а я откинулся на спинку. Подвал, рев толпы и запах крови наконец окончательно остались позади вокруг теперь были только приглушенный шум двигателя, редкие блики встречных фар на стекле и тепло печки.

Я по-прежнему чувствовал край чека во внутреннем кармане. Сто двадцать тысяч восемьсот.

Марен сидела рядом целая и спокойная. По всем признакам вечер действительно получился отличным.

Глава 25. Калдер Хольмарк

Такси тронулось, и я смотрел назад до тех пор, пока огни вывески «Зубной коронки» не исчезли за углом. Вместе с ними позади остались курящие у входа мужики, мокрый тротуар и подвал, где я выиграл сто двадцать тысяч восемьсот долларов, чуть не поседел, и обнаружил в собственной голове несколько проблем, которых утром там точно не было.

В салоне после бара казалось почти тихо. Вентилятор под панелью гнал теплый воздух, под колесами шуршал мокрый асфальт, водитель изредка включал поворотник, и его мерное щелканье хорошо слышалось между шумом встречных машин. Марен сидела слева, за водительским креслом, я – справа. Места между нами хватало, чтобы не соприкасаться даже коленями.

Я сунул руку во внутренний карман и нащупал плотную бумагу.

– Пятый раз, – сказала Марен, не отрывая взгляда от окна.

– Что?

– Ты проверил чек в пятый раз.

– Ты специально считаешь?

– Первые четыре раза – нет. Потом стало интересно.

Я демонстративно прижал ладонь к карману еще раз. Марен даже головы не повернула.

– Шестой.

Меня снова пробило на смех. У букмекера нормально порадоваться не получилось. Там все напоминало о Деверне, вокруг торчали кузены, от матов пахло кровью, потом и чистящим средством, а я вместо собственных денег продолжал следить, не начнет ли Бренстед вдруг двигаться осторожнее. Теперь бой остался за несколькими кварталами, Марен спокойно сидела рядом, никаких новых повреждений у нее явно не обнаружилось, и можно было наконец заняться главным.

Сто двадцать тысяч восемьсот имперских долларов. Моих. Я никогда в жизни не получал столько денег за один вечер. Даже моя годовая зарплата была значительно меньше.

Я вдруг вспомнил, сколько раз за вечер собирался полезть в карман. И сколько раз Марен говорила «нет». Она даже не дала поставить на бойца, который выглядел явным фаворитом и в итоге действительно победил. Я потом еще возмущался.

Потом запретила ставить на Деверна, хотя тогда коэффициент на него был гораздо выгоднее, чем позже. После этого она еще несколько боев сидела рядом, смотрела, считала, заставляла меня держать деньги при себе и совершенно не реагировала на мои претензии.

И всё это время не просто рассчитывала, как забрать всю сумму призового фонда. Она еще и не давала мне растащить мои собственные деньги на промежуточные ставки. Даже когда я угадал победителя, ей было плевать: одного правильного исхода для нее оказалось мало. Она ждала комбинаций, в которых была уверена настолько, чтобы разрешить достать кошелек.

А потом, перед тем как выйти против Деверна, умудрилась позаботиться, чтобы моя ставка на ее победу уже лежала у букмекера.

Я снова ощупал чек через ткань.

– Седьмой, – немедленно прокомментировала Марен.

– Подожди.

Теперь она повернулась.

– Что?

– Ты специально весь вечер не давала мне ставить.

– Да.

Ответ прозвучал так просто, что я на секунду завис.

– Не потому, что не могла выбрать бойца.

– Я выбирала.

– Бренстед, ты запретила мне даже тогда, когда мой боец потом выиграл.

– Я помню.

– А потом не дала взять Деверна по хорошему коэффициенту.

– Было рано.

– Зато потом отправила меня поставить сразу на финальную пару, на Деверна и на свой бой.

– Да.

– Ты мои деньги тоже заранее считала?

Марен качнула головой.

– Нет. Я не знала, сколько у тебя с собой.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Она подумала уже серьезнее.

– Я не хотела, чтобы к моменту подходящих ставок у тебя закончились деньги.

Несколько секунд я просто смотрел на нее. Нормальный человек, собирающийся через пару часов выйти против победителя турнира, в такой ситуации большую часть внимания посвятил бы тому, как не оказаться инвалидом. Бренстед успела просчитать турнирную сетку, заставить Деверна принять вызов и между делом проследить, чтобы напарник не просрал наличность раньше времени.

– Марен.

– Что?

– Ты совершенно ненормальная.

Она не обиделась.

– Почему?

Конечно.

– Потому что я весь вечер думал, что ты мешаешь мне играть из вредности.

– Я мешала.

– Чтобы потом я выиграл больше.

– Получилось больше?

Я засмеялся.

– Сто двадцать тысяч восемьсот.

– Значит, получилось.

Вот и поговорили.

Бренстед могла заранее разобрать турнир на несколько боев вперед, заметить слабости, которые люди вокруг не видели даже после подсказки, придумать сделку с букмекером, заставить чемпиона принять бой на ее условиях и одновременно совершенно искренне не понять, почему меня сейчас развеселило ее «значит, получилось».

Иногда мне хотелось открыть ей голову и посмотреть, что там вообще происходит. В переносном смысле. Очень хочется убедиться, что внутри действительно человеческий мозг, а не какой-нибудь специально собранный механизм, в котором расчет боя, коэффициентов и чужого поведения занимает большую часть объема, а рядом в маленьком ящичке лежат инструкции по общению с людьми, причем половину страниц кто-то потерял.

– Сто двадцать тысяч, – довольно повторил я.

– Сто двадцать тысяч восемьсот.

– Вот за восемьсот отдельное спасибо.

– Они уже входили в сумму.

– Ты сама-то рада?

– Да.

Я дождался продолжения. Она тоже спокойно ждала.

– И всё?

Марен слегка нахмурилась.

– А что еще должно быть?

– Ничего. Забудь.

– Хорошо.

Я снова рассмеялся.

Вот именно за это ее иногда хотелось придушить. Человек, который сегодня манипулировал поведением нескольких десятков сидов, букмекера и Деверна, получал обычное «забудь» и честно считал разговор завершенным.

Ненормальная. Совершенно.

– Я свои уже потратил, – сообщил я.

Ее взгляд тут же опустился к моему карману.

– Чек у тебя.

– Мысленно.

– Тогда ты их не потратил.

– Бренстед, не начинай.

Она молчала, ожидая нормального объяснения.

– Хорошо. Треть матери, треть себе, остальное положу в банк.

Марен поправила:

– Остальное тоже треть.

Я устало прикрыл глаза.

– Ты сейчас серьезно?

– Ты назвал две трети, поэтому остаток тоже равен трети.

– Ты прекрасно поняла, что я хотел сказать.

– Да.

– Тогда зачем исправила?

– Было неточно.

Я некоторое время смотрел на ее спокойное лицо.

– Ты сегодня рассчитала, как сломать Деверна, заработала квартиру, принесла мне сто двадцать тысяч и сейчас считаешь необходимым поправить слово «остальное».

– Это разные вопросы.

– Я знаю. В этом и проблема.

Она явно не поняла, где именно находится проблема, но спорить не стала.

– Свою треть на что потратишь?

Вот теперь можно было говорить о приятном.

– Машину поменяю.

– Твоя работает.

– Пока.

– Ты сегодня на ней приехал на работу.

– Именно поэтому могу достоверно подтвердить: сегодня утром она еще работала.

Марен посмотрела на меня с подозрением.

– Ремонт дешевле новой машины.

– Последние полгода я экспериментально проверяю эту теорию. Пока сервис выигрывает.

– Сколько ты уже потратил?

Я назвал приблизительную сумму.

Она немного подумала.

– Тогда зависит от стоимости машины, которую ты купишь.

– Нормальной. Не новой из салона, мне понты не нужны. Но и не такое ведро, в котором через месяц придется менять половину подвески. Хочу сесть, завести и некоторое время вообще не знать фамилию механика.

– Разумно.

– Рад, что первый пункт получил одобрение.

– Ты моего одобрения не спрашивал.

– Уже жалею.

– Что еще?

Я посмотрел внимательнее.

– Ты решила провести полный аудит моих расходов?

– Ты сказал, что уже распределил деньги.

– Мысленно.

– Я помню.

Пришлось продолжить.

– Куртку куплю.

Марен сразу осмотрела ту, что была на мне.

– У тебя есть куртка.

– Нет. У меня есть старый кусок ткани, который несколько лет притворяется курткой.

– Ты его носишь.

– Люди и армейские консервы едят. Это не делает их ресторанной едой.

Она еще раз посмотрела на воротник.

– Что с ней не так?

– Тяжелая, промокает, молния заедает. На локте ткань протерлась так, что мать каждый раз обещает зашить, а я каждый раз запрещаю, потому что тогда буду обязан носить ее еще пять лет.

– Почему раньше не купил другую?

– Потому что хорошая стоит дорого, а менять плохую вещь на другую плохую мне неинтересно.

– Теперь деньги есть.

– Вот видишь. Мои разъяснения очень положительно влияют на твое понимание бытовых вопросов.

Она проигнорировала издевку.

– Еще?

– На несколько дней уеду.

– Куда?

– Не знаю.

– Тогда откуда ты знаешь, что уедешь?

– Бренстед, отпуск можно планировать раньше географической точки.

– Можно.

– Спасибо.

– А куда ты хочешь?

Я подумал.

– Туда, где нет работы и родственников.

– Это можно организовать и дома. Отключить телефон и закрыть дверь.

– Нет. Родственники умеют открывать двери.

Она восприняла заявление совершенно серьезно.

– У них есть ключи?

– У некоторых.

– Тогда поменяй замок.

– Я живу с ними в одном доме.

Марен помолчала, потом кивнула.

– Тогда это не поможет.

– Вот поэтому – уехать.

– Море?

– Может быть.

– Ты любишь море?

– Я люблю спать до тех пор, пока сам не проснусь. Если для этого обязательно море, пусть будет море.

– Необязательно.

– Ты сейчас одним предложением разрушила половину туристического бизнеса страны.

Ее это не обеспокоило.

– Что еще купишь?

– Алкоголь.

– У тебя дома есть.

– Не такой.

– Какой нужен?

– Хороший и бессмысленно дорогой. Такой, который раньше я брал с полки, видел цену и аккуратно возвращал на место.

– Зачем покупать его теперь?

– Хочу выяснить, действительно ли он настолько лучше.

– Можно купить одну бутылку и сравнить с обычным.

– Так и сделаю.

– Если сравнивать одинаковый объем...

– Нет.

Марен остановилась.

– Что «нет»?

– Ты не будешь считать стоимость миллилитра.

– Почему?

– Потому что это мой дорогой алкоголь, и я хочу несколько часов верить, что деньги потрачены разумно.

Она подумала и неожиданно согласилась:

– Хорошо.

Вот и прекрасно. Машина, куртка, несколько дней без службы, но с деньгами, бутылка алкоголя, которую раньше жаба не позволяла купить. Я уже любил эти деньги.

– И матери дашь? – спросила Марен.

– Обязательно.

– Почему?

– Потому что хочу ей дать.

– Она просила?

– Нет.

– Ты ей должен?

– Нет.

– Тогда зачем?

Я повернулся к ней.

– Потому что это моя мать.

Судя по лицу, объяснение ничего ей не объяснило. Конечно. Для Бренстед можно обосновать математическую модель ставки, физику поврежденного сустава или мотивы поведения преступника. А фраза «дам матери денег, потому что могу» немедленно требовала дополнительных исходных данных.

– У нас так принято, – пояснил я. – Деньги в семье ходят туда, где в данный момент нужнее. Сегодня у одного ремонт, завтра у другого дети, потом кто-нибудь остается без работы. Никто не считает, сколько раз кому вернулось. У меня сейчас появились лишние – часть отдам матери.

– Она возьмет?

– Сначала нет.

– Тогда зачем отдавать?

– Потом возьмет.

– Почему не сразу?

Я устало посмотрел на нее.

– Потому что она моя мать.

Марен несколько секунд анализировала этот ответ и, видимо, решила, что для дальнейшего исследования требуется слишком глубокое погружение в культуру Хольмарков.

– Хорошо.

Вот что удивительно: сегодня она безошибочно поняла, как заставить букмекера принять нестандартную ставку. Для этого ей хватило посмотреть на него, на посетителей бара и на устройство отношений внутри заведения. Она рассчитала, чего он опасается, что ему выгодно и почему потом не станет обманывать.

Но поведение моей матери требовало отдельной инструкции. Как это вообще возможно? Чем дольше я знал Бренстед, тем меньше верил, что уровень ее фенотипа объясняет хоть что-нибудь.

Дома меня ждал отдельный вид развлечения. Пятеро кузенов уехали раньше, следовательно, к моему приезду сегодняшний бой успеют пересказать несколько раз. Рол наверняка начнет, Орт будет исправлять фактические ошибки, остальные внесут те детали, которые сочтут необходимыми для полноты картины. Потом мать выслушает всех и задаст мне собственные вопросы. Вот ее вопросы меня тревожили значительно больше кузенов.

Я невольно улыбнулся.

– Что? – сразу спросила Марен.

– Представил, что сейчас происходит дома.

– Кузены рассказывают?

– Уже наверняка.

– Про бой?

– Не только.

– Про что еще?

Я вспомнил разговор возле двери и почему-то смутился.

– Тебе не надо знать.

– Хорошо.

И снова потеряла интерес. Совершенно ненормальная. Любая другая женщина после такого ответа как минимум спросила бы еще раз. Эта просто приняла, что информация ей не нужна.

В голове вдруг сама собой появилась Марен за нашим столом. Без подробной картины – просто она сидит среди Хольмарков, слушает мать и отвечает на вопросы с тем же выражением, с каким только что выясняла, зачем мне новая куртка. И почему-то выглядела там совершенно естественно.

Этот образ мне опасно понравился. И я немедленно перешел к более простой теме: секс. Его хотя бы можно было объяснить нормальной физиологией. Мне тридцать два года, почти месяц я ни с кем не спал, а Бренстед – женщина, которую я давно хочу. После сегодняшнего вечера организм просто перестал делать вид, что этот факт можно игнорировать.

Последний раз была Илва. Мы знали друг друга несколько лет и встречались именно потому, что оба умели не превращать удобный секс в общественное мероприятие. Если хотелось обоим – проводили время вместе. Если кому-то было некогда – переносили. Никаких разговоров о будущем, выяснений отношений и семейных завтраков.

Позвоню ей завтра утром. Если занята, всегда остаются шлюхи. Я знаю несколько нормальных мест, где не воруют бумажник, не награждают болезнями и не заставляют потом объяснять службе внутренней безопасности, каким образом твой телефон оказался у женщины, за квартирой которой третий месяц следит полиция.

Со ста двадцатью тысячами восемьюстами вопрос вообще выглядел смешным: на шлюху точно хватит. Даже на очень хорошую.

Я хмыкнул.

– Что? – спросила Марен.

– Ничего.

– Ты уже говорил.

– И еще скажу.

Она пожала плечами и снова посмотрела в окно.

Проблема с неожиданным интересом к телу Бренстед будет решена предельно просто: нормально потрахаться, снять напряжение и перестать реагировать на напарницу как озабоченный подросток, которого впервые оставили рядом с женщиной.

Разумный план. Я даже верил в него секунд десять, пока не посмотрел на Марен снова. Она сидела вполоборота к окну. Свет очередного фонаря прошел по ее щеке, подбородку, руке на колене и исчез. Кажется, мне хотелось именно ее.