Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

Глава 19.

Я закрыла дверь на задвижку, оставив снаружи гул подвала. Теперь до меня добирались только самые громкие выкрики и усиленный микрофоном голос ведущего, но слов уже было не разобрать. Остался ровный глухой фон за дверью и постоянный шум вентиляции, проходивший через стены. После нескольких часов среди мужского рева, криков и ударов по матам это показалось мне непривычно тихим.

Я повернулась и осмотрелась. Помещение оказалось действительно служебным: ободранный стол, деревянный массивный стул, рассчитанный на крупного сида, металлический шкаф без дверец и треснувшая раковина в углу. От сырого бетона и старой сантехники пахло хуже, чем в зале, зато здесь хотя бы не было табачного дыма. Зеркал не обнаружила, но меня это не смутило.

Я полностью разделась, сложив на стул джинсы, белье и рубашку. Кроссовки разместила под стулом, решив биться босиком. И тут же почувствовала, насколько здесь холодно: пол оказался ледяным и весь в каком-то мелком мусоре. Похоже, здесь не убирались вот уже пару месяцев.

Затем я стянула с волос резинку. В этом мире мои доспехи чаще всего выглядят именно так: простое черное кольцо, которое всегда при мне, ни у кого не вызывает интереса.

Я закрыла глаза, выровняла дыхание и сосредоточилась. Предупреждение ведьмы в этот раз оказалось правдой: переход в этот мир обошелся мне в потерю половины магического потенциала, и то, что раньше делалось очень быстро, теперь требовало времени и постоянного контроля. Возможность управлять доспехами и изменять собственное тело сохранилась, но это требовало большей концентрации, чем прежде.

Войдя в нужное состояние, я отдала приказ, и материал резинки для волос размяк, потек по руке, перешел на плечи, быстро захватил грудь и ноги. Я задала доспехам вид обычного местного спортивного трикотажа: гладкого, эластичного, немного блестящего. Ткань плотно, как вторая кожа, обтянула все тело обтянула все тело и ступни вместе с подошвой, оставив открытыми только кисти рук. Сложив волосы, я пустила материал выше, и они исчезли под таким же обтягивающим капюшоном. Провела ладонью по затылку и шее, проверяя, не осталось ли хоть чего-нибудь, за что можно ухватиться. Вероятно, эстетические чувства зрителей пострадают, но Деверн не должен иметь возможность схватить меня за волосы или одежду.

Закончив с одеждой, я занялась телом. Внешне менять ничего нельзя: рост, пропорции, объем мышц – все должно остаться прежним. Но для того, что я задумала, нужна глубокая перестройка тканей и костей.

Первые восемь месяцев работы в полиции я каждый день проводила часть времени в морге. Рассчитать и создать Эгву, не понимая в деталях, как устроены тела людей этого мира, в моем нынешнем состоянии оказалось невозможно, поэтому пришлось изучать: слой за слоем, орган за органом, повреждение за повреждением. Через мои руки прошли сотни тел – чистых людей, фери и сидов, мужчин и женщин разного возраста и уровня, погибших от болезней, несчастных случаев, оружия и обычного человеческого насилия. Постепенно отдельные наблюдения начали складываться в систему. И я поняла даже то, что мне тогда не требовалось: где заканчивается их прочность, какие повреждения они способны пережить и какие сочетания травм заставят разрушаться.

У сидов вдоль позвоночника проходят участки нервной системы, которые по отдельности выдерживают даже сильные повреждения: их организм способен компенсировать такие травмы, сохраняя нормальную подвижность. Но пять точечных ударов, нанесенных в определенной последовательности, дадут совсем другой результат. После последнего воздействия Деверн ничего не поймет и будет продолжать бой еще примерно десять минут, а потом тело скрутит в судорогах, и оно перестанет ему подчиняться.

Но это еще не все. Сиды выдерживают огромные физические нагрузки благодаря особой конструкции костей и сухожилий, но у этой структуры есть точки, где внутреннее напряжение собирается особенно плотно. Поэтому я могу не ломать тюремщику руки и ноги обычными прямыми ударами, достаточно лишь немного задеть отдельные участки костей, и, когда нарушения нервной проводимости пройдут по всему телу, остальное сделают неконтролируемые сокращения его собственной мощной мускулатуры.

В результате я получу именно то, что мне нужно: тяжелые и очень заметные повреждения возникнут не в момент моих ударов, а позже. Для зрителей картина окажется предельно наглядной, но связать последствия с несколькими короткими попаданиями, нанесенными задолго до них, большинству окажется не силам.

Я закончила с ногами, и несколько раз перенесла вес с пятки на носок, проверяя работу измененного голеностопа. Потом сделала два шага к стене, резко ушла в сторону и остановилась. Получилось слишком быстро. Пришлось немного исправить работу мышц и сухожилий и повторить движение заново. Стало лучше. Теперь Деверн всегда будет оказываться на месте чуть позже, чем нужно, а несколько десятков зрителей увидят девушку, которая двигается быстрее обычной сидкой, но не настолько, чтобы перестать верить собственным глазам.

Я продолжила перестройку. Корпус должен быстрее, чем в норме, менять направление, позвоночник и суставы – давать больше свободы, а связки – выдерживать резкие движения без потери эластичности и устойчивости. Деверн слишком мощный, чтобы позволить ему попасть в меня в полную силу. Удар я, конечно, выдержу, а вот рассудок наблюдателей, особенно врача, – вряд ли.

Следом пошли руки: кости кистей, пальцев и предплечий потребовали отдельной работы, ведь сильный короткий удар не должен при этом ломать ладонь или пальцы.

За стеной снова громко заорали. Кажется, кто-то несколько раз выкрикнул фамилию Деверна, а остальные дружно подхватили.

Я коротко вспорола воздух ребром ладони, потом двумя пальцами, кулаком. Скорость и резкость получились хорошими, давая нужную мне силу без заметного замаха. Первый раз плечо включилось слишком сильно. Я повторила, убрав лишнее движение, потом еще раз – уже почти от неподвижного корпуса. Стопы и голени я перестроила под те же задачи, проверяя возврат в стойку и гибкость.

Завершив перестройку костей, связок и мускулов, я присела, потом выпрямилась, резко сместилась назад и снова в сторону. Ничего не хрустнуло, не потянуло, равновесие сохранялось там, где в обычном теле сидки пришлось бы переставлять ногу.

За дверью опять прокатился шум, и на этот раз среди множества голосов я четко различила:

– Бренстед!

Значит, пора. Я поправила лежащую на стуле одежду, чтобы потом не собирать её с пола, и пошла к выходу. Пять ударов в нужной последовательности. Потом десять минут. За эти десять минут – обработка конечностей. Остальное сделает строение организма сида третьего уровня.

У самой двери я остановилась, еще раз сжала и разжала пальцы, качнулась с носка на пятку. Тело слушалось хорошо.

Я сняла задвижку и распахнула дверь. Подвала вернулся в полную силу – голосами, жарой, дымом, запахом пива, пота и крови. После пустой подсобки зрителей, казалось, стало больше. Сейчас они получат такое зрелище, что забудут лучшие шоу и клипы Эгвы.

Глава 20.

Когда я вышла обратно в подвал, сначала ничего не изменилось. Возле букмекера по-прежнему спорили, кому неправильно посчитали коэффициент, за столами звякали кружки, кто-то перекрикивался через проход, и отовсюду тянуло сигаретным дымом.

Потом меня заметили. Первыми замолчали сиды, находившиеся за ближайшим к туалетам столом. Мужчина, сидевший боком к проходу, увидел движение, повернул голову и задержал на мне взгляд. Его сосед проследил, куда он смотрит, потом обернулись еще двое. Несколько мгновений они рассматривали меня, затянутую в черный облегающий спортивный костюм и с убранными под капюшон волосами.

Пауза получилась короткой, но отчетливой. Потом один присвистнул.

– О-о-о!

Второй заржал:

– Бренстед вернулась!

– Вы только посмотрите!

Смех подхватили за соседним столом, потом еще дальше. Люди начали поворачиваться в проход, тыкать друг друга локтями, вставать со стульев, чтобы увидеть меня поверх чужих плеч.

– Деверн, ты только не пугайся!

– Она тебя сейчас бить будет!

– Главное – не убей ее сразу! Мы ставки сделали!

– Да что там смотреть дольше минуты?

– Минуты? Ты что-то добрый сегодня.

– Да он ее одним пальцем прихлопнет.

– Не прихлопнет. Она же из оперативной службы. Живучая.

– Тогда двумя.

Мой капюшон особенно понравился зрителям. Один сид показал на мою голову соседу и громко спросил:

– Это чтобы за волосы не таскали?

– Какие волосы? Она заранее всё сняла, чтобы хоронить удобнее было.

За его столом начали смеяться.

Чуть дальше другой сид демонстративно провел ладонью по собственной голове, изображая гладкий череп.

– Бренстед! Ты в этом драться будешь или канализацию чистить?

– Не мешай. Она к смерти подготовилась, а ты смеешься.

– Какая смерть? Деверн женщин не бьет.

– Уже согласился.

– Значит, эту можно.

Никакой новой версии происходящего мой внешний вид у них не породил. По выкрикам все осталось ровно так же, как до моего ухода: сидка первого уровня увидела призовой фонд, окончательно потеряла разум и теперь собиралась выяснить, чем бой против Деверна отличается от служебной перепалки, где рядом стоят напарник, начальник и еще десять вооруженных полицейских.

Разница состояла только в том, что теперь я выглядела так, словно заранее подготовилась к вскрытию.

– Эй, Бренстед!

Я повернула голову на голос. Мужчина в форме портовой охраны поднял кружку, приветствуя меня.

– Передумать еще можно!

– Не мешай зарабатывать. – немедленно вмешались из-за его плеча.

– Кому зарабатывать? Врачу?

– Деверну.

– Врач потом Бренстед по частям собирать будет.

– Главное, чтобы хватило до целой единицы.

За соседним столом просто смеялись и улюлюкали.

Я спокойно продолжала идти к рингу. Между столами стало еще грязнее. Пролитый алкоголь не вытирали, поэтому на бетоне повсюду растеклись липкие пятна, собирая пепел, песок с обуви и обрывки бумаги. В одном месте валялась разбитая кружка, крупные осколки отодвинули под стену, но мелкие так и остались в проходе, хрустя под ногами. Возле ножек стульев лежали раздавленные сигаретные фильтры и измятые погашенные квитанции с грязными следами обуви.

На столах квитанций было еще больше. Одни разместились рядом с деньгами, другие служили подставками под мокрые кружки. Несколько проигравших ставок разорвали на полоски. Мужчина справа от меня машинально скручивал свою в плотную трубочку, продолжая обсуждать с соседом, хватит ли Деверну одного захвата.

– Если успеет поймать, – возразил сосед.

– Кого там ловить? Она весит как его нога.

– Нога хотя бы не убегает от хозяина.

– Эта тоже долго не будет.

Они увидели, что я слышу, и улыбнулись в ответ.

Я прошла мимо.

Пахло уже не просто алкоголем. За несколько часов турнира пиво и крепкое дешевое пойло успели пролить на одежду, столы и пол, и сиды продолжали пить, поэтому к запаху напитков добавился тяжелый перегар. Табачный дым держался под потолком и растекался между столами. От всех зрителей пахло потом, мокрой тканью и нагретой кожей. Сам подвал отдавал сыростью, особенно возле бетонных стен и колонн, где краска местами вспучилась от постоянной влаги.

Чуть дальше кто-то плюнул возле ножки стула. Сид, сидевший рядом, посмотрел вниз, потом – на соседа.

– Ты мне на ботинок почти попал.

– Не попал же.

– В следующий раз себе под ноги плюй.

– Я и плюнул.

– Это мои ноги.

– Значит, далеко плюнул.

Они начали спорить и толкать друг друга плечами, совершенно потеряв ко мне интерес.

Калдер сидел за нашим столом неподвижно. Он не пил. Кружка стояла в центре стола, пена давно осела, оставив на стекле белесую полосу. Возле нее лежали квитанции. Одну напарник придерживал кончиками двух пальцев, хотя никакого движения воздуха здесь не было. Челюсть сжата так сильно, что возле уха двигалась мышца.

Кто-то за соседним столом выкрикнул в его сторону:

– Эй, Калдер! Уже выбираешь ей место на кладбище?

Засмеялись сразу несколько человек. Но напарник даже головы не повернул. Для человека, который последние пять часов участвовал практически в каждом чужом разговоре, это выглядело достаточно выразительно. Пока я переодевалась, Калдер явно не нашел ни одного нового аргумента в пользу моей вменяемости, зато успел окончательно убедиться, что старые не работают.

Я не стала задерживать на нем взгляд и пошла дальше.

В первых рядах свободных мест уже не осталось. Люди поднялись со стульев и стянулись к канатам. Тюремщики стояли рядом с полицейскими, портовые рабочие протиснулись между двумя столами, несколько патрульных развернули стулья боком и теперь сидели поперек прохода. Кружки держали в руках или ставили куда придется: на края столов, бетонные выступы колонн, прямо на пол возле ног.

Мне пришлось протискиваться между двумя крупными сидами боком. Один убрал живот и кружку. Второй – только кружку.

– Проходи.

– Спасибо.

Он посмотрел мне вслед и громко сказал товарищу:

– Какая-то она совсем маленькая.

– Первый уровень.

– Я знаю.

– Тогда чего удивляешься?

– Даже для первого – маленькая.

– Сейчас Деверн тоже это заметит.

– Если сверху разглядит.

– Да ладно, поднимет поближе.

Сзади добавили:

– За шкирку не получится. Она предусмотрительная.

– За ногу.

– Нога тоже тонкая. Оторвется.

Пьяный довольный гогот догнал меня уже возле первого ряда.

У самого ринга табак и перегар чувствовались слабее. Здесь пахло другим: мокрыми матами, резиной, чистящим средством, кровью и мужским потом.

Помощник ведущего как раз вытягивал швабру из-под нижнего каната. Тряпичная насадка от грязи и мутной воды посерела. Он опустил ее в ведро, несколько раз отжал металлическим рычагом, и жидкость внутри пошла коричневыми разводами.

На матах блестели влажные участки. За вечер их мыли столько раз, что я запомнила процедуру наизусть: сначала убирали свежую кровь водой, потом проходили чистящим средством, затем собирали лишнюю влагу. Уборка только что закончилась, но между более сухими участками оставались широкие мокрые полосы, а у дальнего края возле самых канатов собралась небольшая лужица. Помощник тоже ее заметил, снова протянул швабру и несколькими движениями растер воду по мату.

Я подошла к канатам вплотную и поставила ступню на край площадки. Мат немного продавился, влажная поверхность холодила даже через материал, но сцепление оставалось нормальным. Я перенесла вес, еще раз убедилась, что стопа не скользит, перешагнула нижний канат и прошла ближе к центру. Чуть в стороне обнаружился маленький кусок белой медицинской ленты. Помощник увидел его уже после меня, шагнул на площадку, быстро поднял и ушел обратно.

Деверн ждал в своем углу. Он успел умыться, но привести лицо в нормальное состояние после турнира было уже невозможно. Нижняя губа распухла, разрыв посередине снова немного кровил. На скуле темнел синяк. Возле виска оставалась ссадина, где вода размочила подсохшую кровь. Грудь и плечи тоже сохранили следы предыдущих боев: под левыми ребрами начинало темнеть большое пятно, на правом плече осталась широкая красная полоса от захвата. Две костяшки правой кисти распухли, кожа на одной была содрана.

Я посмотрела ниже. Он стоял ровно, нормально распределял вес, слегка пружинящие маты ему явно не мешали. Усталость после турнира была заметна по более глубокому дыханию и постоянному напряжению предплечий, но двигался Деверн свободно и ни одну ногу не берег.

Когда я остановилась напротив, он неторопливо осмотрел меня с ног до головы, задержав взгляд на капюшоне. Потом Деверн зевнул, большим пальцем провел по поврежденной губе, посмотрел на кровь и вытер палец о бедро.

За канатами немедленно засмеялись.

– Вот это настрой!

– Деверн, не усни!

– Разбудим!

– Она первая тебя ударит, обещаем!

– Если дотянется!

Последняя реплика вызвала особенно громкий смех.

Сам Деверн на крики никак не отреагировал.

Следом за мной на площадку поднялся ведущий. Микрофон он держал ниже обычного и перед тем, как заговорить, несколько раз сглотнул.

– Тихо.

Подвал не сразу послушался. Кто-то продолжал обсуждать неудачную ставку, возле дальней стены смеялись, у букмекера спорили о выплате.

Ведущий поднял микрофон повыше.

– Господа, если вы собираетесь орать во время боя, у вас будет такая возможность через несколько секунд. Сейчас заткнитесь.

Стало значительно тише.

– Спасибо.

Фери посмотрел сначала на Деверна, затем на меня.

– Напоминаю: кусаться нельзя, глаза выдавливать нельзя, бить в пах – тоже нельзя, даже если очень хочется. Бой идет до полной сдачи одного из участников либо до повреждения, после которого все прекращает врач.

От медицинского стола послышался голос:

– Очень правильная формулировка.

По всему подвалу прошел короткий смешок.

Я еще раз коротко прогнала в голове порядок: пять ударов вдоль позвоночника, после пятого – примерно десять минут, за которые нужно успеть поработать по конечностям.

Ведущий хотел что-то добавить, но передумал. Опустил микрофон, прошел к канатам и спустился с площадки.

Глава 21.

Когда раздался удар гонга, Деверн сразу же бросился вперед.

Именно этого я и ждала, поэтому сама начала двигаться с небольшой задержкой, оставив ему неподвижную цель так долго, чтобы он окончательно выбрал первый вариант атаки и вложился в него. За два шага он успел поднять руки, перенести вес вперед и выбрать дистанцию, с которой мог достать меня без лишнего движения корпусом. Для его размеров он двигался достаточно быстро и, что значительно важнее, правильно – без широких замахов, без лишнего напряжения в плечах и без привычной для неопытных бойцов попытки вложить в первый удар всё, что у них есть.

Правый кулак пошел в голову. Я дождалась момента, когда плечо тюремщика повернулось так, что отменить начатое движение Деверн уже не мог, после чего сместила голову влево и одновременно переставила переднюю ногу. Его костяшки прошли настолько близко от капюшона, что я почувствовала движение воздуха возле виска, а еще через мгновение оказалась не перед ним, а немного сбоку.

За канатами засмеялись. Смех пока ничем не отличался от того, которым весь вечер встречали особенно нелепые промахи: со стороны происходящее действительно выглядело просто – очень большой мужчина всерьез ударил маленькую женщину и каким-то образом умудрился не попасть.

– Деверн, проснись!

– Она с другой стороны!

– Мы тебе покажем!

Он не отреагировал ни на одну реплику и моментально повернулся, что меня устроило гораздо больше любого раздражения на зрителей. Первый промах не заставил его остановиться и переоценивать происходящее, Деверн принял новую позицию как факт и продолжил бой. Он сделал короткий шаг, вернул правую руку и почти без паузы ударил левой, пытаясь не столько достать меня, сколько вернуть в положение перед ним и не позволить опять выйти ему за плечо.

Я подалась назад так, чтобы кулак не коснулся лица, увидела его перенос веса для продолжения и опять ушла в сторону, не отдавая ему прямую линию, на которой его скорость и масса дали бы тюремщику максимум преимущества.

Смех повторился, но уже как-то неуверенно.

На третий раз попытки атаки Деверн изменил вход. Левую руку выбросил, но почти без силы, явно рассчитывая получить от меня привычную реакцию, а правую задержал на долю секунды, так что при повторении первого смещения она встретила бы меня уже в новой точке.

Я не повторилась. Шагнула внутрь, ближе к его корпусу, пропуская предплечье возле своего плеча, и на мгновение получила доступ к первому участку вдоль позвоночника.

Расстояние было настолько небольшим, что замах только помешал бы. Я довернула корпус и ударила основанием ладони коротко и жестко, вкладывая силу не в продолжение движения и не в попытку сдвинуть сида с места, а непосредственно в ту глубину, которая мне требовалась. Под кожей последовательно почувствовались ткань, более плотное сопротивление, затем нужная жесткая структура, после чего я моментально убрала руку.

Деверн отреагировал на мое касание раньше, чем успел закончить собственный разворот: дыхание оборвалось, плечи резко поднялись, спина дернулась, и начатое движение на короткое мгновение просто исчезло, словно тело получило другую команду. Само по себе попадание не выглядело достаточно сильным для такой реакции: я не отбрасывала его, не нарушала равновесие и вообще почти не изменила положения его корпуса. Причиной была боль от поврежденной нервной структуры, а значит, первое воздействие получилось именно таким, каким я его рассчитывала.

Я сместилась и сразу же посмотрела на ноги сида: правая стопа встала нормально, левая – тоже, колени сгибались, обе руки без задержки вернулись в позицию, а еще через секунду Деверн развернулся ко мне всем корпусом. Ни слабости, ни нарушения координации, ни задержки в движениях не появилось. Пока всё шло правильно.

– Блядь, – выдохнул тюремщик.

Сид, сидящий возле самого каната, до этого момента держал кружку на уровне груди. Сейчас он опустил ее на колено и подался вперед, пытаясь разглядеть место попадания.

За канатами снова засмеялись, но теперь в смехе появилось любопытство.

– Что, больно, Деверн?

– Она же тебя почти не ударила!

– Деверн, не позорь тюремную службу!

Тюремщик на эти крики даже не посмотрел.

Первое воздействие он должен объяснить случайностью. Поэтому следующие несколько обменов я намеренно не пыталась приблизиться к позвоночнику.

Теперь он двигался осторожно, не теряя при этом в скорости. Первое движение руки стало короче, после промаха он не отдал мне бок так свободно, как раньше. А ноги начали работать не только на сближение, но и на ограничение моих выходов. Я дважды ушла от прямых ударов, на третий раз ответила кулаком в ребра, вложив столько сил, сколько требовало от меня правдоподобие образа сидки первого уровня, и быстро сместилась наружу.

Деверн тут же развернулся и ударил. Я пригнулась, пропуская руку над капюшоном, ладонью изменила направление его локтя и переставила ноги так, чтобы оказаться за передним плечом, однако он понял движение раньше, чем большинство бойцов успели бы закончить собственный удар, и начал очередной поворот. От удара по второй точке пришлось временно отказаться. Я прошла дальше, коротко ударила его ладонью в бок и снова увеличила расстояние.

Веселье вокруг пока сохранялось, и несколько сидов, еще недавно сидевших за столами, переместились к канатам. Один из портовых охранников что-то сказал соседу, тот не ответил и только поднял ладонь, заставляя его замолчать, потому что Деверн снова начинал атаку.

Он действительно был хорош. Через полминуты боя стало понятно, что один и тот же выход подряд он мне не отдаст. После моего смещения вправо следующую атаку Деверн строил так, чтобы заранее закрыть правую сторону, после ухода внутрь держал локоть ближе и оставлял вторую руку на траектории, по которой я могла появиться. Первоначальная уверенность, что достаточно один раз нормально ударить маленькую противницу, и бой закончится, исчезала прямо по ходу схватки, уступая нормальной работе опытного бойца, который собирает информацию.

Деверн снова сократил дистанцию, показал ложное движение левой рукой и одновременно пошел правой. Но вместо ожидаемого им ухода я шагнула почти вплотную. Он попытался опустить предплечье и накрыть меня им, но на таком расстоянии длинной руке сида требовалось чуть больше времени, чем я была согласна ему дать.

Так вторая нужная мне точка тоже оказалась доступна. Я повернула кисть и коротко ударила ребром ладони. На этот раз тюремщик резко втянул сквозь зубы воздух, его корпус неконтролируемо напрягся, а правая рука, уже начавшая движение, на мгновение остановилась. Голова дернулась назад, хотя по голове я вообще не била, и по этой реакции поняла, что второй нервный узел тоже разрушен. Я вышла из сближения раньше, чем он успел ответить.

У канатов уже не смеялись.

Кто-то растеряно произнес:

– Опять.

Еще один голос тут же откликнулся:

– Я видел.

– Чем она его бьет?

– Рукой.

– Я вижу, что рукой.

Деверн развернулся так быстро, что подошва громко прошла по влажному мату На его лице уже не осталось той ленивой скуки, с которой он осматривал меня перед гонгом. Теперь он смотрел только на корпус и плечи, отслеживая начало движения, а руки держал выше и плотнее. Повторяемость слишком сильной боли он заметил, хотя правильного объяснения у него, разумеется, быть не могло.

Следующие его атаки пошли совсем плотно. Первый удар заставлял выбрать направление, второй – перекрывал мне наиболее очевидный выход. Ноги Деверна постепенно отрезали свободное пространство, и несколько раз мне пришлось менять решение уже после начала движения, потому что он перестал за мной следовать и сразу встречал там, где ожидал появления.

Один раз почти угадал. Я ушла от левой руки внутрь и увидела правую уже в том месте, куда собиралась поставить голову. При выбранной мной скорости следовало продолжить движение и получить удар. Пришлось на мгновение выйти за заранее установленную для себя границу скорости: стопа легла на мат немногим раньше, корпус повернулся быстрее, и кулак Деверна прошел возле скулы настолько близко, что я почувствовала тепло его кожи.

У канатов одновременно коротко вскрикнули несколько зрителей.

Потом кто-то сказал:

– Нет.

– Не попал?

– Нет.

Деверн что-то заподозрил. Его взгляд изменился, однако останавливаться он не стал и начал разворачиваться следом. На долю секунды передо мне открылась третья точка. Вес в этот момент находился на левой ноге, и тянуться рукой было бы слишком медленно, поэтому я довернула бедро, подняла правую и коротко выбросила ступню вперед. Высокого маха не было, прыжка тоже. Нога прошла минимальное расстояние, затем моя ступня жестко вошла в нужный участок и сразу же вернулась на мат.

Тюремщик закричал. Впервые за весь вечер я услышала от него не ругань и не тяжелый выдох после пропущенного удара, а настоящий непроизвольный крик. К его чести, оборвался он почти мгновенно, однако тело выдало всё остальное: спина резко дернулась, правая рука метнулась назад к месту контакта, корпус попытался уйти от источника боли раньше, чем сам Деверн успел принять решение.

Я сместилась на два шага и снова проверила его ноги, колени, плечи и руки. Все работало нормально, но третий нервный узел тоже был разрушен.

Вокруг стало ощутимо тише. Люди продолжали стоять у канатов, но прежние советы исчезли. Сид, который до боя предлагал мне передумать, теперь смотрел на площадку, не отрываясь. Стоявший рядом мужчина из тюремной службы опустил сигарету, так и не сделав затяжку, а еще один, до этого громко объяснявший соседям, как именно Деверну следует ловить меня за ногу, больше ничего не объяснял.

Деверн сплюнул на мат кровь из снова лопнувшей губы.

– Что ты делаешь?

Вопрос прозвучал негромко, но вокруг оказалось достаточно тихо, чтобы его услышали почти все зрители

– Дерусь.

Кто-то нервно хмыкнул, но смеха уже не получилось.

Деверн выдохнул через нос и снова пошел вперед. Теперь работать приходилось заметно больше. Тюремщик перестал показывать мне спину. После каждого промаха разворачивался следом, держал локти близко к корпусу, заранее закрывал привычные направления и все чаще пытался поймать не мое положение, а сам момент начала смещения. Я несколько раз попадала по корпусу обычными ударами, один раз коротко ударила ступней по бедру, дважды коснулась предплечья, меняя направление руки, однако четвертую точку не брала, хотя возможность появлялась.

Деверн ждал именно такого входа. После очередного моего движения он специально довернул корпус больше обычного и бросил локоть назад еще до того, как я оказалась достаточно близко. Если бы я пошла туда же, куда шла раньше, удар пришелся бы в лицо. Я остановилась на полшага раньше, и локоть сида прошел передо мной.

У канатов опять одновременно загудели несколько человек, и я услышала чей-то голос:

– Он ее читает.

– Сейчас поймает.

Я не воспользовалась другой открывшейся стороной, хотя могла это сделать в тот же момент. Мне было нужно, чтобы Деверн окончательно поверил, что найденный вариант защиты от моих приемов работает, поэтому еще два обмена прошли без нужного попадания. Только на четвертый раз он слишком сильно сосредоточился на перекрытии наружного выхода и внутренняя сторона оказалась свободна. Я шагнула туда, пропустила его предплечье над собой и вышла из незавершенного захвата раньше, чем пальцы тюремщика успели сомкнуться на ткани моей одежды.

Так четвертая точка оказалась прямо передо мной. Короткий удар кулаком занял меньше секунды. Деверн согнулся, но почти сразу выпрямился и попытался ответить, однако характер реакции был знаком всем, кто внимательно смотрел: резкий срыв дыхания, мгновенное напряжение всего корпуса, вспышка боли, слишком сильная для небольшой амплитуды моего движения.

В этот раз из зрителей у канатов вообще никто не шелохнулся.

Кто-то тихо сказал:

– Она его так четвертый раз.

Другой голос спросил:

– Ты считаешь?

– Уже да.

Мне пришлось подавить желание посмотреть, кто именно разговаривал.

Деверн слышал их тоже. По тому, как напряглась его челюсть, это было очевидно, однако злость пошла ему на пользу: он не начал бездумно бить и не полез в ярости вперед, а, наоборот, стал еще экономнее, делая паузы между атаками и используя их, чтобы смотреть на мою реакцию.

Первые минуты боя рисунок в основном задавала я. Теперь часть этой работы Деверн начал выполнять самостоятельно. Он решил, что я предпочитаю углы прямому отходу, что после некоторых уклонов стараюсь пройти ближе и что особенно болезненные попадания возникают именно после таких входов, поэтому стал оставлять ложные проходы.

Один из них получился особенно хорошо. Деверн показал правый удар, оставил открытый бок и даже чуть запоздал с поворотом, словно не успел закрыться.

Я не пошла. Через долю секунды его левая рука прошла именно там, где должна была оказаться моя голова. За канатами взревели так, словно он наконец попал.

Сам Деверн коротко усмехнулся. Этого мне хватило: теперь он строил бой уже не на одно движение вперед, а как минимум на два. Значит, пятая точка должна была открыться только после цепочки позиций, которую он сам сочтет своей.

Еще около минуты я вообще близко не подходила, работая ногами, коротко отвечая по корпусу и один раз достала до его челюсти кулаком. Деверн ответил серией, которая провела меня почти вдоль канатов, и впервые за весь бой я услышала в общем шуме настоящее возбуждение от возможности увидеть нормальный исход.

– Вот!

– Дожимай!

– Сейчас!

Канат оказался за спиной ближе, чем я могла позволить, и Деверн моментально это заметил. Его левая рука пошла мне в голову, я сместилась вправо, но его правая рука уже закрывала это направление, пришлось опуститься ниже, после чего он тут же переставил ногу туда же, не позволяя свободно выйти. Еще немного, и позиция действительно стала бы неудобной.