Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

Глава 5. Тарвен Рейд

В ряду нас было девять сидов. Четверо – первого уровня, пятеро – второго. Отбирали не столько по актерскому опыту, сколько по телу: рост, плечи, руки, способность быстро двигаться в тяжелых доспехах. До этого нас дважды прогнали через короткий рукопашный бой, заставили пройтись с мечом, показать несколько падений и отдельно проверили, кто способен запомнить рисунок схватки, а не превращать каждое движение в попытку доказать партнеру, что настоящий удар выглядит убедительнее постановочного. Со всем этим у меня всегда было значительно лучше, чем с актерской карьерой.

Я стоял шестым и ни на что особенное не рассчитывал. В массовку меня уже взяли, значит, доспехи, меч и несколько секунд в первом или втором ряду мне обеспечены. Если особенно повезет, будет еще и смерть крупным планом. Вполне приличный результат.

Я давно перестал считать себя недооцененным гением. Если режиссеру требуется сид второго уровня, значит, ему требуется не актер, а размер тела, мощные мышцы и человек, который умеет падать, не ломая мебель и более дорогих исполнителей. Я под эти требования подхожу.

В зале пахло пылью от декораций, старой кожей тренировочных доспехов и потом. За тонкой перегородкой кто-то таскал металл, временами глухо ударяя им об пол. Мужчина справа разминал запястье, двое слева обсуждали оплату и спорили, правда ли Эгва заставляет переснимать эпизод двадцать раз, если ей не нравится, как выглядит на камере складка плаща.

Наконец, дверь открылась и первым вошел Рейто Сорио, импресарио Эгвы. Его я узнал по фотографиям в газетах и выступлениям на телевизионных шоу. Тридцать шесть, фери второго уровня, но не нобель. Высокий для своего фенотипа, сухощавый, очень хорошо сложенный, хотя на фоне сидов будет казаться хрупким. Темные волосы коротко подстрижены и уложены демонстративно аккуратно. Узкое красивое лицо, светло-серые глаза, прямой нос, четкий рот. Темный костюм сидел без единой лишней складки и выглядел достаточно дорогим, чтобы я не стал даже пытаться прикинуть цену. На таких мужчин женщины оборачиваются. Да и мужчина заметит хотя бы потому, что слишком очевидно: кому-то природа раздала лучшие карты и после этого еще несколько раз перепроверила колоду.

Словом, Сорио выглядел ровно так, как должен выглядеть человек, представляющий интересы одной из самых дорогих и знаменитых женщин страны.

Следом появилась она, и я тут же забыл, какого цвета глаза Сорио.

Никто не скомандовал замолчать, но разговоры оборвались моментально. Сид справа перестал разминать руку. У стены кто-то задел металлическую стойку, та коротко звякнула, и звук неожиданно громко прошел через весь зал.

Конечно, я видел Эгву сотни раз. На трансляциях концертов, в самых популярных шоу, на обложках журналов, которые лежат в любой парикмахерской, приемной или вокзальном кафе. Видел интервью, где журналист начинал с пачкой карточек заранее подготовленных вопросов, а минут через десять смотрел на нее так, словно все внезапно перестало иметь смысл. Я помнил про знаменитые глаза, волосы, лицо, которое фотографы умудряются снимать с любого ракурса без единого по-настоящему плохого кадра.

Я знал, как она выглядит. Так я думал до того момента, пока она не оказалась со мной в одной комнате.

Фотографии не врали. Все было на месте: те же глаза, тот же цвет волос, те же пропорции. Но камера каким-то образом сглаживала главный эффект. На экране Эгва оставалась женщиной – невероятно красивой, красивее любой другой фери, но все-таки женщиной, которую можно заключить в прямоугольник экрана, посмотреть, выключить и пойти налить себе кофе.

Вживую она не помещалась ни в какую привычную категорию. И я впервые совершенно серьезно поверил в правдивость слухов: это действительно истинная фери. Не третий уровень, не редкое сочетание наследственности, не крайняя точка современного высшего фенотипа, которой пресса придумала удачное название. Настоящая. Из той древней истории, после которой остались разрушенные храмы, странные легенды и несколько полустертых изображений.

Эгвалис Дюльвен никогда не комментировала эти утверждения. Она вообще никогда ничего о себе не комментирует и не рассказывает. Певица появилась буквально из ниоткуда. Для женщины, чье лицо уже почти год не сходит с экранов и газет, ее прошлое неприлично пустое. Ни родителей, ни школьных фотографий, ни учителя вокала, который через месяц после первого успеха вспомнил бы, как разглядел будущего гения в восьмилетней девочке. Ни старых друзей, ни бывших любовников, ни провинциального клуба, где будущая звезда десять лет пела перед пьяной публикой.

Был только Леарно Вестинни. Год назад – начинающий продюсер, которого почти никто не знал. По самой популярной версии, однажды к нему пришла совершенно неизвестная девушка и сказала, что умеет петь. Он послушал, потом взял кредиты, заложил личное имущество и вложил в нее все, что сумел достать, и потом несколько месяцев балансировал между банкротством и успехом.

Сейчас Вестинни регулярно спрашивают, не считал ли тогда он себя сумасшедшим. Ныне знаменитый продюсер обычно смеется и отвечает, что после первых трех минут их общения боялся только того, что ее услышит кто-нибудь другой.

Эту красивую историю могли, конечно, и придумать. Но женщина, ради которой Вестинни решился на подобное безумие, сейчас шла вдоль нашего ряда.

На Эгве не было надето ничего сценического. Светлые брюки, темная кофта с длинными рукавами, тонкий пояс. Волосы собраны высоко, но несколько прядей уже выбилось. Никаких драгоценностей, если не считать маленьких серег. Никакого специального освещения, которым ее обычно заливают на концертах. И все равно выглядела ослепительно.

Первым я заметил тело. Длинные стройные ноги, мягкая линия бедер, высокая грудь под простой тканью, узкая талия. Не худоба или природная хрупкость, которой гордятся некоторые фери, а очень точные пропорции, к которым не хотелось ничего ни прибавить, ни убрать.

Сначала я зацепился взглядом за грудь, поймал себя на этом, отвел глаза в сторону, и через полминуты обнаружил, что теперь отслеживаю движение ее бедер. Неприятное открытие. Мне двадцать шесть, и я давно умею не пялиться на женщин фери. Здесь навык начал давать сбои.

Причем Эгва совершенно ничего для этого не делала. Не покачивала специально бедрами, не замедляла шаг, не бросала взглядов из-под ресниц. Похоже, ей вообще не приходило в голову проверять, смотрят ли мужчины.

И это действовало гораздо сильнее любого кокетства. Соблазняющая женщина всегда активно участвует в происходящем. Ей нужен мужской отклик, и поэтому возникает вполне понятная игра. Эгве ничего от нас не было нужно. Можно было смотреть на нее до боли в глазах, можно было отвернуться – для нее это не меняло ровным счетом ничего.

Я переключился на ее лицо. Очень светлая кожа, высокие скулы, небольшой прямой нос. Рот с такой четкой линией губ, что мысль легко соскальзывает от оценки формы к совершенно другому образу, не имеющему отношения к кастингу. Большие бирюзовые глаза окружали густые длинные ресницы почти черного цвета. Они и темные изящные брови на фоне светлых волос делали взгляд ярче, глубже и каким-то слишком выразительным даже тогда, когда сама Эгва ничего специально не выражала. Волосы под обычными лампами меняли оттенок: от холодного серебра до теплого золота.

По отдельности все было понятно. Вместе – нет.

Я видел много красивых фери третьего уровня, в киноиндустрии их достаточно. Они действительно заставляют оборачиваться. Но рядом с Эгвой они стали выглядеть совершенно обычными, как бледные копии на фоне оригинала, о существовании которого никто до этого не подозревал.

А потом я заметил еще одну вещь. Ее внешность не просто нравилась. Она воздействовала на мое внимание быстрее, чем я успевал решить, на что смотрю. Эгва поворачивалась и взгляд сам проходил по ее груди к талии. Делала шаг – я замечал движение бедра раньше, чем понимал, что опять пялюсь. Убирала светлую прядь от лица – и в голове совершенно некстати появлялось, как эти волосы могут лежать на ее голом плече и каково будет пропустить их между пальцами.

Я не собирался представлять ее без одежды. Организм сам решил, что разрешение разума не требуется. Очень быстро стало интересно, какая у нее кожа на ощупь, как она пахнет, когда совсем близко, каким будет ее знаменитый голос, если он прозвучит не со сцены, а в нескольких сантиметрах от уха и шепотом.

Попытался заставить себя отвлечься на Сорио, но не помогло. Эгва продолжала идти.

И тут мои навыки наконец временно оттеснили все остальное. Я с раннего детства занимался гимнастикой. Потом, когда стал слишком крупным, ушел в единоборства и достиг там определенных успехов. Поэтому, распределение веса тела, центр тяжести, работу стопы и передачу движения от одной группы мышц к другой я замечаю автоматически.

В процессе перемещения человеческое тело постоянно что-то исправляет. Чуть доворачивает таз, слегка уводит плечо, компенсирует шаг, ловит равновесие. Хороший гимнаст делает это экономно, великий – практически незаметно.

У Эгвы я не увидел даже этого «практически». Она шла рядом с Сорио, и я никак не мог поймать момент, когда ее вес действительно переходит с одной ноги на другую. Один шаг ровно вытекал из предыдущего. Корпус не качался, плечи не компенсировали движение, стопа сама оказывалась там, где должна была оказаться. При этом походка не выглядела механической. Наоборот, в ней было столько пластики, что обычная ходьба походила на медленный танец, только Эгва явно не танцевала и даже не пыталась. Она просто так двигалась.

Я проследил за ногами, пытаясь понять технику, и заметил то, что потом уже не смог перестать замечать никогда: Эгву не было слышно.

Сорио ступал очень мягко. Хорошая обувь, гладкий пол. Но звук существовал. Вот женщина у двери щелкнула каблуком, потом кто-то в нашем ряду переступил с ноги на ногу. А шаги Эгвы отсутствовали. Я прислушался: ничего. Еще шаг певицы: ничего.

Внезапно это вызвало неприятное ощущение где-то вдоль позвоночника. Человек имеет вес. Обувь касается пола. Ткань движется. Физика не делает отдельных исключений даже для самых красивых женщин. А эта словно и впрямь шла чуть выше пола.

И вот тогда к мужскому интересу присоединилось другое чувство, которое сначала я никак не мог назвать. Не страх. Я значительно выше ее, вешу намного больше, много лет занимался боевыми единоборствами. Маленькая женщина без оружия не должна вызывать во мне страх. Но рядом с Эгвой все привычные оценки почему-то перестали работать.

Я встречал опасных людей. Обычно через несколько минут понимаешь хотя бы принцип. Один – вспыльчив. Другой – терпелив, пока не загнан в угол. Третий любит причинять боль, четвертый способен на нее только в ответ на агрессию. Любая жестокость имеет форму, привычки, пределы.

У Эгвы я увидел отсутствие пределов. Нет, она не казалась злой. Но и никакой внутренней необходимости быть доброй в ней не чувствовалось.

Я легко мог представить, как эта девушка сидит возле больного ребенка, держит его за руку и не уходит всю ночь, потому что решила, что так надо. И так же легко – как она решает, что кому-то не стоит переживать эту ночь и перерезает ему горло. Ни одна картина не казалась более правдоподобной чем другая.

Дело не в жестокости, жестокий человек читается довольно быстро. Здесь возникло другое ощущение: если Эгва однажды решит проявить милость, ее милость может оказаться безграничной. Если решит, что необходима жестокость, границу тоже будет устанавливать только она. Не общество. Не чужой ужас. Не необходимость выглядеть хорошей или соблюдать правила. Она сама.

Я понятия не имел, откуда взялось это впечатление, и именно поэтому оно раздражало. Возможно, я просто накрутил себя слухами об истинных фери. А возможно, тело снова заметило что-то раньше разума.

Сорио негромко говорил, глядя в бумагу, которую держал в руках.

Эгва внимательно выслушала и ответила:

– Сначала посмотрю.

Я слышал ее голос сотни раз, в записи. Но без аппаратуры он оказался совсем другим. Невысоким, чистым, удивительно мягким. В нем не было привычной у звезд поставленной бархатистости. Просто два обычных слова, после которых я сразу захотел услышать следующие.

Вот это уже почти испугало. Если Эгва так же скажет мне «подойди», очень хочется верить, что я хотя бы успею спросить зачем. Если тем же голосом прикажет: «Иди и умри», то я сделаю шаг, даже не подумав, почему вообще решил, что должен это делать.

Я посмотрел на остальных. Мужчины рядом тоже не отрываясь смотрели на нее. Хорошо, по крайней мере не только я потерял выдержку.

Эгва тем временем остановилась перед первым в нашем ряду сидом, быстро оглядела его лицо, плечи, руки.

– Повернись.

Он моментально повиновался.

– Еще.

Закончил круг.

Она качнула головой и перешла к следующему. Третьего попросила поднять подбородок, пятого заставила сделать шаг вперед и обратно. Сорио иногда делал какие-то пометки в бумагах, но не вмешивался.

Я пристально смотрел на нее и постепенно понял еще одну странность: она не играла звезду. Я достаточно часто бываю на съемочных площадках, чтобы знать, как человек привыкает к чужому вниманию. Даже те, кто уверяет, что ему все равно, автоматически считают: где свет, каким профилем лучше повернуться, когда нужно задержаться на месте, чтобы публика успела оценить удачный ракурс.

Эгва ничего такого не делала. Внимание в зале принадлежало ей не потому, что она его специально собирала, а потому, что по-другому у нас самих не получалось.

Наконец она остановилась передо мной.

Я заранее решил смотреть куда-то поверх ее головы. Решение прожило секунды две. Вблизи все стало только хуже. Я увидел, насколько густыми были темные ресницы, как тонко изгибались брови, как темная кайма подчеркивала почти невозможный цвет радужки. Кожа выглядела настолько ровной, что я сначала подумал о сценическом гриме, потом понял, что его нет совсем. Мой взгляд сам соскользнул ниже: шея, ключицы, тонкая ткань на груди.

Я вернулся к глазам девушки с такой скоростью, что самому стало смешно. Эгва, если и заметила, куда именно я смотрел, никак этого не показала. Она сама рассматривала меня. Ее взгляд прошел по лбу, задержался на левой скуле, потом совершенно спокойно спустился к носу. На нем она почему-то задержалась особенно долго, после чего посмотрела на рот, подбородок и снова мне в глаза.

И тогда я понял, что беспокоило меня с того момента, как она остановилась напротив: фери на сидов так не смотрят.

У нас всегда отдельные места: в общественном транспорте, на стадионах и концертных площадках, театральных залах. Если сид имеет лишние деньги, он может купить закрытую ложу и таким образом устроить всем комфорт: сам не в общем сидском секторе, фери его рядом с собой по-прежнему не видят.

Хорошие рестораны для нас в принципе недоступны: «для вас свободных столов нет, искренне сожалеем». Никто не говорит вслух, что фери и чистым людям неприятно есть рядом с сидом. Зачем произносить то, что и так знают все?

Нет, нас не ненавидят. Многие могут спокойно вместе работать, уважать, даже дружить в пределах того, что общество считает нормальным. Но между телами должно всегда оставаться расстояние.

В детстве слишком близко подошел к девочке-фери – ее мать отведет дочь в сторону. Врач будет с тобой любезен, но перчатки наденет там, где с фери обошелся бы без них. Тренер исправит положение плеч словами, хотя другого ученика просто развернул бы руками. Вежливый коллега пожмет тебе ладонь только так, чтобы исполнить формальность, и отпустит при первой допустимой возможности.

В двадцать шесть это уже не обижает. Это просто наш мир. Поэтому я прекрасно знаю и то, как фери смотрят на лицо любого сида. Обычно – в глаза, и очень вежливо. Не задерживаясь на носе, челюсти или надбровных дугах.

Эгва эти правила не соблюдала. Она смотрела на мое лицо так, словно ничего неприятного в нем не было даже теоретически. Не демонстративно, не с той подчеркнутой доброжелательностью, которой иногда пользуются прогрессивные фери, чтобы все вокруг оценили широту их взглядов. Ей просто было нужно что-то увидеть, и она смотрела. Я слишком хорошо знал ту короткую паузу, когда фери приходится заставить себя не отвести глаза. Здесь ее не было. От этого стало почему-то гораздо неуютнее, чем от обычной брезгливости высшего фенотипа.

Эгва обошла меня справа. Ни звука. Я специально ждал, что хоть подошва скользнет по полу, или звякнет набойка тонкого высокого каблука, но она оказалась слева так же бесшумно, как шла до этого, потом вернулась передо мной и подняла руку. Я отступил. Не дернулся, а именно сделал полшага назад, прежде чем успел понять, что происходит. Сиды рядом тоже задвигались, я почувствовал их взгляды и вернулся на место, мысленно выругавшись. Тело автоматически выполнило то, чему было с детства хорошо обучено: если рука фери движется по направлению у тебе, скорее всего, ты оказался слишком близко. Дай больше пространства.

Только Эгва вообще не собиралась меня трогать. Она указала пальцем.

– Вот этот.

Сорио опустил взгляд в свои бумаги.

– Тарвен Рейд. Двадцать шесть. Второй уровень. Гимнастика, потом единоборства. Каскадерские работы, массовка.

Певица снова посмотрела на меня, теперь уже целиком. Медленно прошлась глазами по плечам, груди, рукам, опустилась ниже. Очевидно, оценивала пропорции, рост и то, как буду смотреться в доспехах. Я это прекрасно понимал. Понимание не помешало организму отдельно отметить, что одна из самых желанных женщин нашего мира только что довольно внимательно осмотрела меня сверху донизу.

– Хочу увидеть его в гриме.

Она сказала это Сорио и пошла дальше.

Мужчина справа дождался, пока Эгва отойдет на несколько метров.

– Ты чего шарахнулся?

– Показалось.

– Что?

– Ничего.

Он посмотрел ей вслед, потом на меня.

– Она выбрала тебя.

– Пока нет.

– На остальных она не показывала.

Спорить было бессмысленно, поэтому я промолчал. До конца ряда Эгва еще дважды просила мужчин показать движение, потом о чем-то коротко переговорила с Сорио и вышла. Ее шагов я по-прежнему не слышал.

Дверь закрылась, в зале несколько секунд сохранялась тишина, а потом все заговорили одновременно, словно кто-то вернул звук.

– Ты видел ее глаза?

– Она вообще касается пола?

– Рейд, тебе конец.

– Заткнись.

– Я бы на твоем месте уже не дышал.

Я тоже предпочел бы не дышать, но организм требовал обратного.

Через двадцать минут за мной пришла девушка из съемочной группы, фери первого уровня.

– Рейд?

– Да.

– Идем. Эгва ждет.

Вот теперь я занервничал по-настоящему.

Меня провели через два коридора и подняли этажом выше. Здесь не пахло потом и тренировочными доспехами, под ногами лежал толстый ковер, у стен стояли длинные чехлы с костюмами. Девушка остановилась возле двери с табличкой «ЭГВА», и я зачем-то переспросил:

– Сюда?

Она проследила за моим взглядом на табличку.

– Нет. В соседний чулан.

Я растеряно посмотрел на нее, с трудом поняв, что она шутит.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Постучала и почти сразу открыла дверь.

– Тарвен Рейд.

Изнутри ответил тот самый невозможный голос:

– Пусть войдет.

За секунду до этого мои ноги прекрасно умели ходить сами. После этих двух слов первый шаг пришлось сделать с помощью силы воли.

Глава 6. Тарвен Рейд

В гримерке Эгва была одна. Она сидела перед большим зеркалом и что-то рисовала на листе, рядом лежали кисти, палитры, баночки с гримом и несколько тонких карандашей. Свет вокруг зеркала падал сверху и сбоку, превращая ее густые волосы в белое золото. Пахло косметикой, свежим кофе и чем-то еще – очень слабым, чистым, чуть горьким. Я понял, что запах идет от нее, и тут же разозлился на собственный мозг за то, что эта совершенно бесполезная информация немедленно очень надежно записалась в память.

Эгва подняла голову.

– Садись вон туда.

Потом встала и направилась к креслу, на которое указала.

Теперь я смотрел специально. Расстояние было смешным, всего четыре шага, но я опять не поймал в ее движении ни одного привычного перехода. Узкая талия чуть повернулась, бедро приняло вес, ткань брюк мягко прошла по длинной ноге, и через мгновение Эгва уже стояла перед вторым зеркалом. Она двигалась не медленно и не быстро, скорость здесь вообще плохо описывала происходящее. Все тело словно заранее знало окончательное положение и не тратило ничего на дорогу к нему.

Я подумал, что хочу увидеть ее в бою. Не сценический взмах рукой, не танец, а настоящую скорость: резкий разворот, уход от удара, падение, перекат, смена положения. И почти одновременно представил, как она двигается в постели.

Соседство двух мыслей показалось настолько закономерным, что я даже не стал себя ругать.

Эгва поймала мой взгляд.

– Что?

– Ничего.

Несколько секунд девушка очень пристально смотрела на меня, и у меня возникло неприятное подозрение, что направление моих мыслей ей совершенно понятно. Но ни смущения, ни раздражения, ни даже желания одернуть на груди кофту.

Потом она, по-видимому, решила, что тема не представляет интереса, и еще раз указала на кресло.

Я сел.

– Это будет долго. Хочешь сначала воды? Кофе? Чай?

Вопрос прозвучал настолько обычно, что я не сразу сообразил, в чем странность. Самая популярная певица страны предлагает кофе сиду из массовки, фамилию которого полчаса назад даже не знала.

– Нет, спасибо.

– Уверен?

– Да.

– Хорошо.

Она взялась за спинку кресла и отвернула меня от зеркала.

– Зачем?

– Чтобы не мешал.

– Я?

– Начнешь смотреть по частям и решишь, что тебе не нравится, раньше, чем я закончу.

– А если правда не понравится?

– Тогда скажешь, но после.

Ответ прозвучал так, словно мое мнение действительно будет ею учитываться.

Эгва взяла широкую кисть, посмотрела на мое лицо, потом на стол с баночками средств для грима. И я понял, что в комнате никто больше не появится.

– Вы сами будете?

– Что сама?

– Гримировать.

– Да.

– А гример?

– Потом повторит.

– Повторит что?

– То, что сейчас сделаю я.

Я посмотрел на ее руки: голые, без перчаток.

Девушка открыла банку с основой, потом почему-то отложила кисть и протянула пальцы к моему лицу.

Я отшатнулся. Кресло скрипнуло подо мной так громко, что скрыть движение было невозможно.

Эгва мгновенно остановилась. Но ощущение опасности уже вернулось с новой силой. Я крупный даже для сида второго уровня, и только что резко дернулся прямо под поднятой рукой. Любой человек хотя бы моргнет, автоматически отведет корпус, напрягутся плечи. У нее не изменилось ничего. Рука просто замерла в воздухе, а сама она спокойно посмотрела на меня, словно и такая моя реакция входила в перечень возможных и не заслуживала испуга хрупкой девушки.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Нет. Ты говоришь неправду.

Сказано было очень тихо и ровно. Но я почему-то понял, что соврать второй раз не получится.

– Я не ожидал.

– Чего?

– Что вы будете сами.

– Мы это только что обсудили.

– Да.

Она не убирала руку, но и не приближала. Ждала объяснения.

Я почувствовал себя идиотом. Как объяснить Эгве то, что должен понимать любой человек, выросший в нашем обществе?

«Если она в нем выросла». Мысль пришла неожиданно, но не показалась особенно безумной. Про эту девушку никто не знает даже того, где она была пять лет назад. Может, странным было как раз ожидать, что все ее реакции окажутся нормальными.

– Тарвен.

Мое имя в ее исполнении ударило неожиданно сильно. В маленькой комнате голос был совсем не тем, что на сцене или недавно в зале. Слышались мягкое дыхание, низкая глубина тембра, физическая ласка звуком.

Таким голосом можно сказать сиду, что он – красив, и мужчина поверит вопреки зеркалу. Или объяснить, почему ему сейчас нужно умереть, – и он, вероятно, дослушает до конца и согласится.

Эти образы пришли ко мне неожиданно и удивительно хорошо соответствовали Эгве.

– Если есть проблемы, скажи сейчас.

– Проблем нет.

Она снова поднесла ладонь к моему лицу. И я опять отстранился, хотя уже меньше.

Эгва опустила руку.

– Тогда почему ты не даешь себя трогать?

Вот это было уже совсем неправильно, «не даешь себя трогать», словно причина была во мне.

– Потому что вы – фери.

– Возможно.

Я уставился на нее.

– Возможно?

– Это сейчас важно?

– А я – сид.

– Вижу.

– Второго уровня.

– Это тоже вижу.

Эгва ждала продолжения. Мне пришлось объяснить очевидное:

– Фери не трогают сидов.

В ее лице появилось легкое недоумение.

– Совсем?

– Ну, в принципе, когда надо – трогают.

– Мне надо.

Ответ последовал так быстро, что я рассмеялся.

– Можно позвать гримера?

– Можно.

– Тогда…

– Но я еще не знаю, что именно он должен повторить.

Она подняла лист с какими-то тонкими линиями.

– Сначала я хочу сделать сама.

Потом добавила:

– Но если ты не хочешь, чтобы я тебя касалась, я позову.

После этого разговор окончательно перестал укладываться в привычные правила.

Фери спрашивала сида, разрешает ли он ей прикоснуться. Не объясняла, что терпит ради работы. Не надевала перчатки. Не пыталась сделать контакт короче. Право отказаться сейчас почему-то принадлежало мне.

– Мне не неприятно.

– Тогда в чем проблема?

Я не знал, как объяснить двадцать шесть лет опыта одной фразой. Проблема была в отдельных секторах и местах, в ресторанах без права посещения сидами, в обязанности отойти первым, чтобы другой человек не был вынужден делать это сам.

– Просто непривычно.

– Хорошо.

Она приняла мой ответ без комментариев, снова подняла руку и на этот раз сама остановилась в нескольких сантиметрах от моего лица.

– Можно?

У меня внутри что-то неприятно дернулось.

– Да.

Пальцы легли под подбородок. Нормально, не кончиками, не едва касаясь. Большой палец – под челюстью, остальные сбоку.

Эгва спокойно повернула мое лицо к свету, и я обнаружил, что задержал дыхание: рука певицы оказалась теплой. Глупость, конечно. Какой еще ей быть?

Только до этого момента прикосновение фери существовало для меня либо как краткое рукопожатие, либо как медицинская необходимость, либо как случайность. А теперь девушка, рядом с которой фери третьего уровня выглядят обычными, держала мое лицо голой рукой и спокойно рассматривала именно те его черты, которые другие предпочитали не изучать.

– Расслабь челюсть.

Я понял, что сильно стиснул зубы.

– Расслабил.

– Нет.

Эгва чуть надавила пальцем.

– Теперь да.

Потом убрала волосы с виска, коснувшись кожи, поправила положение головы и начала наносить основу.

Первые несколько минут я замечал каждое прикосновение отдельно. Где именно легли пальцы. Сколько длился контакт. Когда она отпустила. Мозг зачем-то вел учет, как будто вечером я должен буду составить отчет и доказать самому себе, что ничего не придумал.

Потом счет начал сбиваться. Эгва отходила на шаг, смотрела, возвращалась, поворачивала мое лицо, растушевывала что-то пальцем.

Она ни разу не вытерла руку сразу после контакта. Не задержала дыхание. Не отклонилась больше необходимого минимума. Я сначала ждал именно этого, но постепенно понял, что ждать бессмысленно. Она не скрывала брезгливость, этого чувства у нее просто не было. Осознание оказалось странно интимнее самих прикосновений. Теперь я уже чувствовал не только их факт. Чувствовал тепло ее кожи, легкое давление большого пальца, движение ладони возле виска. И слишком хорошо помнил, кому принадлежит эта рука.

Эгва отошла за чем-то к столу, а потом пальцы неожиданно снова легли на подбородок. Я вздрогнул.

– Больно?

– Нет.

– Тогда что?

Я помолчал и решился ответить правду.

– Вас не слышно.

– Что?

– Когда вы подходите. Вообще.

Она некоторое время смотрела, явно пытаясь понять, почему это проблема.

– Поэтому пугаешься?

– Иногда.

– Хорошо.

Эгва отошла, а потом раздалось:

– Я справа.

И только после этого пальцы коснулись виска.

Я рассмеялся почти истерично.

– Что на этот раз?

– Вы и правда теперь предупреждаете.

– Ты сказал, что не слышишь меня, когда я приближаюсь.

– Я не думал, что вы станете предупреждать.

– Тогда зачем говорил?

На этот вопрос ответа не нашлось.

– Не знаю.

Ее губы чуть дрогнули. И это совершенно невинное движение оказалось хуже почти всего, что происходило до него.

На сцене Эгва улыбалась постоянно. Я видел это сотни раз и считал, что знаю эффект. Оказалось – нет. Вблизи холодное совершенство лица вдруг на секунду стало настолько живым, и мне совершенно отчетливо захотелось добиться этого еще раз. Не поцелуя. Просто повторения этой короткой улыбки.

И я без всякой иронии понял мужчин Авернелей. Два члена императорской семьи уже несколько месяцев совершенно открыто пытаются сделать Эгву своей фавориткой. Пресса пристально следит за каждым их совместным появлением, а страна развлекается обсуждением, кому она в конце концов позволит победить. Со стороны все это выглядело довольно смешно. Сейчас, из кресла в ее гримерке – нет. Если эта девушка однажды улыбнулась тебе вот так, вполне можно потратить всю оставшуюся жизнь на попытку увидеть это снова.

Но сама Эгва уже забыла о происшествии и выбирала другую кисть.

– Теперь рисунок.

– Татуировка?

– Да.

– Настоящая?

– Нет.

– Жаль.

Она опять улыбнулась. И у меня появилась повторная причина не считать двух Авернелей идиотами.

Эгва начала рисовать от правого виска. Сначала несколько тонких линий, потом стерла одну пальцем и сделала заново. Работала сосредоточенно, иногда хмурилась, чуть отходила и смотрела издали. Постепенно ей стало неудобно тянуться сбоку, и она без всякой паузы шагнула между моих коленей.

Вот тут я действительно перестал понимать, что делать с собственным телом.

В ресторане мы бы никогда не встретились. В театре нас развели бы по разным секторам. Даже в переполненном транспорте нормальный фери из последних сил избегает контакта, если рядом находится сид хотя бы первого уровня.

Эгва же стояла между моих ног и была занята исключительно рисунком. Одно ее бедро временами касалось внутренней стороны моего колена. Ладонь девушки лежала на моей щеке, фиксируя голову. Ее лицо находилось так близко, что я видел отдельные темные ресницы, тонкие волоски бровей и более темные лучи вокруг зрачков. От волос шел тот самый слабый горьковатый запах, теперь уже смешанный с теплом кожи.

Пытаться смотреть только в глаза оказалось плохой идеей. Глаза были слишком близко и сами по себе мешали думать. Перевести взгляд ниже – еще хуже. Темная кофта закрывала все вполне прилично, но с такого расстояния это уже не имело большого значения: грудь находилась почти перед лицом, ткань обрисовывала ее при каждом наклоне, а ниже угадывалась тонкая талия.

Я снова поднял глаза.

Эгва ничего не замечала. Или замечала, но не считала достойным внимания.

Вот это действовало сильнее всего. Если бы она намеренно меня дразнила, все было бы проще. Но здесь никакой игры не существовало. Фери приблизилась, потому что того требовала ее работа, положила руку на лицо сида, встала между его коленей и не увидела в этом ничего интимного или неприятного.