Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

– Да.

– Подавайте.

Секретарь вошёл с папкой, забрал подписанные документы и положил передо мной новые. Я проверил состав приложений, отметил страницу с предварительными расчётами и начал читать.

Глава 38. Дельран Авернель

К тому моменту, когда участники совещания собрались, я вполне представлял, какое решение потребуется принять. Проблема заключалась в порядке допуска транспорта на территорию нескольких портовых объектов. Предложенные меры безопасности увеличивали время проверки, а перевозчики требовали устранить задержки. В то же время часть прежних процедур действительно оставляла возможность пользоваться документами, которые следовало проверять значительно тщательнее.

Мы почти полтора часа обсуждали, как совместить эти требования. Начальник одного из подразделений предлагал увеличить число проверяющих. Я попросил рассчитать, сколько людей понадобится при максимальной нагрузке и что с ними будут делать в часы, когда транспорт почти не прибывает. Другой участник совещания предложил сократить перечень сведений, которые требовалось сверять при въезде. Это ускоряло процедуру, но одновременно лишало её смысла.

– Тогда зачем вообще проверять? – спросил я.

Он попытался объяснить, что речь идёт только о временной мере.

– Временная мера нужна, чтобы устранить затруднение, – ответил я. – А не для того, чтобы создать новый способ беспрепятственно попадать на закрытую территорию.

В итоге мы вернулись к третьему варианту, который изначально считали слишком сложным. Часть сведений предполагалось проверять до прибытия транспорта, оставив на въезде только контроль того, что невозможно установить заранее. Это требовало изменить порядок обмена информацией между подразделениями, зато не увеличивало число сотрудников и не создавало дополнительных задержек для перевозчиков.

Я потребовал проверить схему на реальных данных за предыдущую неделю. Один из начальников предупредил, что часть сведений придётся запрашивать дополнительно.

– Запросите.

– Это займёт время.

– У нас есть время до завтрашнего согласования. Если расчёты покажут, что вариант не работает, будем искать другой. Утверждать его только потому, что мы сегодня долго обсуждали, не собираюсь.

После совещания секретарь принёс обед. Я успел съесть половину, пока разговаривал по телефону с руководителем одного из ведомств, затем подписал два документа и вернулся к тарелке.

Еда остыла, но я почти не заметил.

Гораздо неприятнее было другое. Между разговорами снова возник вопрос, который я оставил утром: почему Эгва спросила, зачем мне быть ей верным?

Не почему не согласилась. Это я как раз мог объяснить множеством способов. Например, ей не нравились ограничения официального статуса. Не хотелось связывать себя с императорской семьёй. Она предпочитала сохранить свободу выбора. Возможно, имела любовника, о существовании которого никто не знал.

Но она удивилась самому предложению. Это выглядело странно. Эгва прекрасно знает правила высшего общества, хотя никогда не утверждала, что является нобелем. Умеет держаться на официальных мероприятиях, не допускает ошибок в придворном обращении, понимает, в каких случаях требуется определённая форма приветствия. Я видел, насколько легко она освоила придворный этикет. Если певица не понимала какого-нибудь обычая, то быстро выясняла необходимое и в дальнейшем действовала правильно.

То сеть, дело заключалось не в том, что она не знает официального значения верности второго принца империи. Она не видела, зачем эта верность нужна ей самой.

Я перестал есть.

Это было неприятное предположение. Настолько неприятное, что разум немедленно предложил несколько альтернатив.

Эгва может считать верность несущественным условием отношений. Возможно, для неё сексуальная исключительность не имеет значения, но сама возможность близости остается привлекательной. В таком случае мне просто следовало обсудить другие условия нашей связи.

Могла не хотеть меня лично. Тогда моё положение было значительно хуже, но по крайней мере задача сохраняла обычный вид: женщина предпочитает одного мужчину другому. С этим можно работать.

Могла не доверять. Не желать зависимости. Бояться публичных последствий. Иметь причины, о которых я ничего не знал.

Все эти объяснения оставляли возможность, что при иных обстоятельствах Эгва заинтересуется отношениями.

Но оставалось ещё одно: возможно, ей вообще не нужен мужчина. Не конкретно я. Не дядя. Не Вальдо и не кто-нибудь из её знакомых. Мужчина как постоянная часть личной жизни, которого хочется видеть, к которому тянет, с которым хочется делиться временем, телом и собственными делами.

Я попытался представить такую женщину. Вероятно, подобные люди существуют. Они могут прекрасно себя чувствовать без романтических отношений, не искать любовников и считать одиночество естественным состоянием. Ничего невероятного в этом нет.

Но Эгва? Фери с её красотой, голосом, телом, способностью одним своим появлением заставить целый зал забыть, зачем все тут собрались. Девушка, рядом с которой мужчины начинали вести себя так, что им впоследствии наверняка бывало стыдно. Я сам мог привести несколько лично наблюдаемых примеров и вовсе не стремился расширять их число.

Но всё это не обязывало Эгву испытывать ответное желание. Вот именно. А мне очень хотелось, чтобы обязывало.

Я отложил вилку, поднялся и подошёл к окну. Внизу двигались автомобили, возле дворцового входа менялся караул. Во дворе разгружали машину с какими-то ящиками, и один из служащих спорил с водителем, указывая на документы. Ничего особенного. Обычный рабочий день.

С другим мужчиной можно конкурировать. С отсутствием потребности нельзя. Если Эгва выберет другого, я, по крайней мере, смогу попытаться понять почему. Он может оказаться красивее, интереснее, лучше подходить ей по характеру. У него могут быть преимущества, которых у меня нет. Неприятно, конечно, но вполне понятная ситуация.

Если ей требуется положение, я способен предложить положение. Деньги? Их у меня достаточно. Безопасность? Возможности обеспечить её имеются, хотя злоупотреблять государственными службами я не намерен. Свобода? Я готов не вмешиваться в её дела. Время? Я вполне способен ждать.

Но если ей вообще ничего этого не нужно, то весь перечень моих достоинств теряет значение. Не потому, что моих достоинств недостаточно. Потому что на них нет спроса.

Я довольно долго смотрел на двор. Затем вернулся к столу, сел и допил остывший кофе.

Видимо, сегодня моя профессиональная привычка анализировать спрос и предложение решила заняться личной жизнью. Результаты получались отвратительные.

Во второй половине дня я получил новую подборку газетных материалов. К этому времени редакции успели не только обсудить скандальный клип, но и собрать почти все фотографии, на которых Эгва находилась рядом с мужчинами.

Меня это не удивило. Странно было бы ожидать от прессы другого, когда сама певица на протяжении нескольких месяцев регулярно появлялась в обществе двух Авернелей, постоянно снимала откровенно чувственные сцены с актёрами и совершенно не считала необходимым объяснять публике, кого предпочитает.

Я перелистнул первые страницы и обнаружил фотографию Тарвена Рейда. Он держал Эгву за талию на съёмках предыдущего клипа. Кадр был взят из рекламных материалов, которые выпускали перед премьерой. Рейд стоял в образе короля сидов, высокий, мощный, с великолепно сделанным гримом, а Эгва находилась так близко, что её волосы касались его груди.

Разумеется, актёр исполнял роль. Я знал, что касания были предусмотрены постановкой, а выражения лиц создавались для камеры.

Однако никакое понимание профессиональных обстоятельств не мешало мне представлять собственную руку на её талии. Я помнил это ощущение по нашим немногочисленным танцам. Тонкая фигура под ладонью, лёгкость и безупречность движений, едва заметный запах её волос, когда она поворачивала голову. Эгва всегда двигалась совершенно естественно и одновременно так, что рядом с ней возникало желание забыть все обязанности и условности. Особенно неприятным оказалось воспоминание о том, как однажды она положила ладонь мне на плечо и что-то сказала совсем близко, потому что музыка мешала разговаривать.

Я тогда почти перестал слышать саму музыку. А Рейду за подобные прикосновения ещё и платили. С довольно существенной надбавкой, если верить сведениям о стоимости съёмок.

Пожалуй, в следующий раз, когда кто-нибудь начнёт жаловаться мне на тяжёлое положение сидов в киноиндустрии, я вспомню этого человека. Хотя использовать собственную ревность в качестве аргумента при обсуждении трудового законодательства всё же не стоило.

Я перевернул страницу: Лэйрен Вальдо.

На фотографии он стоял перед журналистами рядом с Эгвой, оба улыбались. В следующем материале находился кадр из клипа, где его персонаж приближался к девушке. Я знал, что между ними во время съёмок существовала тщательно рассчитанная дистанция, что насилие создавалось монтажом и что Эгва не пострадала ни от одного из этих мужчин.

Это помогало относиться к сцене разумно. Правда, не мешало вспоминать, сколько времени Вальдо провёл рядом с ней во время работы. Он видел Эгву на репетициях, разговаривал с ней, мог наблюдать, как она меняет выражение лица перед камерой, как обсуждает собственные решения с режиссёрами, как реагирует на ошибки других актёров.

Каскадёры тоже. Мужчины, которых я никогда не встречал лично, получили возможность хватать её, удерживать, прижимать к полу. Всё это происходило по сценарию, и Эгва сама определяла необходимые движения. Но однажды я поймал себя на мысли, что завидую даже им. До какого состояния надо дойти, чтобы завидовать человеку, которого наняли изображать насильника в музыкальном клипе?

Я закрыл подборку. Через минуту открыл опять.

Собственно, зависть касалась не самих действий. Я совершенно не хотел причинять Эгве боль. Не хотел пугать её, заставлять сопротивляться или вообще оказываться в положении, когда она вынуждена защищаться от меня.

Я хотел, чтобы она сама позволила мне прикоснуться. Чтобы положила мои руки туда, где ей хотелось бы их чувствовать. Чтобы приблизилась без всякой постановочной необходимости. Чтобы однажды поцеловала меня только потому, что сама этого захотела.

Всё остальное было довольно несущественными подробностями.

Я снова посмотрел на фотографию Рейда. Нет, всё-таки некоторые подробности продолжали представлять для меня интерес.

Каскадёров можно было хотя бы утешительно считать людьми, исполняющими строго определённую работу. Но оставался Леарно Вестинни. Этот чистый человек, даже не фери, не имеющий ни моего положения, ни соответствующего образования, ни особенных внешних преимуществ, проводит с Эгвой столько времени, сколько мне даже не приходится рассчитывать получить.

Он обсуждает с ней проекты, видит её в студии, ездит на съёмки, знает расписание, привычки, рабочие планы. Может в любой момент позвонить и поговорить о самом обыкновенном деле, не опасаясь, что его звонок покажется попыткой навязать ещё одно свидание.

Я могу предложить Эгве великолепный вечер. Вестинни может просто провести рядом с ней целый день.

Причём он не требовал от нее за это никакого личного внимания. Возможно, именно поэтому получал его значительно больше других.

Тут я остановился. Последнее утверждение было сомнительным. Я не знаю, что именно происходит между Эгвой и продюсером вне работы. Всё, что мне было известно, свидетельствовало о тесном профессиональном сотрудничестве. Никаких оснований предполагать романтическую связь не существовало.

Но ведь и оснований считать её невозможной тоже не было. Эгва скрывает своё прошлое настолько успешно, что никто не мог бы уверенно назвать даже прежнее место её проживания. В публичном пространстве отсутствовали бывшие любовники, школьные знакомые, родственники и люди, которые могли бы рассказать о ней хоть что-нибудь до появления у Вестинни.

Это могло означать, что любовников действительно не было. А могло означать, что они существовали в той части её жизни, о которой мы ничего не знали.

Технически выяснить это вполне возможно. Я располагаю доступом к сведениям, которыми обычный человек не мог воспользоваться. При желании можно поставить задачу и через некоторое время получить результаты. Возможно, неполные. Возможно, вообще бесполезные.

Только никакого законного основания для такого расследования у меня не имелось. И даже если бы имелось, что именно я собирался установить? Сколько мужчин было в прошлом женщины, с которой у меня нет личных отношений?

Я невольно усмехнулся. Пожалуй, следовало поблагодарить судьбу за то, что мне хватило ума не отдать подчинённым распоряжения, придуманные ради удовлетворения собственной ревности.

Она, впрочем, никуда не исчезла. Я продолжал сидеть перед газетными фотографиями, прекрасно понимая, что каскадёры исполняли роли, Вальдо работал актёром, Вестинни занимался производством, а Ке-Реваль имеет полное право приглашать Эгву на ужины.

И хотел оказаться на месте каждого из них. Преимущественно, конечно, на месте дяди.

Я нашёл его фотографию и положил перед собой. Пожалуй, самое плохое заключалось в том, что я не мог даже пожелать ему неудачи с той лёгкостью, с какой пожелал бы её постороннему сопернику. Если Эгва согласится провести с ним вечер, Ке-Реваль будет счастлив. Я знаю, что она предоставляет ему уникальную возможность чувствовать себя настоящим полноценным мужчиной рядом с женщиной-фери.

Нельзя сказать, чтобы это знание уменьшает мою ревность. Оно только делает её значительно менее удобной.

Иселла сегодня утром предположила, что в прошлом Эгвы могло произойти нечто, изменившее её отношение к мужчинам. Я помнил и ту часть разговора, когда мы обсуждали, откуда певица так хорошо знает, как изобразить сексуальное насилие. Тогда мне действительно пришло в голову, что подобная достоверность может быть связана с личным опытом.

Отец совершенно правильно остановил обсуждение. Но думать об этом он мне, разумеется, не запретил.

Возможность оставалась. Если Эгва действительно пережила насилие, её нежелание устанавливать интимные отношения могло иметь вполне понятную причину. Я знал, насколько по-разному люди реагируют на подобные события, и не собирался утверждать, что все потерпевшие ведут себя одинаково. Некоторые, напротив, стремятся к близости. Другие избегают её. Третьи не меняют поведения заметным образом. У меня не было ни одного достоверного признака, который позволял бы выбрать именно эту версию.

Я вспомнил, как Эгва разговаривала со мной, как спокойно позволяла сопровождать себя, как держалась рядом с дядей. Она никогда не выглядела испуганной. Не демонстрировала привычного для некоторых потерпевших стремления избегать определённых ситуаций. Но отсутствие подобных признаков тоже ничего не доказывало. Доказательств вообще не было.

Тогда почему я продолжал возвращаться к этой мысли?

Ответ оказался достаточно неприятным. Если поведение Эгвы объяснялось пережитым насилием, существовала возможность, что однажды оно изменится. Не обязательно благодаря мне, разумеется. Но сама возможность оставалась: обстоятельства, время, доверие, иной опыт. Если же она просто не нуждалась в мужчинах, надежда становилась значительно менее обоснованной.

Выходит, что я предпочитаю предполагать у любимой женщины тяжёлое прошлое только потому, что такое объяснение оставляет мне больше шансов.

Я положил фотографию на стол и долго смотрел на неё.

Отвратительно. Причём дело было даже не в том, что мне пришла в голову подобная версия. Я обязан рассматривать разные объяснения, в том числе неприятные. Но собственная заинтересованность превратила совершенно недоказанную гипотезу в наиболее привлекательную.

А ведь именно сегодня утром я уверял отца, что умею различать предположения и факты. Впрочем, умение никуда не делось. Я прекрасно видел ошибку. И всё равно хотел, чтобы версия Иселлы оказалась ближе к истине, чем моё предположение об отсутствии у Эгвы потребности в отношениях. Вот теперь различие между рациональным выводом и желанием стало совсем очевидным.

Я отложил фотографии и поднялся. Впереди оставалось ещё несколько встреч, и на этот раз перспектива заняться работой меня обрадовала.

К концу следующего совещания мне удалось избавиться от посторонних мыслей почти полностью.

Мы обсуждали финансирование нескольких подразделений, сроки выполнения программы технического обновления и причины, по которым часть оборудования так и не поступила на места, хотя документы о завершении поставок были подписаны. Один из руководителей утверждал, что задержка вызвана транспортными сложностями. Я попросил представить даты отправки, подтверждения приёмки и сведения о фактическом размещении оборудования.

Выяснилось, что в документах смешали две разные стадии исполнения.

– У вас указано «поставлено», – заметил я, – но часть оборудования всё ещё находится на складе перевозчика.

– Формально обязательства поставщика выполнены.

– Прекрасно. А подразделение может этим оборудованием пользоваться?

– Пока нет.

– Тогда меня интересует не формальное исполнение договора, а дата, когда люди получат то, за что государство заплатило.

Мы согласовали исправление отчётности и сроки передачи. Я не стал требовать наказания сотрудников, потому что умышленного сокрытия обстоятельств не увидел, но предупредил, что в следующий раз подобные расхождения должны объясняться до того, как документ попадёт мне на стол.

Вторая часть встречи прошла значительно благополучнее. Показатели обучения личного состава соответствовали плану, два подразделения даже успели провести дополнительные занятия за счёт освободившегося времени. Здесь я утвердил предложения без изменений.

Глава 39. Дельран Авернель

Последний посетитель принёс согласованный проект межведомственного распоряжения. В нём обнаружилось ровно то, о чём дядя предупреждал утром: порядок действий при отсутствии связи был описан так, словно первым делом после крупной аварии все участники обязаны убедиться в исправности собственных телефонов.

Я отметил проблемный пункт и попросил передать замечание авторам документа.

– Но это стандартная процедура, – возразил сотрудник.

– Для обычной ситуации. Мы обсуждаем аварию.

– Там предусмотрены резервные каналы.

– Которые тоже могут выйти из строя. Что делает руководитель на месте, если не может связаться с центром?

Он задумался.

– Действует по обстановке.

– Замечательно. Осталось написать, какие полномочия у него для этого есть.

Когда вопрос был решён, я вернул папку и посмотрел на часы. Рабочий день ещё не закончился, но самые сложные встречи остались позади.

Мне удалось провести несколько часов, ни разу не вспомнив о том, что Эгва очень скоро может оказаться за одним столом с Ке-Ревалем. Во всяком случае, ни одна подобная мысль не помешала мне работать. Это обстоятельство вполне заслуживало одобрения.

А потом секретарь принёс последние документы, и среди них обнаружилось письмо канцелярии Тьерена с согласованной формулировкой ответа на обращения по клипу. Я прочитал, проверил, что материалы не требуют моего участия, и передал на исполнение.

Разум прекрасно знал, что вопрос закрыт. Но имя Эгвы, напечатанное на первом листе, вернуло меня к утреннему разговору с матерью.

Она считает, что певица играет нами с дядей. Я не разделял этой уверенности. У меня не было прямых признаков намеренного создания условий для соперничества, и поведение Эгвы не давало оснований предполагать, что она получает особенное удовольствие от наших ухаживаний.

Тем не менее сегодня утром я сам признал, что она могла сознательно использовать интерес прессы к моему положению. Более того, уже некоторое время подозревал, что её необычная известность служит какой-то цели, совершенно не связанной с обычными желаниями стать богатой и знаменитой.

Каждая новая работа Эгвы всегда привлекала внимание к тому, кто она такая. Сначала публика обсуждала удивительный голос и невозможную красоту. Потом пошли клипы. Затем разговоры о её происхождении, о настоящих фери, о древних преданиях. Теперь Король сид и Дева озера, скандалы, исторические споры, сопоставление двух мужчин императорской семьи.

Можно ли считать всё это лишь естественным развитием карьеры исключительно талантливой фери? Эгва должна очень хорошо предвидеть общественную реакцию. Конечно, она не могла знать, какой точно заголовок придумают журналисты, но общий результат, представляла.

Возможно, слава для неё не столько цель, сколько средство? Но средство для чего?

Я не знал. И подозревал, что моё положение принца империи вполне может оказаться частью этого средства.

Если Эгва сознательно использовала естественный общественный интерес ко мне и Ке-Ревалю, то наши отношения существовали для неё в совершенно ином качестве, чем для нас самих. Я видел девушку, которую мечтал сделать своей любовницей. Она могла видеть второго принца, чьё присутствие рядом с ней обеспечивает дополнительное внимание публики.

Тогда мать оказывалась права. И эта возможность должна меня оскорблять. Я имею полное право ожидать, что та, кому предлагаю личную заинтересованность, относится ко мне как к человеку, а не как к удобному инструменту. И если выяснится, что она сознательно пользуется моим желанием исключительно для собственных целей, разумным решением будет прекратить ухаживания.

Я сформулировал это с привычной уверенностью. А затем попытался представить, как именно прекращу. Не позвоню и не пришлю цветы. Перестану приглашать на ужины и официальные мероприятия. При встрече буду вежлив, но не стану искать возможности приблизиться. Эгва продолжит заниматься своей работой, я – своими обязанностями, и через некоторое время общество найдёт новую тему для сплетен.

Вполне достойное решение. Почему же оно кажется мне таким неправильным?

Я ещё раз вернулся к исходному предположению. Что, если Эгва действительно использует меня? Что, если мать права, и певица позволяет нам с дядей ухаживать за собой ради какой-то собственной игры? Тогда я должен возмутиться, но возмущения не возникло.

Я попытался представить Эгву, которая сознательно привлекает моё внимание, решает, когда мне приходить, что делать, с кем встречаться. Женщину, которая знает о моей заинтересованности и пользуется ею.

И обнаружил, что сама возможность получить от неё подобное внимание кажется мне привлекательной. Даже если оно будет откровенно эгоистичным.

Я не могу убедительно объяснить себе, почему мысль об использовании перестала казаться оскорбительной. Пока речь шла о безличной выгоде, всё оставалось понятным: становиться инструментом чужой публичной игры я не хотел. Но стоило представить, что Эгва использует меня не для газетного скандала, а потому, что ей нравится играть со мной, как неприятное предположение приобретает совершенно иной смысл.

Пусть распоряжается моим временем. Пусть требует приезжать, когда ей хочется меня видеть. Пусть сердится, если я уделяю внимание другой женщине. Пусть однажды заявит, что больше не желает делить меня ни с кем.

Я понял, насколько далеко зашёл, когда обнаружил, что последняя возможность доставляет мне почти физическое удовольствие.

Эгва никогда не предъявляла на меня прав. А мне хотелось, чтобы предъявила.

Тогда моё странное воздержание получило бы смысл. Тогда она сама захотела бы того, что я уже несколько месяцев делал без всякой просьбы. Не из-за протокола и не из-за моего положения. Просто потому, что ей хочется играть и для этого нужен я.

Я долго сидел неподвижно, разбираясь в этой мысли. В какой-то момент возникло определение, настолько нелепое для человека моего положения, что я усмехнулся: любимая игрушка.

Мать именно так представляет наши отношения: Эгва забавляется с двумя мужчинами, пока они соперничают за право получить её внимание.

Мне следовало бы возразить, что мужчина, отвечающий за силовой блок империи, не собирается становиться чьей-либо игрушкой. Разумеется, не собирается.

Но если Эгва действительно захотела бы сделать меня своей игрушкой… И тут я обнаружил, что готов обсуждать условия.

Это даже не было желанием подчиняться ради самого подчинения. Мне не доставляло особенного удовольствия представлять себя безвольным человеком, которому запрещено иметь собственное мнение. Я дорожу своей работой, положением, свободой принимать решения. Не собираюсь отказываться от характера ради красивой женщины.

Однако мысль, что Эгва сама выбрала меня для своего удовольствия, внезапно оказалась удивительно привлекательной. Любимую игрушку выбирают. Ею хотят пользоваться. К ней возвращаются. Её берегут не потому, что так предписывает закон, а потому, что она нужна.

В моём случае последнее обстоятельство было особенно существенно. Мне хотелось быть ей нужным. Не просто полезным. Полезных людей вокруг певицы хватало. У неё есть музыканты, продюсер, актёры, деловые партнёры и множество знакомых. Мне очень остро захотелось стать тем, кого она сама пожелает видеть рядом, даже когда никаких дел обсуждать не требуется.

Я представил, как она звонит мне вечером. Не просит прислать какую-нибудь информацию или достать приглашение. Не отвечает на мой очередной звонок. Просто звонит и говорит, что хочет меня видеть. И я тут же срываюсь и еду.

Прежде чем разум успел возразить, воображение добавило, что она встречает меня у двери, кладёт ладони на плечи и целует. Не из вежливости и не в благодарность за услугу. Просто потому, что хочет.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Вот за это я, вероятно, согласился бы на многое. И даже без особенных переговоров.

Пожалуй, у меня действительно появились основания опасаться собственного положения в предполагаемых отношениях. Но опасность оставалась исключительно теоретической: Эгва не собиралась делать меня своей игрушкой, любимой или какой-нибудь другой. Она вообще не предпринимала действий, которые позволяли бы предположить у неё подобное желание.

Весь разговор об условиях происходил в моей голове. Причём, как выяснилось, достаточно односторонне.

Я поднял с края стола телефон и посмотрел на экран. Никаких сообщений от Эгвы не было. Не удивительно, как и всегда: она никогда не писала и не звонила мне сама. Но я всё равно проверил.

Телефон вернулся на стол. Я посмотрел на часы, убедился, что до следующего совещания осталось несколько минут, и открыл документ, который собирался прочитать ещё утром. Почти треть страницы занимало перечисление согласований, без которых нельзя было изменить порядок работы одного из ведомственных подразделений.

Обычно я довольно хорошо отношусь к подобным процедурам. Государственная система существует не для того, чтобы каждый человек, облечённый властью, мог немедленно осуществлять любую понравившуюся ему идею. Даже если этот человек является вторым принцем. Особенно если является вторым принцем.

Я поставил подпись возле уже согласованного пункта и неожиданно подумал: а что, если просто объявить Эгву своей официальной фавориткой? Не предлагать и не ждать согласия. Сделать публичное заявление, поставить окружающих перед фактом, начать привлекать её на мероприятия в соответствующем качестве.

Возможно, подобную процедуру вообще нельзя осуществить законным образом. Я никогда не рассматривал вопрос с этой стороны и не собирался утверждать, что одного моего распоряжения достаточно для возникновения официальных отношений. Но при желании наверняка можно придумать множество способов создать вокруг Эгвы ситуацию, в которой отказаться от предложенного положения окажется чрезвычайно неудобно.

Моё имя, дворцовый протокол, общественное внимание. Одно объявление изменит то, как с ней станут разговаривать люди, куда будут приглашать, каких объяснений потребуют журналисты. Даже если она откажется, ей придётся объяснять отказ от положения, о котором многие молодые фери даже не осмеливаются мечтать.

Я хорошо понимал, насколько неприятным может оказаться подобное давление. И всё же несколько минут рассматривал эту возможность. Не как серьёзный план. До этого дело, к счастью, не дошло. Но представить результат было легко. Эгва рядом со мной на официальных мероприятиях, её имя в соответствующих списках приглашённых, обязанность сопровождать меня в поездках, возможность появляться вместе без необходимости каждый раз объяснять журналистам, почему певица снова находится возле второго принца.

Она станет моей фавориткой. Формально. А фактически?

Я вспомнил, как она смотрела на меня во время нашего разговора двухмесячной давности. Совершенно спокойно. Без смущения, без восторга, без того приятного волнения, которое я привык замечать у женщин, когда разговор переходит к возможному новому положению при дворе.

Что изменится, если завтра она получит официальный статус? Будет ли сама искать возможности остаться со мной вдвоём? Захочет ли прикоснуться? Согласится ли провести ночь?

Никакой связи между этими обстоятельствами не существовало. Я мог создать условия, при которых Эгве станет выгодно или удобно находиться рядом. Возможно, достаточно неудобные условия для отказа. Но заставить её подобным способом захотеть меня не удастся.

И вот это окончательно лишало идею привлекательности. К тому же оставался вопрос, что произойдёт, когда Эгва обнаружит, что я попытался принудить её к отношениям. При всём моём желании получить её согласие мне совершенно не хотелось проверять, каким именно способом певица станет от него освобождаться.

Я уже видел её в бою, хотя и на экране. Некоторые возможности этой девушки вызывают у меня вполне обоснованные сомнения в том, что даже лучшие сотрудники моей охраны сумеют обеспечить безопасность принцу, который решил устроить Эгве подобный сюрприз.

Впрочем, дело было не только в физической опасности. Мне нравилось, что она разговаривает со мной по собственной воле. Что позволяет приблизиться, когда считает это допустимым. Что спокойно отказывает и не меняет решения только потому, что перед ней член императорской семьи.

Если я воспользуюсь властью, чтобы лишить её свободы выбора, исчезнет именно то, ради чего я так долго пытаюсь добиться её расположения. Вряд ли можно придумать способ испортить ухаживание основательнее.

Я вернулся к документу и обнаружил, что держу ручку над уже подписанной строкой. Чернила успели оставить на бумаге небольшую точку. Я отложил ручку, проверил подпись и убрал лист в папку.

Интересно, до каких ещё идей можно дойти, если позволить себе немного подумать о женщине, которая тебе не принадлежит?

Вопрос оказался опасным. Потому что вслед за возможностью использовать власть возникла совершенно противоположная.