Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

Я повернулась на передней стопе и вышла вдоль края площадки раньше, чем он успел полностью довернуть корпус. Кулак прошел возле ребер, не коснувшись меня.

Общий рев оборвался странным звуком, в котором смешались разочарование и удивление.

– Да как?!

А потом, уже совсем рядом:

– Она вообще даст ему попасть?

Нет, не дам. Это было одним из немногих решений на сегодняшний бой, которое нельзя пересматривать. Я не собиралась показывать нескольким десяткам полицейских, тюремщиков и прочих сидов, привыкших видеть последствия тяжелых прямых ударов, насколько хорошо мое перестроенное тело способно их переносить. Мне нужен был один конкретный результат, который они потом смогут обсуждать месяцами, а не совершенно другой вопрос: почему сидка первого уровня осталась на ногах после удара, который должен был оставить ее лежать на матах.

Я вернулась в центр, и Деверн пошел следом. Доступ к последнему узлу он отдал примерно через полминуты. Сначала сделал короткий левый, заставляя меня сместиться, затем не продолжил привычной правой, а шагнул вперед и попытался закрыть меня корпусом и обеими руками. Для женщины моего роста и заявленного уровня решение было хорошим: если бы захват действительно замкнулся, пространства для ухода не осталось бы совсем.

Я дала его правой руке пройти рядом с капюшоном, переставила стопу, повернулась вокруг плеча и вышла наружу раньше, чем его пальцы успели сомкнуться на моем горле. Пятая точка открылась. Я ударила ровно с той силой, которая требовалась для моих целей.

Деверна на мгновение скрутило болью: плечи резко пошли вверх, лицо исказилось, пальцы правой руки сжались, а затем он немедленно развернулся и ударил туда, где меня уже не было. Пятый узел был разрушен.

Я увеличила дистанцию. Самая важная часть моего плана начиналась только теперь.

Деверн ничего об этом не знал и двигался абсолютно нормально. После пятого попадания не изменились ни шаг, ни скорость рук, ни работа корпуса. Я специально следила за переносом веса, положением стоп, движением плеч и тем, как сжимаются кисти, однако не увидела ни дрожи, ни задержки, ни нарушения координации. Все шло правильно.

У канатов, похоже, тоже начали замечать странность. Пять раз мои короткие попадания заставляли Деверна реагировать так, словно боль была значительно сильнее, чем позволяла предположить амплитуда ударов, но после каждого он полностью восстанавливался и продолжал атаковать. Я при этом всё еще не позволяла ему нормально попасть.

Шутки полностью исчезли. Теперь зрители либо кричали короткие советы, либо просто смотрели.

Я услышала, как кто-то спросил:

– Она точно первый уровень?

После долгой паузы другой голос ответил:

– Букмекер проверял документы.

– Я не про бумажки.

Разговор оборвался, потому что Деверн снова пошел новой серией ударов. Я ушла и начала вторую часть ударов.

Первую возможность взять правую руку я сознательно пропустила. Если сразу после пяти точных попаданий вдоль позвоночника так же заметно переключиться на конечности, рисунок потом смогут восстановить даже те, кто сейчас ничего не понимает. Нужно было скрыть новый этап в обычной драке.

Деверн ударил левой, я ушла, затем – правой, сместилась еще раз. При следующей атаке его предплечье оказалось в нужном положении, и я коротко ударила сбоку, вложив силу непосредственно в выбранный участок.

Он резко отдернул руку.

– Сука.

Эта боль должна была ощущаться по=другому, локально, глубоко и тяжело, потому что теперь повреждалась костная ткань.

Деверн несколько раз сжал пальцы, проверяя кисть. Она работала. Через секунду он снова ударил меня той же рукой. Именно это мне и требовалось.

Зрители отреагировали почти так же внимательно. Несколько мужчин теперь смотрели уже не на бой в целом, а конкретно на правую руку тюремщика, явно ожидая, что после такой реакции она перестанет нормально двигаться. Когда следующий удар прошел с прежней скоростью и силой, сид в форме патрульной службы нахмурился.

Правую ногу я взяла через следующий обмен. Деверн перенес вес вперед, выбранный участок оказался открыт, и я коротко ударила ступней. Он громко выругался, колено рефлекторно дернулось, однако через мгновение Деверн наступил на ту же ногу всем весом и продолжил атаку.

Несколько зрителей переглянулись. Один из ближайших сидов перестал смотреть на Деверна и начал следить только за мной.

После двух таких попаданий тюремщик стал быстрее убирать руки и реже оставлять ноги на месте после переноса веса. По его действиям легко читалось вполне разумное объяснение: я каким-то образом умею находить особенно болезненные точки, значит, эти точки просто нельзя мне отдавать. И чем дольше шел бой, тем лучше Деверн к этому приспосабливался.

Через несколько минут Деверн уже не только встречал выходы, но и пытался ловить сам момент моего входа. Мне пришлось дважды отменить было начатую атаку, потому что его встречная рука оказывалась в правильном месте раньше, чем я могла выполнить удар, не показывая свою настоящую скорость. А на третий раз он почти достал меня коротким ударом снизу, которого раньше вообще не использовал. Кулак прошел в нескольких сантиметрах от моего подбородка.

В первых рядах несколько человек одновременно дернулись вперед. Сквозь общий шум я неожиданно различила Калдера, он выдохнул настолько резко и громко, что звук каким-то образом дошел даже до меня.

Деверн тоже увидел, насколько близко оказался удар, и на этот раз не стал преследовать, а остановился, наблюдая за мной.

После этого он окончательно перестал просто чередовать приемы и начал менять сам порядок решений. К середине рассчитанного мной временного отрезка тюремщик стал значительно опаснее, чем был сразу после гонга, и это полностью меня устраивало: чем лучше он будет выглядеть непосредственно перед концом, тем меньше шансов у свидетелей потом списать случившееся на усталость, старые травмы или случайный неудачный поворот.

Следующий участок на левой руке я взяла только после длинной серии, когда он провел меня почти через половину площадки, дважды заставил изменить направление и на третий раз заранее перенес вес туда, где ожидал мой выход. Я остановилась, когда он уже начал новое движение, пошла в противоположную сторону, проскользнула под его плечом и коротко ударила по выбранному месту.

Деверн отдернул руку, на лице появилась гримаса, он несколько раз встряхнул кистью, а потом снова ударил ею с полной амплитудой.

За канатами с восхищением спросили:

– Да что она с ним делает?

Другой сид раздраженно ответил:

– Если бы я понимал, я бы тебе сказал.

Удар по левой ноге тюремщика пришлось готовить дольше всего. Сначала я ударила ступней выше и слабее, позволив Деверну привыкнуть к этой атаке, а через несколько обменов повторила движение уже в нужную точку. Он резко согнул ногу и тут же поставил ее на мат обратно, после чего погнался за мной на той же ноге. Функция сохранилась полностью. Боль была только в момент попадания, именно так, как мне требовалось.

Вскоре Деверн перестал тратить удары впустую. Между атаками он теперь двигался медленнее, экономя силы и наблюдая, зато внутри самой атаки резко ускорялся, после промаха больше не преследовал меня, а ждал выхода и бил уже туда.

Один раз мне даже пришлось ускориться сильнее, чем раньше. Его глаза не успели проследить движение, однако отличить просто очень быстрое от невозможного для человеческого тела Деверн все равно не мог.

Среди зрителей сначала наступила короткая пауза, а потом я услышала сразу несколько голосов:

– Ты видел?

– Видел.

– Нет, она уже была сбоку.

– Когда?

Никто не ответил.

Я могла в этот момент сломать Деверну челюсть, но мне это не было нужно, поэтому я просто прошла дальше. Когда он развернулся, на разбитых губах сида мелькнула короткая безумная улыбка.

К этому моменту усталость уже стала заметной: Деверн тяжело дышал, кожа на груди блестела от пота, кровь на разбитой губе успевала подсохнуть и снова появиться после следующего движения. При этом ноги оставались быстрыми, корпус – собранным, а удары – точными. Для человека, который провел перед этим весь турнир, состояние было более чем хорошим.

Я закончила с последним нужным участком руки, потом с оставшимся участком ноги и после каждого попадания проверяла только одно: сохранилась ли функция. Она сохранялась.

Всё необходимое оказалось готово раньше рассчитанного срока. Теперь оставалось просто поддерживать бой до момента срабатывания, и это значительно проще: больше не нужно искать определенные точки, заставлять Деверна принимать нужные позиции или ждать конкретного угла. Достаточно продолжать драться, не позволять ему нормально попасть и при этом не становиться настолько пассивной, чтобы изменение моего поведения кто-нибудь заметил.

Тюремщик атаковал, я уходила. Иногда отвечала обычным ударом в корпус, один раз – ладонью в лицо, еще раз – ступней по бедру, не вкладывая ни в одно из этих движений ничего специального.

Публика к этому времени почти перестала отдельно реагировать на промахи Деверна: слишком много их накопилось, чтобы каждый воспринимать как неожиданность. Люди стояли вплотную к канатам, за столами осталось всего несколько человек, да и те вытягивали шеи, пытаясь видеть площадку между чужими плечами.

Деверн продолжал драться совершенно нормально. Я специально проверила его еще раз ближе к концу: никакого подволакивания стопы, никакой задержки в повороте или слабости рук. После длинной серии он отступил, глубоко вдохнул через рот, вытер предплечьем кровь с подбородка и снова поднял руки. Если бы я сама не знала, что должно произойти, то по его движениям предсказать последствия не смогла бы.

Он опять начал наступать. Левая рука заставила меня уйти вправо, правую Деверн придержал и бросил только тогда, когда я уже начала смещение. Я увидела кулак и стала менять траекторию.

И в эту секунду все и началось.

До самого момента отказа тело сида работало нормально, поэтому перемена выглядела особенно резко. Правая рука еще продолжала начатый удар, когда плечо внезапно дернулось в противоположную сторону, обе ноги почти одновременно напряглись, а левая кисть сжалась настолько сильно, что пальцы вдавились в ладонь.

Я тут же увеличила расстояние между нами. Теперь мне было важно не оказаться рядом.

Деверн еще удерживался на ногах, и этих долей секунды хватило, чтобы зрители успели увидеть его лицо. Сначала на нем появилось обычное недоумение человека, чье собственное тело неожиданно сделало что-то без его участия. Потом мышцы сократились снова, уже несколькими группами одновременно, и недоумение сменилось болью. Корпус резко выгнулся, правая нога выпрямилась, левая одновременно начала сгибаться, лишая его опоры, и Деверн рухнул на бок с такой тяжестью, что мат глухо ударил под бедром и плечом.

Шум вокруг ринга оборвался. Еще мгновение назад несколько десятков сидов кричали, спорили и подсказывали, а после падения стало настолько тихо, что я услышала, как где-то за первым рядом пивная кружка ударилась о край стола.

Он попытался подняться. По крайней мере, сначала это выглядело именно так. Но вместо этого тело тюремщика снова свело. Судорога прошла от корпуса в руки и ноги, заставив одну ногу резко выпрямиться, вторую подтянуться, а руки прижаться к туловищу. Движения оказались слишком сильными и слишком несогласованными, чтобы их можно было принять за сознательную попытку изменить положение.

В первых рядах кто-то коротко выругался. Потом несколько человек сразу заговорили, но ни один голос не успел сформироваться в нормальную фразу, потому что очередное сокращение мышц сида оказалось сильнее предыдущего.

Я уже стояла в нескольких метрах от Деверна и спокойно смотрела, как по подготовленным участкам распределяется нагрузка.

Первый дошел до предельного напряжения и не выдержал. Почти сразу следом нагрузка перешла дальше. Хруст прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали по всему подвалу.

Деверн завыл. Вместе с его криком подвал ожил, но совсем не так, чем во время боя. Люди возле канатов отшатнулись. Сид с сигаретой во рту выронил ее и тут же наступил сверху, даже не посмотрев вниз. За спинами первых рядов кто-то потребовал врача, хотя фери уже вскочил со своего места и двигался к площадке.

– Что с ним?!

– Не трогайте!

– Врача сюда!

– Он сам…

Последняя фраза оборвалась, потому что тело Деверна снова свело. Правая рука резко согнулась, мышцы плеча и предплечья одновременно сократились, и вся поврежденная структура костей не выдержала мощи собственной мускулатуры: раздался сухой и резкий второй хруст

– Она его вообще не трогает, – громким шепотом проговорил кто-то.

С другого края ринга тут же ответили:

– Видим.

А тюремщика продолжало крутить. Следующее сокращение прошло по ногам: пятка с силой ударилась о мат, колено выпрямилось, бедро напряглось так, что мышцы резко проступили под кожей, и новый хруст оказался заметно громче предыдущих.

Деверн закричал еще раз. Крик оборвался, когда новая судорога прошла через весь корпус.

Врач к тому времени пролез под канатом, ведущий оказался рядом с ним. Оба на мгновение остановились: тело тюремщика всё еще дергалось настолько сильно, что хватать его за конечности было опасно.

– Не держать! – крикнул врач и опустился на колено рядом с Деверном.

Еще одна судорога довела до разрушения последний подготовленный мною участок.

Всё закончилось именно так, как и было мне нужно.

Я оставалась у противоположного края площадки и наблюдала, как врач пытается безопасно ухватить Деверна, а зрители впервые за весь вечер не только не тянутся к травме, но, наоборот, все шире и шире освобождают пространство вокруг канатов. В первых рядах стало шире на целый шаг.

Зрители смотрели то на неестественно покореженные конечности Деверна, то на меня, потом снова на него. Особенно полезно было то, что теперь никто не мог пропустить расстояние между нами. Я стояла далеко. Деверн продолжал получать повреждения сам. Все это видели и понимали.

Врач успел положить ладонь возле его плеча в короткий промежуток между судорогами и что-то сказал, однако Деверн, похоже, не услышал или не смог ответить. Следующее сокращение снова дернуло корпус и поврежденные конечности, заставив врача отнять руки и выругаться себе под нос.

За канатами кто-то спросил:

– Это от удара?

– Какого?

– Последнего.

– Она его до этого минуту вообще не трогала.

– Я знаю.

– Тогда какого?

Ответа не было.

Судороги продолжались еще некоторое время, но постепенно менялись. Сначала промежутки между ними стали длиннее, потом исчезли крупные движения ног, следом прекратились резкие сокращения рук. Теперь Деверн не кричал, только тяжело выдыхал или издавал короткий глухой звук, когда очередное напряжение задевало поврежденную конечность.

Я следила теперь уже не столько за тюремщиком, сколько за окружающими. Большинство сидов в первых рядов молчало. Тот, который пожелал перед боем удачи врачу, стоял совершенно неподвижно, лицо у него было уже совсем не веселым и даже не заинтересованным. Один из тюремщиков медленно провел ладонью по собственной ноге, поймал себя на этом движении и сразу же убрал руку. Еще один мужчина заметил меня в тот момент, когда я посмотрела в его сторону, и тут же отвел глаза.

Наконец крупные сокращения мышц окончательно прекратились. Деверн остался лежать на боку, тяжело дыша, с открытыми глазами. Сознание он не потерял, и это тоже было мне полезно: находящийся в сознании человек значительно убедительнее демонстрирует отсутствие управления телом, чем бессознательный.

Врач наклонился к нему и что-то спросил. Деверн ответил так тихо, что я не разобрала слов. Тогда фери переместился к плечу тюремщика и громко приказал:

– Пальцами пошевели.

По лицу Деверна стало видно усилие, но пальцы не двигались. Врач повторил просьбу. Сид перевел глаза на собственную руку и снова попытался. Ничего. Фери перешел к другой руке, потом ниже, к ногам. Результат не изменился.

И тут на площадку залез Калдер. Я увидела его краем глаза раньше, чем он оказался между канатами. Он не пошел к врачу и даже не задержался возле Деверна, хотя при прыжке на маты оказался от него ближе, чем от меня, просто обогнул лежащего человека по широкой дуге и почти бегом направился через площадку в мою сторону.

По лицу Калдера невозможно было понять, что он думает о происходящем с Деверном.

– Марен!

Я уже собиралась сказать, что со мной всё нормально, но такой возможности он мне не дал. Подойдя, Калдер сразу схватил меня за оба плеча, немного развернул к свету и быстро осмотрел лицо, причем сделал это с такой сосредоточенностью, словно отсутствие видимой крови вообще ничего не доказывало.

– Он тебя задел?

– Нет.

– Где?

– Нигде.

– Марен!

– Калдер!

Он стиснул челюсть. Похоже, содержание ответа казалось ему недостаточно подробным для вопроса, который он задал.

Одна ладонь напарника переместилась с плеча на верхнюю часть руки, затем он осмотрел мой бок, ноги и снова поднял глаза к лицу.

– Голова?

– Нет.

– Ребра?

– Нет.

– Он вообще попал?

– Нет.

Несколько секунд Калдер просто смотрел на меня, и только после этого последний ответ, кажется, дошел до него полностью. Он быстро оглянулся на Деверна. Врач и ведущий все еще находились возле тюремщика, поврежденные конечности которого лежали в неестественном положении, а рядом стояли два сида с носилками.

Потом Калдер вернулся ко мне.

– Точно? Ни разу?

– Ни разу.

Его пальцы на моих плечах наконец немного ослабли.

Я не стала отстраняться. Калдеру явно требовалось довести проверку моей целостности до собственного логического завершения, а попытка помешать почти наверняка закончилась бы тем же набором вопросов по второму кругу.

Он провел ладонью по моему капюшону, по шее, еще раз по рукам, после чего коротко выдохнул.

– Ты, блядь…

Продолжения не последовало. Для Калдера это было необычно: отсутствие законченной мысли обычно совершенно не мешало ему начинать следующую фразу.

Я спокойно стояла и ждала.

Напарник снова посмотрел на Деверна, потом на меня, и выражение его лица постепенно изменилось. К тревоге добавилось знакомое внимательное недоверие, которое появлялось всякий раз, когда факты переставали помещаться в его первоначальную версию происходящего.

Калдер не стал спрашивать, что именно я сделала. Это было в его пользу. Он только произнес:

– Ты знала.

– Что?

– Что он тебя не достанет.

Я могла бы ответить точнее, но сейчас точность ему явно не нужна.

– Рассчитывала.

– Нет. – напарник покачал головой и снова коротко посмотрел на Деверна. – Так не рассчитывают.

Только теперь я заметила, насколько вокруг нас стало тихо. Разговор слышали. Люди возле канатов смотрели уже не на врача и не на лежащего Деверна, а на меня, и никто больше не выкрикивал шуток про первый уровень.

Калдер тоже заметил взгляды и, не отпуская моего плеча, немного изменил положение, оказавшись сбоку и на полшага ближе к толпе. Никакой реальной угрозы от зрителей не было, поэтому практического смысла в этом не существовало. Но движение получилось совершенно естественным, поэтому я промолчала.

Врач потребовал освободить проход для носилок, и зрители начали нехотя расходиться.

Калдер опять посмотрел на меня.

– Ты точно цела?

– Да.

– Ничего не болит?

– Нет.

Он еще немного помолчал и наконец убрал руку с моих ребер.

– Хорошо.

Но быстро добавил:

– Я всё равно потом проверю.

– Что именно?

Напарник посмотрел на меня с выражением человека, которому только что задали исключительно глупый вопрос.

– Всё.

Это уже больше походило на привычного напарника.

Я перевела взгляд за его плечо. Деверна готовили к переноске; врач продолжал отдавать короткие распоряжения, а зрители освобождали проход заметно охотнее, чем делали это после обычных переломов и рассечений.

Когда носилки с тюремщиком подняли, несколько сидов снова посмотрели на меня. Потом еще. А затем движение стало общим: головы поворачивались одна за другой, и через несколько мгновений большая часть подвала смотрела не на человека с переломанными конечностями, которого уносили от ринга, а на меня. Их явно интересовало, что именно сделала с Деверном маленькая сидка первого уровня, до которой он так и не смог нормально дотронуться.

Вот для этого такой бой и был мне нужен.

Глава 22. Калдер Хольмарк

Когда у Деверна наконец прекратились крупные судороги, врач начал проверять, осталось ли хоть какое-то управление конечностями. Ведущий замер рядом и, кажется, вообще забыл, что должен что-то говорить.

Но мне было на них плевать, меня интересовала только Марен. Она обнаружилась у противоположного края площадки, и я полез между канатами, чтобы немедленно проверить, в каком она состоянии.

Напарница стояла ровно, на обеих ногах, не держалась ни за бок, ни за руку, крови на лице я на расстоянии не разглядел. И внутри немного отпустило. Заодно взгляд успел отметить, как плотно ее странный черный костюм облегает тело сидки, но мысль была настолько не ко времени, что я от нее отмахнулся.

– Марен!

Она повернулась ко мне. Я подошел, схватил ее за плечи и немного развернул к свету. Под ладонями чувствовалась ткань и живое тепло женского тела. На мгновение мне захотелось притянуть ее к себе, но сейчас требовалось другое.

Первым делом осмотрел лицо. Крови не было, скулы целые, нос тоже, губы без рассечений. Черный капюшон закрывал волосы и часть лба, поэтому нормально увидеть кожу там я не мог, но внешне ничего не выглядело поврежденным.

Но это еще ничего не доказывало. Мне было нужно услышать ее голос, и я спросил:

– Он тебя задел?

– Нет.

– Где?

– Нигде.

– Марен!

– Калдер!

Я стиснул челюсть. Она отвечала так спокойно, словно вопрос «где тебя задел человек, который последние двадцать минут пытался тебя убить» действительно допускал ответ «нигде».

Я переместил одну ладонь с ее плеча ниже, потом быстро провел по всему телу. Иногда пальцы задерживали прикосновение чуть дольше, чем требовалось.Но Марен этого, кажется, вообще не заметила. А я заметил и заставил себя сосредоточиться на том, нормально ли она двигается и нет ли у нее боли при нажатии на участок тела.

– Голова?

– Нет.

– Ребра?

– Нет.

– Он вообще попал?

– Нет.

Вот на этом я завис. Несколько секунд просто смотрел на нее, пытаясь совместить услышанное с тем, что только что видел. Потом оглянулся на Деверна. Врач и ведущий оставались возле него, поврежденные руки и ноги лежали в совершенно ненормальном положении, а рядом стояли двое сидов с носилками.

Я снова повернулся к Марен.

– Точно? Ни разу?

– Ни разу.

Двадцать минут против такого противника – и вообще ничего. Ни удара по касательной, ни захвата, ни случайного столкновения. Только теперь, стоя рядом и трогая ее руками, я окончательно в это поверил.

Марен не отстранилась, пока я проверял ее на повреждения, и это неожиданно успокоило. Я опять провел ладонью по гладкому капюшону, по шее, по рукам, уже скорее для себя, чем потому, что мог таким образом обнаружить что-то принципиально новое.

Пальцы коснулись открытой кожи костяшек пальцев напарницы. Совсем обычное прикосновение, но тело неожиданно отозвалось как-то слишком быстро. Я убрал руки раньше, чем проверка превратилась бы во что-то другое.

Потом выдохнул.

– Ты, блядь…

Продолжения не нашлось. Сейчас хотелось одновременно выругаться, спросить, какого черта она устроила, и убедиться еще раз, что передо мной стоит действительно абсолютно целая Бренстед, а не девушка, которая через минуту свалится.

Некоторое время я просто стоял и рассматривал спокойное лицо Марен. Тревога за нее наконец начала отходить, но взамен пришло другое чувство, гораздо менее приятное. Только что завершенный бой изменил ту версию напарницы, с которой я существовал последние два года.

Я не стал спрашивать, что именно она сделала с Деверном. Спросил более важное.

– Ты знала?

Она посмотрела на меня.

– Что?

– Что он тебя не достанет.

– Рассчитывала.

– Нет.

Я покачал головой и еще раз коротко взглянул в сторону врача.

– Так не рассчитывают.

Она промолчала.

Вокруг нас стало непривычно тихо. И я понял, что разговор слушают. Зрители не смотрели на врача и не пытались разглядеть сломанные конечности Деверна. Все смотрели на Марен. До боя эти же сиды орали оскорбления про первый уровень, врача и то, сколько секунд она продержится. Теперь никто не шутил.

Я переставил ногу и немного изменил положение, оказавшись сбоку от нее и на полшага ближе к толпе. Понял, что сделал, уже после движения. Никакой реальной угрозы не было. Более того, если кто-то из нас двоих и мог защитить другого от этой толпы, то точно не я. Но чужое внимание к ней раздражало, поэтому я остался между ней и зрителями, прекрасно понимая бессмысленность жеста.

Позади нас закричал врач:

– Проход освободите!

Все начали двигаться, отступая от площадки и освобождая дорогу носилкам.

Я, забывшись, снова начал задавать напарнице вопросы.

– Ты точно цела?

– Да.

– Ничего не болит?

– Нет.

– Хорошо.

Но сказать только это показалось мне недостаточным, поэтому добавил:

– Я всё равно потом проверю.

Марен, глядя на меня, с интересом склонила голову на бок.

– Что именно?

– Всё.

Только после ответа я осознал, как двусмысленно это прозвучало. К счастью, по лицу напарницы я понял, что она не заметила. Мне стало немного легче дышать.

Чтобы прийти в себя окончательно, я оглянулся. Врач продолжал отдавать распоряжения. Деверна осторожно перекладывали на носилки. Один помощник постоянно хватался не там, где требовалось, и фери раздраженно его поправлял.

Когда поврежденные конечности тюремщика начали приподнимать, он стиснул зубы так сильно, что на щеках заходили мышцы, и шумно втянул воздух. На мгновение мне стало его жалко. Потом я вспомнил, сколько частей тел других бойцов он покалечил, и жалость закончилась.

Я осмотрелся и увидел, что зрители снова смотрят на Марен. Сначала несколько человек возле канатов. Потом – сид из портовой охраны. За ним – двое тюремщиков. Еще несколько мужчин повернули головы в нашу сторону, хотя носилки с Деверном двинулись к выходу и логично было смотреть именно туда.

Но их интересовала только Бренстед. До боя они ржали, советовали Деверну, как ее лучше схватить, и обсуждали, хватит ли ему для победы минуты. Теперь никто не смеялся.

Я повернулся к Марен. Ни я, ни Деверн ее уже не интересовали. Она безэмоционально следила за окружающими, я не заметил в ней ни взвинченности, ни злорадства. Такой же она была и во время боя. Не заводилась, не пыталась наказать, не отвечала на удары Деверна яростью и вообще не выглядела той, кто получает удовольствие от возможности кого-то покалечить.

Наверное, именно поэтому сегодняшнее новое впечатление от напарницы подействовало на меня особенно неприятно.

Она оставалась той же самой Марен, которую я знал: спокойной, собранной и раздражающе рассудочной. Просто выяснилось, что границы того, на что она способна, я всегда оценивал неправильно.

Два года назад, когда мы подрались, я ее хотя бы сначала довел, причем делал это довольно старательно. Женщина в полиции, да еще в нашей оперативной группе, показалась мне чьей-то очень глупой идеей. Отбор к нам и нормальные мужики проходят далеко не все, а сидка первого уровня тем более не должна.

Сначала я проверял ее грязной и нудной работой. Потом – оскорблениями. Затем решил поставить на место физически. Сейчас описание происходящего выглядит проще: я над ней измывался.

Должен признать, Марен несколько раз подряд давала возможность остановиться и прийти в себя. Но я не остановился и получил пол служебного коридора, кровь из носа и очень неприятное ощущение в правом колене. Через пару часов – больница. Следующие несколько суток я помню особенно хорошо. Ребра при каждом глубоком вдохе болели, плечо нормально не поднималось, нос распух, на бедре темнел огромный синяк, а колено плохо помещалось даже в свободную штанину. Зато восстановившись, я перестал пытаться испортить жизнь Бренстед, а через некоторое время вообще прекратил вести себя как полный идиот.

Тогда я решил, что увидел всё, что умеет Бренстед. Очевидно, ошибся. Со мной она сделала ровно столько, сколько требовалось, чтобы я оказался в больнице и прекратил вести себя как мудак. Для Деверна она захотела другой результат, и он его получил.

Я опустил взгляд на ее руки. На костяшках правой кисти кожа от ударов покраснела, но пальцы двигались нормально. Никакой дрожи, никаких ссадин.

Значит, если Марен когда-нибудь решит, что ей нужно изувечить уже меня, скорее всего, сделать с этим я ничего не смогу. Мысль мне не понравилась, но спорить с ней было трудно. Физически я сильнее Марен, тяжелее и выше, а в прямом столкновении преимущество мужского второго уровня над первым женским должно быть очевидным. Но Деверн был еще сильнее. Вот только сейчас его несли к выходу с переломанными конечностями, а Марен стояла рядом со мной совершенно целая.

Я держал на ней взгляд и в очередной раз поймал себя уже не на тревоге. Опасность закончилась, а желание коснуться никуда не делось.

Марен заметила.

– Что?

– Ничего.

Она не отвернулась, а продолжила спокойно меня рассматривать.

– Калдер, ты опять странно на меня смотришь.

– После сегодняшнего вечера имею право.

Марен немного подумала.

– Почему?

Я выдохнул через нос: честный ответ получился бы слишком длинным и слишком личным.

– Забудь. Долго объяснять.

– Хорошо.

И всё. Ни уточнений, ни попытки вытянуть из меня продолжение, ни хотя бы нормального человеческого любопытства. Она просто приняла мой ответ и потеряла интерес.

Иногда из-за Марен мне всерьез хочется приложиться головой о ближайшую стену. Она может за полминуты разобрать драку двух сидов третьего уровня, заметить изменение опоры, которого не видел никто вокруг, и заранее сказать, кто и на чем ошибется. Но стоило разговору перейти туда, где люди подразумевают больше, чем произносят вслух, как ее великолепные мозги начинают выдавать странный результат. Но зато с ней не приходится гадать, что означает ее взгляд или прикосновение. Марен ничего не делает просто ради игры. Это упрощает совместную работу.

Подвал понемногу приходил в себя. После нескольких минут почти полной тишины снова задвигались стулья, кто-то негромко заговорил у букмекерской стойки, звякнуло стекло. Пока длился бой, я почти перестал чувствовать запахи, а теперь они вернулись все сразу: сигаретный дым, пролитое пиво, мокрая резина матов, чистящее средство и кровь.

Марен тем временем продолжала осматривать зал. Я проследил за направлением ее взгляда и только теперь по-настоящему оценил состав зрителей: патрульные, тюремщики, портовая охрана, несколько знакомых лиц из других полицейских подразделений.