Текст книги "Принцесса без лица. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

У всех – ухоженные руки, ровные зубы, отличные фигуры. Дорогая одежда, хорошее оружие, породистые лошади. Они сидели в седлах так легко и свободно, как сидят только те, кого учат этому с раннего детства. Любого можно остановить в отдельном крупном кадре и поместить на афишу романтической исторической драмы.

И ни одного сида или чистого человека. Ни одного грубого телохранителя, которому потом можно приписать основную физическую жестокость. Ни одного наемника или слуги. Только молодая ферийская знать.

Лэйрен среди них всё равно выделялся. Не уровнем, остальные тоже были сильными фери. Камера любит его лицо. Именно таким, наверное, и должен выглядеть мужчина, которого увидела бы одинокая девушка и решила, что ее просьба услышана. Красивый. Взрослый. Сильный. Богатый. Император.

Первые несколько новых нот он действительно выглядел ответом на просьбу героини клипа: вот он, тот, кто пришел. И поэтому всё дальнейшее выглядело еще хуже.

Я вспомнил разговор почти двухмесячной давности. Мы сидели после прослушивания очередного материала, и я сказал:

– У тебя опять женщина всё делает сама.

Эгва спокойно посмотрела на меня.

– Да.

– У тебя всегда она сильная, умная, сама уходит, сама побеждает, спасает себя и еще кого-нибудь.

– И?

Вот это ее спокойное «и?» иногда раздражало меня сильнее прямого спора.

– Публике время от времени нужен другой образ.

– Какой?

И я, человек, чей заработок зависит от того, насколько точно он формулирует творческие задачи, сказал:

– Слабая девушка.

Эгва сначала не поняла.

– Зачем?

Тогда вмешалась Мэйра.

– Я согласна с Леарно. Разнообразие лирических героинь полезно. Для аудитории и для твоего публичного образа. Не каждая женщина хочет видеть только ту героиню, которая способна решать любую проблему сама.

Эгва перевела взгляд на нее, потом обратно на меня.

– Какую слабую?

Я объяснил: женщина, которой нужен мужчина, его защита и сила. Кто-то, на кого она может опереться.

Эгва внимательно меня дослушала и спросила:

– Вы уверены?

Мы с Мэйрой сказали: да.

– Хорошо, – ответила Эгва. – Сделаю слабую девушку.

На следующий день она исчезла почти на месяц. Вернулась с песней, музыкой и сценарием на основе легенды о Деве озера. Уже тогда стоило насторожиться.

На экране молодой император спешился. Пока всё выглядело как романтическое продолжение содержания песни. Он подошел, и девушка встала ему навстречу. Лэйрен снял плащ и протянул ей. Она было потянулась рукой, как рядом появился второй мужчина и взял ее за запястье.

Музыка не изменилась, голос певицы тоже не дрогнул. Эгва продолжала петь о возлюбленном, которого ждала.

Первый рывок вышел коротким. Девушка дернулась, но еще ничего не поняла, продолжая петь о любви. Но Лэйрен больше не улыбался, он просто смотрел как его друг заламывает девушке руку за спину.

Эгва вскрикнула и все мужчины вокруг рассмеялись. А текст песни изменил смысл: теперь девушка просила о защитнике.

Я перестал следить за актерами, начал смотреть на картинку, ища монтажные склейки. Потому что знал, как все это снималось. Эгва падала отдельно. Кайрен держал ее руку в другом дубле. Лэйрен вообще стоял за камерой, когда снимали крупным планом пальцы, цепляющиеся за мокрые корни. Пятна крови на одежде наносили костюмеры. Разорванная сорочка существовала в четырех экземплярах с разным уровнем повреждений. Мужское колено возле бедра девушки в реальности находилось далеко от ее тела.

Я всё это знал, так как за всё это платил. Мало того, я утверждал съемочный план. И все равно через мгновение перестал видеть съемку и увидел настоящее: мужчины грубо тащили девушку в лес. Белая сорочка волочилась по земле и быстро стала грязной. Она пыталась вырваться, но не могла. Ее держали за плечи, за руки, за ноги.

Лэйрен шел рядом с друзьями. Шел очень спокойно. Он не изображал маньяка и не кривил лицо. А я понял, почему Эгва потребовала именно его. Сейчас он выглядел как мужчина, который привык получать всё. Он явно не считал себя злодеем. Он просто никогда не сталкивался с необходимостью учитывать чужой отказ.

В лесу началась сцена, которую на съемках все называли исключительно техническими словами.

«Захват».

«Переход».

«Крупный».

«Рука».

«Ткань».

«Следующий».

«Стоп».

«Еще дубль».

Теперь техники не было. Первое, что сделал монтаж, – убрал ощущение, что женщина может вырваться. Эгва рванулась всем телом. Уперлась босой ступней в мокрую землю. Почти выдернула одну руку. Второй мужчина поймал ее за другое запястье. Третий прижал ниже плеч, не давая выпрямиться.

На площадке между этими движениями проходили минуты. Здесь – секунды. И сразу стало видно простую физическую вещь: она меньше, легче, слабее. Одного мужчины уже достаточно, чтобы удержать и сломать. А их семеро, не считая предводителя.

Белая сорочка сначала порвалась на плече, потом на боку. Грязь появилась на колене, локте, щеке. Крови пока было мало. Одно пятно возле бедра, другое на боку. На белой ткани эффекта хватало.

И мужчины не выглядели обезумевшей толпой. Вот это было самым мерзким. Никто не ревел и не дергался в истерике. Они спокойно разговаривали друг с другом, смеялись, пили из фляг. Один держал, второй насиловал, другие ждали своей очереди. Кто-то поправил рукав, прежде чем наклониться. Кто-то, закончив, отошел в сторону и застегнул одежду. Следующий занял его место. У них всё было нормально.

И красота фери никуда не исчезла. Монтаж не сделал их уродами, свет не провалился в зловещие тени, грим не добавил им звериных лиц. Светловолосый всё еще был прекрасен. Мужчина с мягким ртом всё еще мог улыбнуться так, что в другом фильме зрительницы запомнили бы его до финальных титров. Лэйрен оставался тем самым по-настоящему прекрасным молодым императором, ради появления которого первые минуты клипа и существовали.

Только теперь один из этих безупречно красивых фери держал девушку, пока другой спокойно занимал место между ее ног. Третий ждал своей очереди. Четвертый смеялся. И отсутствие в них внешнего зла сделало происходящее особенно невыносимым. Они не превращались в чудовищ, чтобы сделать это. Им не требовалось переставать быть красивыми, воспитанными, веселыми молодыми фери из лучших семей империи.

Ненормальным было только то, что происходило с девушкой. Эгва сначала сопротивлялась всем телом. Потом сопротивление изменилось. Она уже не пыталась вырваться целиком. Закрывала лицо. Поворачивала голову. Подтягивала колено, когда могла. Пыталась освободить одну кисть, потому что на большее сил уже не хватало.

В одном кадре камера брала только ее пальцы. Они сжимали мокрую землю, и ногти прошли в грязь. Несколько тонких корней натянулись и оборвались. В другом было видно, как мелко дрожит предплечье, когда она снова пытается оттолкнуть мужчину.

Я знал, что дрожь сыграна. Знал, как между дублями Кайрен проверял ей кисть и плечо. Знал, что никто из мужчин не переносил на нее полный вес. Знал, что вся сцена построена с запасом безопасности. Но экран показывал другое. Тело женщины уставало раньше тел мужчин. Она чувствовала это, и зритель вместе с ней.

Вот этого от Эгвы я никогда не ожидал. В жизни ее сексуальность всегда связана с контролем. Она могла выйти на сцену почти голой, повернуться к залу спиной, медленно поднять руки над головой, но ощущение опасности все равно никуда не исчезало. Ее хотят. Но не жалеют.

Здесь она каким-то образом оставила красоту, но убрала угрозу. Оставила тело, но убрала власть над ним. Не до конца обнаженная, в грязи, с разорванной сорочкой, она при этом выглядела не испачканной, а чистой. Не в смысле девственности. Вообще не об этом. Просто весь стыд происходящего принадлежал не ей. Она не делала ничего грязного, грязное делали с ней. И от этого белая ткань, темные пятна и кровь работали сильнее любой наготы.

Кайрен сидел позади меня. Я услышал, как он резко втянул воздух. На экране в этот момент его собственная рука держала Эгву за запястье. Я помнил этот дубль: он почти не сжимал пальцы. Она сама тянула руку в нужную сторону, создавая сопротивление. В готовом материале взрослый мужчина без усилия удерживал женщину, которая не могла высвободить даже кисть.

Другой кадр и другой мужчина. Теперь Лэйрен: снова руки, чей-то сапог возле ее щеки, грязь на губе, сорочка, задранная выше бедра.

И ни одного прямого изображения полового акта. Эгва ничего не показала буквально. И именно поэтому сомнений в происходящем не оставалось. Мозгу не показывали, ему давали возможность понять. А дальше он сам дорисовывал картинку.

Голос Эгвы шел поверх изображения. По-прежнему чистый и красивый. И удивительно ровный. Она не пела криком, не изображала истерику и не ломала звук. И чем чище он оставался, тем сильнее мне хотелось, чтобы кто-нибудь остановил происходящее.

Она пела о защитнике. Не о мести, и не о том, как убьет их всех. О мужчине, который придет и заставит других мужчин убрать от нее руки. Но никто не приходил.

Я совершенно ясно понял, что произойдет после премьеры: половина страны захочет засадить Лэйрена Вальдо за решетку. Вторая половина – немедленно вытащить девушку из-под этих мужчин, укрыть, увести, закрыть собой, хотя все прекрасно знают, кто такая Эгва и что в обычной жизни чувство «надо срочно ее защитить» она не вызывает вообще.

И обе реакции возникнут одновременно с сексуальным желанием. Это было особенно страшно. Она оставалась потрясающе красивой, Лэйрен тоже, как и все остальные фери вокруг. Экран показывал самое красивое сочетание женского и мужских тел, какое мы могли себе позволить. И заставлял хотеть, чтобы все мужчины немедленно от нее отошли.

Я посмотрел на настоящего Лэйрена. Он сидел неподвижно, сцепив пальцы на колене, не отводя от экрана взгляд. На картинке молодой император присел возле девушки, взял ее за подбородок и повернул лицо к себе, потом дал пощечину, заставляя открыть глаза. Сказал что-то без звука и отпустил. Девичья щека безвольно ударилась о землю, глаза остались открытыми.

Следующий кадр: свора породистых озлобленных собак, привязанных к ветвям огромной ели.

Кайрен за моей спиной тихо сказал:

– Блядь.

В зале никто не отозвался и не шевельнулся.

На экране все мужчины уже поднялись. Поправляли одежду и ремни, смеялись. Эгва лежала на боку, поджав ноги. Белая ткань стала грязно-серой, пятна крови расплылись в районе поясницы и ниже.

Сначала казалось, что всё наконец закончилось. Потом подвели собак. Молодой император посмотрел на девушку, улыбнулся и пнул ее сапогом в живот. Она поняла, что ее ждет. Поднялась и побежала.

Музыка изменилась. Текст тоже. Теперь ей не нужен был возлюбленный. Не нужен был защитник. Ей нужен был человек, который просто быстро ее убьет. Убьет до того, как догонят собаки.

Я почувствовал, как кожа покрывается мурашками. Смысл всей песни стал предельно ясным. Сначала – любовь, потом – защита, затем – хотя бы милосердная смерть. Каждый раз она просит всё меньше и меньше. И не получает ничего.

Эту погоню снимали два дня. Я помнил тросы, собак, мокрую землю, лошадей, смену камер, Кайрена, который трижды останавливал работу из-за скользкого поворота.

В готовом клипе технической работы не осталось. Эгва бежала босиком через лес. Сорочка цеплялась за ветки, а собаки сокращали расстояние. Лошади шли за ними. Всадники подбадривали животных и смеялись. Император ехал первым. Лэйрен снова был великолепен. Никакой истерической жестокости, прекрасный фери просто развлекался.

Девушка выбежала к обрыву и остановилась. Внизу было то же озеро. Она взглянула на воду и обернулась. Показались сходящие с ума собаки, лошади, мужчины.

Песня подходила к концу. Я ожидал последнего взгляда на небо, фразы, проклятия. Но Эгва ничего не дала, просто шагнула и стала падать в воду. Никакой красивой позы, никаких раскинутых рук в драматическом жесте.

Камера осталась сверху, показывая, как император натягивает повод. Лошадь встала на дыбы и остановилась. Один из его друзей выругался.

Другой сказал:

– Собак надо было раньше спускать.

Император молча смотрел вниз на черную воду озера. Потом раздраженно произнес:

– Дура. Все испортила. Поехали.

Дальше камера отъехала и стало видно, как фери развернули лошадей и скрылись в лесу.

Слова закончились, но музыка осталась. Камера пошла под воду. Сначала была темнота, потом стало видно белую ткань, волосы, белую кожу и закрытые глаза. И я снова не видел Эгву. Ее невозможно представить такой даже спящей: без воли, без контроля, без внутреннего движения, которое всегда ощущается в ней раньше, чем она успевает заговорить. На дне лежало что-то другое. Юное, почти невесомое божество, которому зачем-то дали человеческое тело и позволили людям его сломать. Белая ткань плавала вокруг ног, волосы медленно двигались в воде, лицо было спокойным, и от этой неподвижности вся предыдущая жестокость вдруг стала окончательной. Не было ни певицы, ни женщины, которую знала вся империя, ни Эгвалис Дюльвен. Только хрупкое существо из очень старой сказки, которое попросило людей о любви и умерло, так и не поняв, почему вместо нее получило все это.

Я начал считать: Один. Два. Три. Четыре.

Девушка открыла глаза и посмотрела прямо в камеру. Потом улыбнулась. И вот тогда всё прежнее исчезло. Лицо осталось тем же, но смысл в нем сменился так резко, что у меня по рукам прошел холод. Это была не улыбка человека, который выжил. В ней вообще не было облегчения. На меня из-под воды смотрело нечто, для чего смерть оказалась не концом, а моментом возвращения к собственной природе. Древнее настолько, что человеческие несколько десятилетий ничего не значили, могущественное настолько, что восемь фери наверху уже казались не победителями, а людьми, которые еще не знают, что обречены. И совершенно беспощадное.

Только что хотелось вытащить ее из воды, укрыть и не дать никому больше прикоснуться. Теперь возникло другое, очень животное желание: оказаться как можно дальше от этого озера.

Глава 32. Леарно Вестинни

Когда вернулся черный экран, свет не включился. Я посмотрел на часы: двадцать один двадцать четыре. Оставалось девяносто шесть минут до того момента, когда Рейто должен либо подтвердить релиз, либо снять окно.

В зале было так тихо, что слышалась работа вентиляции. Потом кто-то тяжело выдохнул.

Первым тишину нарушил Лэйрен.

– Выпускаем.

Я повернул голову, но он смотрел вперед, на черный экран.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Ты только что сыграл человека, которого завтра половина страны захочет кастрировать.

– Значит, сыграл хорошо.

Мэйра тихо хмыкнула.

– Да уж.

Лэйрен перевел взгляд на нее.

– Я серьезно.

– Я тоже.

Он возбужденно потер ладони.

– У меня никогда не было такой роли.

Это было правдой, действительно не было.

– Если клип выйдет, она у тебя появится. И это будет навсегда.

– Отлично.

– Ты уверен, что понимаешь «навсегда» про такое?

Теперь актер смотрел прямо на меня.

– Леарно, последние десять лет я либо спасаю женщину, либо страдаю после того, как не успел ее спасти, либо красиво понимаю, что был неправ. Здесь я не понимаю ничего. Он даже не считает, что сделал что-то, о чем стоит думать.

– И?

– И это лучшая роль, которую мне дали за несколько лет.

Он говорил об этом с тем выражением, которое я видел у актеров после очень редких удачных дублей: еще не радость, потому что человек сам не успел понять, что именно сделал, но уже восторг от внезапно открывшейся возможности. Эгва оставила ему сильный вариант: молодой император искренне не видит преступления. И Лэйрен сыграл это без единой удобной подсказки зрителю. Никакого безумия, садистского наслаждения, мрачного взгляда. Красивый, спокойный, уверенный мужчина закончил развлечение, испытал раздражение из-за сорвавшейся добычи и уехал домой.

Я понял, почему Вальдо счастлив, хотя ему явно при этом не по себе. Это отвратительная роль. И шедевр. Эгва взяла всё, за что публика так любит этого актера: лицо, голос, спокойствие, взрослую мужскую уверенность. И заставила каждое из этих качеств работать против сыгранного образа.

Я посмотрел на него еще раз.

– Половина страны захочет тебя кастрировать.

– Ты уже говорил.

– Вторая половина захочет немедленно защитить от тебя Эгву.

Он немного безумно улыбнулся.

– Значит, сцена работает.

– Ты ненормальный.

– Я актер.

Мэйра прервала меня:

– Он прав. Главная реакция будет не на почти голую Эгву. К этому публика привыкла. На беспомощную.

Вот это было очень точно. Эгву привыкли хотеть. Иногда бояться, иногда и то и другое одновременно. Жалеть – нет.

Вот что мне было нужно. И дело было не только в актерском самолюбии. Если мы выпустим этот клип, Лэйрен станет его публичным лицом почти так же, как Эгва. А она на интервью не придет. С высокой вероятностью она вообще вернется после того, как первая волна ажиотажа уже пройдет. Значит, Вальдо понадобится нам живым, спокойным и готовым отвечать.

Сзади раздался голос Кайрена:

– Мне нужны титры.

Я удивленно повернулся.

Он сидел, положив локти на колени.

– Какие?

– Что это постановка.

Мэйра присоединилась ко мне.

– Кайрен! Но…

– Нет. Я серьезно.

Он встал.

– Я хочу, чтобы прямо в самом клипе было написано, что никто никого реально не насиловал.

Один из его людей сразу же добавил:

– Я тоже.

Оставшиеся каскадеры:

– Поддерживаем.

Лэйрен тихо засмеялся.

– Мне, видимо, тоже стоит присоединиться.

Кайрен даже не посмотрел на него.

– Леарно, ты видел монтаж?

– Да.

– Я вот в том кадре, где держу ей руку.

– Помню.

– Я ее не держу.

– Я знаю.

– Нет, Леарно. Я вообще почти не сжимаю пальцы. Она тянет назад сама. Я даю сопротивление.

Он потер лицо ладонью.

– Там, где Редар у ее ног, он вообще не касается бедра. Между Лэйреном и ею в одном из самых грязных кадров почти полметра. Разрыв сорочки снимали отдельно. Кровь наносили отдельно.

Он посмотрел на черный экран.

– Я это знаю. Я всё это делал. И все равно в середине сцены сам поверил, что мы пустили ее по кругу.

Никто не засмеялся. Я тоже. Потому что это делало мое решение еще сложнее. Если люди, которые лично снимали сцену, на готовом монтаже забывают, как она сделана, публика тем более не поймет.

Кайрен продолжал.

– И вообще. Кто ей это ставил?

Я не сразу понял.

– Что?

– Не падения. Не захваты. Всю эту часть.

– Ты.

– Я ставил безопасность.

Он коротко ткнул пальцем в сторону экрана.

– Кто объяснял ей, как выглядит группа мужчин, которая реально делает такое с одной женщиной?

В зале снова стало очень тихо.

Рейто поднял глаза от планшета.

– Насколько я знаю, никто.

– Консультант?

– По костюмам был. По лошадям. По собакам. По историческому оружию.

– Я спрашиваю не про оружие.

– Нет.

Кайрен смотрел на него еще пару мгновений. Потом перевел взгляд на меня.

– Тогда откуда она знает?

За его спиной сидели шестеро мужчин, которые несколько минут назад увидели себя чудовищами и при этом хорошо знали, что ничего чудовищного во время съемок не делали. И никто из них не выглядел польщенным результатом. Они превзошли себя. Лэйрен это уже принял и наслаждался актерской удачей. Каскадеры смотрели на ту же удачу с профессиональным ужасом.

Обычно их работа в готовой сцене исчезает. Зритель не видит страховку, расчет расстояния, перенос веса, сигналы партнера. Здесь она исчезла настолько полно, что вместе с ней исчезло знание о постановке даже у самих исполнителей. Для каскадера это, вероятно, было высшей оценкой мастерства. Судя по лицу Кайрена, получать ее таким способом ему совсем не нравилось.

Мэйра первой вернула разговор к делу.

– Титры будут.

Кайрен сразу:

– И чтобы текст нормальный.

– Например: «Все сцены физического и сексуального насилия являются постановочными и выполнены профессиональными актерами и каскадерами. Никто из участников съемок не подвергался реальному насилию».

Кайрен подумал.

– Да. Но лучше сначала показать юристам.

– Ставим до или после?

Все посмотрели на меня.

Я понял вопрос. Если поставить предупреждение до начала клипа, зритель будет подготовлен заранее. Если после, художественный удар останется полным, но предупреждение уже могут не заметить.

Кайрен решительно сказал:

– До.

Мэйра подумала и неожиданно поддержала:

– Согласна.

Я посмотрел на нее.

– Даже ты?

– Мне не нужен скандал вокруг вопроса, действительно ли Эгва позволила себя насиловать ради искусства.

Мэйра продолжала:

– Нас и так будут обвинять в десятках других вещах. Эту я хочу закрыть до начала.

Рейто сделал заметку.

– Хорошо, добавлю в мастер.

Я посмотрел на часы: двадцать один тридцать одна. Осталось восемьдесят девять минут.

– Ты слишком спокойный, – заметил я ему.

– Нет.

– По тебе не видно.

– Я уже считаю.

– Что?

Он повернул планшет, демонстрируя таблицу на экране.

– У нас сейчас три национальных канала и два международных партнера. Один потребует сокращенный ночной рейтинг, второй может отказаться целиком. Национальный общественный, скорее всего, попросит юридическое заключение по легенде. Два коммерческих возьмут, если оставим предупреждение и не потребуем дневного продвижение с сохранением кадров насилия.

– Ты это когда успел?

– Во время финала.

– Конечно.

Рейто продолжил:

– Если снимаем релиз сегодня, штрафы небольшие. Но повторное окно одновременно на пяти площадках до шоу мы не получим.

Вот теперь он сказал вслух самое главное. Кайрен сел обратно. Лэйрен повернул ко мне голову. Мэйра перестала писать. Рейто продолжал смотреть на меня.

– Следующая дата, которую я могу гарантировать, через десять недель.

То есть через две недели после нового шоу.

– Знаю.

– Если выпускаем только песню, интерес будет высокий. Если выпускаем клип после премьеры шоу, он уже не сработает на ожидание.

– Я знаю.

– Говорю для всех.

Лэйрен спросил:

– То есть сегодня либо этот клип через неделю, либо уже после открытия шоу?

– По сути, да.

– А перемонтировать?

Я ответил:

– Эгвы нет. Она опять исчезла.

– У вас же есть материал.

– Есть.

– Монтажер?

– Есть.

– Тогда...

– Нет.

Лэйрен посмотрел.

– Почему?

– Потому что это ее монтаж. Мы можем сделать безопаснее. Но сделать лучше не сможем.

Мэйра добавила:

– И безопаснее не значит совсем безопасно.

Именно. Даже если вырезать самые тяжелые минуты насилия, останется похищение, групповое изнасилование по контексту, собаки и самоубийство. Если убрать еще, разрушится смысл песни. То есть, мы получим клип, который всё равно вызовет скандал, но уже будет хуже.

– Либо выпускаем сейчас это, – подвел итог я, – либо не выпускаем вообще.

Лэйрен даже не задумался.

– Сейчас.

Кайрен поморщился, но кивнул.

– С титрами.

– С титрами.

Мэйра щелкнула колпачком ручки.

– Я тоже за сейчас.

Я посмотрел на нее.

– Объясни.

– Что именно?

– Почему ты выглядишь так, словно тебе подарили для экспериментов отдельный отдел журналистов.

Она усмехнулась.

– Потому что публично у нас очень сильная позиция.

– Там четыре минуты прямого сексуального насилия.

– Я говорю о содержании легенды.

– И?

– Эгва ничего не изменила.

Мэйра начала считать пальцами.

– Дева выходит из воды. Император и свита. Захват. Насилие. Собаки. Погоня. Прыжок. Возвращение.

Еще палец.

– Авернеля в свите нет.

Опустила руку.

– Всё.

Лэйрен поддержал PR-агента Эгвы:

– Последнее особенно полезно.

– Очень.

Если начнут утверждать, что Эгва напала на нынешнюю императорскую семью, ответ лежал в самой легенде. Представитель Авернелей в преступлении не участвовал. Именно поэтому его ветвь уцелела и через сто лет получила законное право на престол. В каком-то очень неприятном смысле клип подтверждал династический миф нынешней власти.

– Нас обвинят в том, что мы показали императора групповым насильником, – высказал предположение я.

Мэйра пожала плечами.

– В легенде он действительно групповой насильник.

– Я знаю.

– Тогда нам нечего отрицать.

– Мэйра.

– Я серьезно. Если бы Эгва добавила сида-исполнителя, чистого наемника, современную символику, нынешний двор или другую нобельскую ветвь, у меня была бы проблема. Здесь ничего такого нет.

Она показала ручкой на пустой экран.

– И отсутствие сидов заметят очень быстро.

Современное массовое кино охотно использует сидов там, где требовались грубая сила, охрана, драка, физическое принуждение и преступление. Эгва не дала зрителю такого выхода. Нельзя после просмотра клипа сказать, что высокородный император просто оказался среди плохих низших людей. Все его семеро друзей тоже были фери.

– И что ты собираешься говорить? – спросил я.

– Правду. В источнике все участники свиты – молодые фери-нобели. Эгва сохранила состав легенды.

– И не будешь говорить, что это социальное высказывание?

– Если журналист хочет сделать такой вывод, пусть делает сам.

– Хорошо.

– Оно и сильнее, если я не помогу.

Вот за это я ей платил.

Рейто спросил:

– Что насчет нобельских семей?

Мэйра перестала улыбаться.

– Вот там риск. Особенно, боковые дальние ветви тех родов, которых традиция связывает с участниками охоты. Некоторые столетиями утверждают, что легенда – поздняя клевета на предков.

– Могут судиться?

Рейто ответил раньше:

– Попробовать могут. Перспектива слабая.

– Политически?

– Неприятнее, – проговорила Мэйра. – Если несколько крупных семей выступят одновременно, клип мгновенно перестанет быть только художественной историей.

Вот это уже реальный риск. Предыдущий клип с королем-сидом и повелительницей фери заставил половину страны обсуждать отношения фенотипов, Ке-Реваля, императорскую семью и то, чего Эгва «на самом деле хотела сказать», хотя сама Эгва не объяснила вообще ничего.

Теперь мы собирались выпустить один из основополагающих мифов о приходе Авернелей к власти. С молодым императором-насильником, прекрасными нобелями, и столетней местью жертвы их развлечения.

И это за месяц до крупнейшей премьеры в карьере Эгвы. Очень разумно.

– Что скажет двор? – спросил я.

Мэйра помолчала, потом решалась ответить.

– Меня больше всего волнует Дельран.

В разговоре появилась настоящая опасная конкретика. Второй принц Авернель последние месяцы ухаживал за Эгвой настолько открыто, что делать вид, будто публика ничего не видит, стало бессмысленно. Бесконечные дорогие букеты. Совместные публичные появления на официальных мероприятиях. Вопрос, когда он объявит ее своей официальной фавориткой, уже обсуждали не только желтые издания.

И вдобавок Дельран курирует весь силовой блок. Держит весь верхний уровень назначений, бюджетов и стратегических решений.

Я совершенно не думаю, что он станет использовать всё это против Эгвы. Но проблема была не только в нем.

– В газетах будут публиковать кадры с Лэйреном… – начал я.

Мэйра кивнула.

– Именно.

Лэйрен посмотрел на нас.

– А я тут при чем?

– Ты – молодой красивый фери третьего уровня, – сказала Мэйра. – Играешь молодого императора. На экране ты активно получаешь женщину, которая тебя не хочет.

– Очень мягкая формулировка.

– Я PR-агент. Мне полезно начинать мягко.

Она перевела взгляд на меня.

– Дельран – молодой красивый фери третьего уровня. Сын императора, принц. Публично ухаживает за Эгвой. Не скрывает, что хочет сделать своей официальной фавориткой.

Очень хотелось выругаться.

– Им даже не понадобится писать, что Эгва сравнила Дельрана с насильником, – продолжила Мэйра. – Достаточно вопросительного знака.

Я уже видел заголовки: «Это ответ Эгвы второму принцу?»

Лэйрен медленно провел ладонью по нижней челюсти.

– Я на Дельрана хотя бы не похож?

– Не настолько, чтобы они могли обвинить Эгву в портретном сходстве, – сказала Мэйра. – И достаточно, чтобы хорошему редактору это было неважно.

– Очень удобно.

– Для статьи хватит.

Вмешался Кайрен:

– Но это же каноническая легенда.

Мэйра повернулась назад, лицом к нему.

– Именно поэтому я не паникую. Если бы Эгва добавила герб, внешнее сходство, современную одежду или характерную реплику Дельрана, мы бы сейчас точно отменяли релиз. Но она ничего такого не сделала.

– Публично параллель всё равно будет.

– Конечно.

Рейто сказал:

– Тогда ответ простой.

Мэйра кивнула.

– «Клип является точной экранизацией одной из канонических версий древней легенды о Деве озера и не содержит отсылок к современным членам императорского дома».

– Один раз? – спросил я.

– Сколько понадобится.

– Если спросят прямо про Дельрана?

– Повторю.

– Если спросят, нравится ли Эгве его ухаживание?

– Скажу, что личные отношения Эгвы мы не комментируем.

– У нее нет с ним отношений.

– Именно поэтому фраза особенно удобна.

Я посмотрел на нее.

– Иногда ты меня пугаешь.

– Это профессиональное.

Лэйрен спросил:

– А старший?

Я не сразу понял.

– Кто?

– Другой Авернель. Тот, про которого после прошлого клипа все говорили.

– Ке-Реваль, – сказала Мэйра.

С ним действительно все проще. Ке-Реваль Авернель, старший брат императора и дядя Дельрана, сид первого уровня. Генерал. Он был еще одним мужчиной императорской семьи, который совершенно публично интересуется Эгвой. После предыдущего клипа часть страны решила, что король-сид был прозрачным намеком именно на него.

Но в новом клипе сидов не было вообще.

– Если пресса захочет связать два клипа, она свяжет, – согласился я.

– Вот именно.

– И отсутствие сидов станет положительным контрастом с Ке-Ревалем.

– Да. Поэтому в отношении него мы вообще ничего дополнительно не комментируем.

Вот и всё: одного мужчину пресса при желании назначит адресатом, другого – противопоставлением. А Эгва, скорее всего, даже не появится, чтобы что-нибудь объяснить.

– Но это не может быть причиной снимать клип, – возразил Рейто.

– Нет, – согласилась Мэйра.

– А какой будет реакция самого Дельрана?

PR-агент задумалась, потом нехотя сказала.

– Я не знаю.

– Очень полезно.

– Хочешь, чтобы я что-нибудь придумала?

– Нет.

– Тогда не знаю.

На самом деле, это был правильный ответ. Мы знаем Дельрана только с публичной стороны. Не настолько, чтобы предсказывать реакцию принца на то, что миллионы людей внезапно начнут искать в художественной работе Эгвы ответ на его ухаживания.

– А император? – спросил я.

– Формально клип семье даже выгоден. Представитель Авернелей в преступлении не участвует. Его отсутствие – ключевой элемент легенды.

– А неформально?

– Нынешнему императору придется смотреть клип, где прежний император вместе с друзьями насилует девушку, травит ее собаками, после чего его род вымирает, а Авернели получают престол.

– И все знают, что это сказка.

– Сказка, которой объясняют реальный мор нескольких знатных родов и приход Авернелей на императорский престол.

Вот именно. Не просто детская история про чудовище из озера. История, которой общество веками объясняло совершенно конкретную цепь смертей и смену династической линии.

– Лучшее, что может сделать дворец, – сказала Мэйра, – промолчать.

Лэйрен усмехнулся.

– Обнадеживает.

– Я серьезно.

– Я знаю.

– Если Дельран что-нибудь скажет, будем реагировать на то, что он сказал. Не заранее.