Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц)

Глава 4. Севран Валерн

За дверью еще несколько мгновений раздавались ровные и четкие звуки шагов Марен. Потом к ним примешались чужие голоса, хлопнула соседняя дверь, кто-то позвал секретаря, и управление снова стало самим собой – большим зданием, в котором к концу рабочего дня всегда оставалось больше незаконченных дел, чем людей, готовых ими заниматься.

Пора возвращаться к работе. На столе как раз лежало достаточно причин прекратить заниматься ерундой.

Я подошел к двери и вытащил ключ из замка. Бренстед оставляет его там каждый раз. Первый раз я решил, что случайно. После третьего перестал обращать внимание. Сегодня почему-то опять обратил.

Вернувшись к столу, поднял с пола папку. При падении она раскрылась, и несколько листов разлетелись по полу. Один даже пришлось доставать из-под батареи. Пока собирал бумаги, нашлась и пустая упаковка от презерватива. Ее я отправил в корзину, папку положил на место и отодвинул кресло ровно к столу.

Через пару минут кабинет снова выглядел так, как и должен после часового совещания.

Я сел, подтянул первую из обновленных сводок по операции и начал читать. В третьей таблице обнаружилось расхождение. В предварительной сводке значилось девятнадцать короткоствольных единиц, здесь осталось только восемнадцать.

Я позвонил вниз, выяснил, что один пистолет успели отправить в баллистику, и потому какой-то особенно творческий сотрудник решил не включать его в общую ведомость, заставил исправить, сделал пометку на полях и перешел к следующей странице. Там ошиблись в фамилии владельца машины. Я исправил и ее.

А потом через пять минут понял, что второй раз читаю одно и то же описание тайника и все-равно ничего не запоминаю. Причина потери работоспособности лежала справа от папки: заявление Марен, неделя без содержания с завтрашнего дня. Я взял ручку, подписал ее отпуск и отодвинул заявление.

Это хорошо. Семь дней она не будет участвовать ни в одной операции. И мне наконец то не придется каждое утро начинать с раздела неопознанных тел.

Я протянул руку, снова взял заявление и перечитал даты. Потом поймал себя на этом и откинулся на спинку кресла.

Получается очень смешно. Полгода я вполне нормально управлял службой, пока Бренстед находилась внутри банды. Проводил совещания, утверждал операции, спорил с директором, докладывал министру, спал положенные часы и не совершил ни одной глупости, которая дала бы окружающим повод усомниться в моей вменяемости. Но стоило ей вернуться, посидеть у меня на коленях и уйти в отпуск, как семь дней без ее оперативной работы превратились для меня в событие, достойное отдельного внимания. Плохой признак.

Еще хуже было то, что Марен сегодня мне не поверила. Я понял это достаточно быстро.

Она вообще умеет слушать людей с таким видом, что не каждый заметит разницу между вниманием и терпеливым ожиданием момента, когда он наконец закончит. За два года я различать научился.

Когда речь шла о взыскании, Бренстед слушала. Когда я заговорил о своих чувствах за последние шесть месяцев, замкнулась. Внешне при этом ничего не изменилось. Но она перестала обращать внимание на мои слова. Потом вернула разговор к наказанию.

Конечно, это все можно объяснить ее фенотипом: слишком сложная для сида связка мотивов. Я одновременно считаю результаты операции блестящими, наказываю за самовольство и говорю, что боялся за ее жизнь. Для меня эти три вещи прекрасно существуют вместе. Бренстед могла отбросить первую и последнюю как наименее правдоподобные и оставить понятную конструкцию: начальнику не нравится потеря контроля над подчиненной, поэтому он придает служебному разговору дополнительное эмоциональное напряжение.

Вполне логично. Если исходить из того, кем Марен должна была быть согласно фенотипическим стандартам поведения. Но вот с этим у нее как раз всегда имелись сложности.

В первый раз личное дело Бренстед легло ко мне на стол при ее поступлении на службу.

До нее женщины уже пытались пройти в полицию. Редко, но пытались. Фери на наших тестах сразу делать нечего: физический минимум они не вытягивают по определению. Чистые женщины – тоже. Теоретический шанс оставался у сидок, но до конца испытаний ни одна не доходила.

Потом появилась Марен Бренстед, двадцать четыре года, сид первого уровня. И прошла все необходимые тесты в полном объеме.

Я ожидал увидеть в биографии многолетний спорт, династию полицейских, раннюю подготовку. Что-нибудь, объясняющее, откуда молодая женщина-сид взяла физическую базу, которой не хватило всем предыдущим кандидаткам.

Объяснение начиналось с обочины дороги. Ее нашли в обгоревшей одежде, с травмами и без документов. Память о собственной жизни отсутствовала настолько основательно, что она не смогла назвать даже свое имя.

В базах пропавших совпадений не нашлось. По фотографиям в СМИ никто не отозвался. Медицинские данные тоже никуда не вывели. Саму девушку отсутствие прошлого, судя по всему, беспокоило значительно меньше, чем людей, которые это прошлое пытались найти.

В результате государству пришлось признать существование сидки первого уровня, про которую известно только то, что она есть. Так у нее появились новая биография и имя Марен Бренстед.

Меня тогда заинтересовало другое. Можно потерять память. Можно не узнать собственное имя и не вспомнить лицо матери. Но нельзя вместе с памятью избавиться от всего, чему тебя учили двадцать с лишним лет.

Кто-то занимался Марен очень серьезно. Это не бросалось в глаза одной какой-нибудь выдающейся способностью. Наоборот, отдельные вещи прекрасно укладывались в первый уровень. Но их было слишком много. Физическая подготовка, координация, баланс, способность быстро осваивать новые движения. Кроме того, хороший образовательный фундамент, неожиданно приличные знания того, чего молодой сидке с обычным прошлым знать просто незачем. Особенно медицина. Не настолько, чтобы принять ее за врача, но достаточно, чтобы однажды задаться вопросом, почему она в принципе знает такие вещи.

Моя версия появилась быстро и за следующие месяцы не изменилась: оба родителя – фери, скорее всего – ученые или медики. И у них родилась дочь-сидка. Первый уровень – еще относительно удачный вариант, если уж ребенок оказался сидом, но все равно не тот результат, которого ждет семья фери. Обычно после этого ожидания перестраивают вместе с образованием. Ребенка развивают хорошо, но разумно: с учетом его фенотипа, будущих профессий и доступного социального положения.

Но эти родители почему-то решили вкладываться выше положенного стандарта. Первый уровень дает сиду лучший когнитивный прогноз из всех трех сидских фенотипов, но сам по себе биологический потолок от этого никуда не исчезает. Зато между ним и тем уровнем, на котором большинство людей останавливает свое образование, есть приличный запас. Если ребенка с раннего детства методично тянуть, давать хороших преподавателей и плотную нагрузку, то получить можно примерно того, что я видел перед собой: Марен Бренстед.

Версия мне нравилась. В ней не было ничего невероятного, и она объясняла все. Кроме одного – куда делись сами родители. Но это уже было проблемой полиции того города, где ее нашли, а не моей.

Моя проблема началась позже.

Поначалу я просто следил, как первая женщина в истории службы справится с работой. Причем никаких скидок. Марен получила ровно то же, что мужчины. Иногда даже больше. И справлялась. Не сразу со всем, конечно. Ошибалась, получала замечания, училась.

Но довольно быстро выяснилось, что в настоящей оперативной работе ее фенотип и пол мешают гораздо меньше, чем я ожидал. Предел остался, куда он денется. Некоторые сложные социальные конструкции Бренстед упрощает. С абстрактными вариантами работает хуже, чем с конкретной ситуацией перед глазами. Иногда приходится дополнительно объяснять сложную логическую связку.

Зато конкретную ситуацию она читает удивительно хорошо. Особенно людей. И не теряется под давлением.

На второй год работы я начал доверять ей задачи, которые не дам мужчинам сидам вообще, даже первого уровня. А потом Бренстед самовольно осталась внутри банды и через полгода принесла результат, за который любого другого сотрудника я бы лично представил к награде.

Ее пришлось наказать. Именно поэтому, а не вопреки этому. Удивительно полезная сотрудница и удивительно неудобная подчиненная.

Я снова открыл отчет, дошел до конца страницы и только тогда заметил, что улыбаюсь.

Калдер едва не полез спорить со мной из-за ее взыскания. Если бы рядом не сидела сама Марен, возможно, договорился бы до собственного. Хорошо, что один из них в нужный момент способен остановить второго.

С угрозой патрулем я, пожалуй, действительно перегнул. Марен слишком спокойно отнеслась к выговору, и мне захотелось увидеть у нее хоть какой-нибудь отклик инстинкта самосохранения. Судя по тому, как она посмотрела после угрозы, кое-чего я все-таки добился. Правда, я не понял, чего именно.

Второй раз я запросил ее дело совсем по другой причине. И вот этот момент можно считать началом моего личного падения.

К тому времени Бренстед перестала быть кадровой новостью столичной полиции, она просто работала. Уверенно, иногда хорошо, иногда раздражающе хорошо. Ее приняли в группе. Масиро перестал контролировать каждый шаг. Калдер, кажется, даже успел с ней подраться и после этого почему-то окончательно решил, что они подходят друг другу в напарники.

Я тоже привык видеть ее на совещаниях. А потом однажды заметил очевидное: Бренстед – женщина. Не в том смысле, что до этого я считал ее мужчиной. Просто до определенного момента ее пол не имел для меня никакого личного значения. Потом получил.

Момент я запомнил слишком хорошо. Она стояла у карты, повернувшись боком, и слушала, как Масиро объясняет очередной маршрут. На ней была обычная форма, волосы собраны, неприятное уродливое лицо сидки первого уровня. Ничего привлекательного.

А я смотрел на нее и думал, что окончательно сошел с ума. Потому что желание было совершенно конкретным: секс с женщиной, с Бренстед. Я тут же от него отказался.

Потом идея вернулась. Организм настойчиво демонстрировал, что семейные трагедии и нормальная мужская физиология существуют совершенно независимо друг от друга. Еще через некоторое время пришлось признать, что долгие годы без нормального секса начали плохо влиять на качество принимаемых решений.

После смерти Алиссен я без особых усилий перестал хотеть новую семью. Перестать хотеть женщин не получилось.

Поначалу это не представляло большой проблемы. Потом прошло несколько лет, и выяснилось, что постоянное отсутствие настоящего секса раздражает.

Нормальная женщина моего круга проблему решить не может. С ней нельзя взаимодействовать только в формате закрытых встреч. Рано или поздно появились бы требования совместных выходов, общие знакомые, потом – ее семья, их вопросы и ожидания.

А я уже увидел, что происходит, когда преступники точно знают, кто тебе дорог. Сам день, когда погибли беременная жена и сын, я стараюсь не вспоминать. В подробностях нет необходимости. Достаточно памяти о семи минут после сообщения о нападении на мой дом, в течение которых никто не мог сказать, где Мирель.

Алиссен уже была мертва. Сын тоже. Третьего ребенка не стало вместе с матерью. Мирель просто ушла гулять с няней и поэтому не встретилась с людьми, которые пришли убивать мою семью. Случайность. Единственная удачная за весь тот проклятый день.

Уходить из службы я отказался. Я хорош в своей работе и не вижу причин дарить преступникам еще и карьеру. Значит, никакой личной жизни.

Кроме того, в доме растет дочь. Мысль о том, что я когда-нибудь добровольно покажу Мирель свою новую женщину и предложу им обеим договориться, вызывает почти болезненное любопытство: кто сломается раньше. Думаю, женщина.

Мирель с раннего детства относится к любому ограничению как к предложению начать борьбу. К четырнадцати годам навык отточился. Если вопрос серьезный, последнее слово пока остается все-таки за мной, но перед этим дочь считает своим долгом проверить все возможные способы изменить отцовское решение.

Поэтому, новая женщина получила бы сначала идеальную вежливость, потом проверку границ, потом холодную войну за мое время, дом и право иметь собственное мнение. А если бы она еще попробовала воспитывать дочь, мне осталось бы только определить, кого выселять первым. С большой вероятностью себя.

Проститутки не подходят по профессиональным причинам. Начальник оперативной службы, регулярно пользующийся коммерческим сексом, фактически сам создает вокруг себя непонятных посредников, грязные деньги и возможность шантажа.

Случайные женщины требуют ресурсов, которых у меня нет. Познакомиться, куда-то пригласить, потом разобраться с последствиями знакомства. Слишком много усилий и потерянного времени.

В результате самым безопасным вариантом много лет оставался тот, который не требовал второго участника. Безопасным – да. Интересным – не особенно.

А теперь в нескольких кабинетах от меня стала регулярно находилась женщина.

Я помню, как сидел здесь, смотрел на открытую папку с личным делом Бренстед и пытался решить, что именно в моей жизни пошло настолько неправильно.

Для фери сидки не являются возможным сексуальным вариантом. Это как раз и было причиной, по которой я несколько недель считал эти мысли неприемлемыми. Но если временно забыть о неизбежности видеть ее во время процесса, все остальное показалось мне почти идеальным: постоянно рядом, никакой потребности во внешних встречах, никаких общих знакомых, никаких заведений, где нас могут запомнить.

Кроме того, никаких вопросов, почему Бренстед задержалась в кабинете начальника. И никто никогда не предположит правильную причину. Если я начну регулярно закрываться в кабинете с фери или чистой женщиной, слухи и подозрения появятся моментально. Если с сидкой – окружающие решат, что глупая девица опять проштрафилась.

Оставалась проблема самой Марен, поэтому я и поднял дело второй раз. Я хотел знать, что именно может всплыть, если сделаю следующий шаг.

Муж? – Нет.

Дети? – Нет.

Семья? – Нет.

Старые знакомые? – Вообще нет старых знакомых.

Любовник, который однажды придет выяснять отношения? – О таком ничего не известно.

На этом месте я тогда закрыл папку и довольно долго смотрел на фотографию. Уродливое лицо типичной сидки первого уровня приятнее не стало. До сих пор помню собственную мысль: «Вот ведь докатился».

Мои предки наверняка переживали вещи похуже. Род Валернов достаточно древний. Но конкретного примера я так и не вспомнил.

Первый раз оказался примерно таким, как я ожидал. Физически все работало. Эстетическое чувство – страдало. Приходилось закрывать глаза и представлять вместо Марен другую женщину. Одну популярную порноактрису я вспоминал особенно регулярно. Она несколько месяцев совершенно бесплатно помогала начальнику оперативной службы поддерживать нормальную половую жизнь, но постепенно перестала требоваться. Когда именно, я не заметил.

Сначала стал реже закрывать глаза. Потом поймал себя на том, что давно никого не представляю.

А сегодня сидел, касался ее волос и совершенно спокойно провел пальцами по длинному тяжелому носу.

Я машинально посмотрел на собственную руку. Сидский нос за два года не изменился ни на миллиметр. Изменилось мое восприятие. Красивым я не считаю его и сейчас. Просто он стал частью Марен, а Марен перестала восприниматься набором черт лица.

Волосы у нее, например, красивые совершенно объективно. Черные, густые, тяжелые. Особенно, когда распущены. Глаза – тоже: умные, большие, темно-серые, с длинными ресницами. Очень привлекательные глаза.

Получается, человеческий вкус способен на довольно серьезную адаптацию, если дать ему почти два года регулярной практики. Самое странное, что меня это совершенно не беспокоит.

Для нее происходящее тоже выгодно. Я – фери второго уровня, нобель, имею соответствующие внешность и положение, то есть для сидки сексуальный партнер уровня «в принципе невозможно».

Мне пришлось переступить через ее внешность и собственную брезгливость. Она получила мужчину, недоступного для нее при нормальном устройстве вещей. Никто никого не обманывает.

Я снова вернулся к отчету и на этот раз дочитал его до конца. Поставил подпись, переложил в готовую стопку и взял следующий документ. Работа постепенно начала возвращать голову в нормальное состояние.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я собирался открыть следующий отчет.

Домашняя линия.

Я посмотрел на часы и снял трубку.

– Да.

– Ты сказал, что сегодня вернешься пораньше.

Мирель даже не поздоровалась.

– И тебе добрый вечер.

– Уже вечер. Поэтому я и звоню.

– Логично.

– Ты где?

– В кабинете.

– Я знаю. Если бы ты был не в кабинете, ты бы уже приехал.

С этим спорить невозможно.

– Уже заканчиваю.

– Ты всегда заканчиваешь.

– Обычно успешно.

– Очень смешно.

По голосу дочь была не столько сердита, сколько недовольна отсутствием желаемого результата. Значит, причина звонка еще не прозвучала.

Я подождал. И через несколько секунд Мирель сдалась.

– Мне нужны билеты на Эгву, на ее новое шоу.

Вот теперь все стало понятно.

– На тот концерт, где билеты закончились еще месяц назад?

– Если бы они не закончились, я бы сама купила.

– Мне нравится твоя последовательность.

– Папа.

– Что?

– У Лерры билеты уже есть.

– Поздравь Лерру.

– Ей отец достал.

– Поздравь ее отца.

– Он – директор банка.

– Очень полезная профессия.

– А ты – начальник всей оперативной службы столичной полиции.

– И полиция, по-твоему, должна начать изымать билеты в рамках следственных мероприятий?

Мирель раздраженно выдохнула.

– Ты специально.

– Конечно.

– Ты знаешь людей.

– Знаю.

– Вот.

По ее мнению, вопрос был решен.

Я невольно улыбнулся.

– Сколько нужно?

– Три. Минимум два. Рядом. И хорошие.

– Хорошие насколько?

– Не наверху.

– Это определение плохих.

– Поближе к сцене.

– Уже понятнее.

– И чтобы Эгву было нормально видно.

– Мирель, насколько я понимаю, ее основная функция – петь.

– Ты ничего не понимаешь.

– Допускаю.

Эгва последние месяцы занимала в жизни дочери место, которое раньше последовательно занимали несколько певцов, одна актриса и спортсменка, имя которой я успел забыть через неделю после окончания увлечения. С этой новой загадочной звездой история явно затягивалась.

– Посмотрю, что можно сделать.

– Значит, достанешь.

– Это означает ровно то, что я сказал.

– У тебя «посмотрю» всегда значит, что потом ты достанешь.

Неприятно, когда собственный ребенок изучает твои формулировки лучше некоторых подчиненных.

– Тогда зачем уточняешь?

Она ненадолго замолчала.

– Чтобы ты не забыл.

– Не забуду.

Мирель вздохнула так, словно отцовский интеллект оказался ее личным разочарованием.

– Запиши.

– Мирель.

– Ты сам говоришь, что важные вещи надо записывать.

Это я действительно говорил. Иногда воспитание возвращается к родителю в самой неприятной форме.

Я послушно открыл блокнот и написал на свободной строке: «Эгва – три, или хотя бы два билета».

– Записал.

– «Хорошие» запиши.

Пришлось добавить знак восклицания.

– Теперь точно.

– Спасибо.

– Реферат по истории сделан?

Благодарность из голоса дочери моментально исчезла.

– Почти.

– Что осталось?

– Всё.

– Очень необычное значение слова «почти».

– Там глупая тема.

– Все равно надо сделать.

– Я утром.

– Сегодня.

– Папа.

– Мирель.

Она помолчала, оценивая перспективы. По серьезным вопросам дочь отлично понимала, где заканчивается ее свобода переговоров.

– Хорошо.

– Я проверю.

– Знаю.

– Тогда через сорок минут буду дома.

– Ты говорил, что сегодня раньше.

– Мирель.

– Всё. Я молчу.

Не молчала она еще несколько секунд, но это уже были какие-то замечания по поводу ужина, которые я слушал вполуха. Потом связь оборвалась.

Я положил трубку и посмотрел на свежую запись в блокноте. Иногда мне задают вопрос, почему после Алиссен я так и не женился снова. Люди, задающие его его, явно недостаточно общались с моей дочерью.

Я убрал подписанные документы, закрыл сейф и встал. Заявление Марен осталось сверху в папке для кадровых решений. Завтра его заберут, внесут отпуск в систему, и на семь дней Бренстед исчезнет из оперативных графиков.

Шесть месяцев назад я твердо считал, что очень удачно решил проблему здоровой половой жизни. Нашел женщину, с которой не будет ни публичной связи, ни семейных ожиданий, ни опасности превратить ее в известную всем уязвимость. Настолько неподходящую мне по всем принятым правилам, что сам факт нашего секса служил лучшей конспирацией.

План действительно был хороший. Только не следовало привыкать к самой женщине. Почему-то именно этот момент я изначально счел настолько невозможным, что даже не стал обдумывать. Для начальника оперативной службы – довольно посредственная работа с криминальными рисками.

Я запер кабинет и пошел на парковку за автомобилем.