Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц)

Глава VII Кто такие эти книги?

Мы с Ваней поднялись на второй этаж. Я села за стол, взяла разъём. Ваня принялся увлечённо изучать расписание уроков. Меня удивил его интерес – он неплохо учился, но, как большинство мальчишек его возраста, без особого рвения.

– Так. В левую руку книгу, в правую – железку. – Я приняла названную позицию.

Ваня отвлёкся от расписания, заинтересованно уставился на меня.

Боязно было тыкать в торец бедняжки-книги куском острого металла. Каким-то смешным и абсурдным казалось мне моё положение.

– Я правильно делаю?

– Вроде – да. – Ваня откинул расписание, сбегал к тумбочке с надписью «апрель» за кучкой тоненьких книг в ярких обложках, плюхнул их на стол, взял верхнюю, тыкнул инструментом и ловко разъял верхние страницы.

Во даёт?!

Я неотрывно следила за опередившем меня сыном. Пора и мне приступать к действиям.

– А…была не была! – Крепко зажмурившись, я с размаху пырнула «Быть или не быть».

В следующее мгновение и книга и разъём выпали из моих рук.

Мученический стон резанул слух, проник в самое сердце.

Я сорвалась с места и ринулась к двери, но, добежав до неё, остановилась. Меня удивило, что Ваня тоже спешит на выход.

Мы стояли рядышком и во все глаза таращились друг на друга. Оба перепуганные. Я искала на теле сына повреждения. Что-то же вынудило его издать тот неожиданный, такой глубокий и протяжный стон, заставивший моё сердце сжаться, а ноги бежать за помощью. Ваня, как ни странно, изучал меня с не меньшим тщанием.

С чего бы это?

– Ты почему стонал?! – Он цел, но мои инстинкты не собирались соглашаться с очевидным. Что-то не так.

– Это ты стонала! – Нервно выкрикнул Ваня.

– Не я! – Что за бред?

– Ты! Ты поранилась, вот и стонала. – Его пальчик указал на мои руки.

Что?! Кровь?

Все мои пальцы были испачканы алой кровью. Её пятна присыхали и на ладонях. Но боли я не чувствовала. И как это я собственный стон не своим голосом услышала будто бы со стороны?

– Тут должна быть аптечка. – Попросила я Ваню сдавленно. Мне страшно было смотреть себе на руки, стыдно идти за помощью.

Ваня бросился шарить по тумбочкам. Я кое-как доковыляла до стола. И чего Пенелопа Витальевна ждёт от такой неуклюжей неумёхи, как я? В первый же рабочий день травма на производстве.

Сев за стол, поглощённая своим горем, я не сразу заметила распластанную на нём книгу. Мой взор нашёл её только тогда, когда сквознячком, вызванным метанием Ваниной мантии, шевельнуло недавно высвобожденные страницы. Из-под развёрнутой обложки текла алая струйка.

Меня передёрнуло от досады.

Ну ладно – поранилась, но я и книгу испачкала. Кровь не оттереть будет с бумаги. Да, дело приняло серьёзный оборот и не важно, что скажет Пенелопа Витальевна, книга бесповоротно испорчена.

Пришёл Ваня с аптечкой, протянул мне вату и перекись. С перекошенным лицом стал наблюдать, как я смываю с кожи красные пятна. Через пять минут руки были чистыми. Я ошарашено таращилась на Ваню, а он на меня.

Дело в том, что руки оказались чистыми не только от крови, но и от ран.

– Ты не поранилась. – Протянул Ваня испуганно.

– А кто тогда поранился? – Я лихорадочно перекидывала лекарства в аптечке в поисках валерианки, а лучше чего-нибудь с надписью типа «от галлюцинаций и бреда», но ничего подобного не обнаружилось.

– Она. – Дрожащий пальчик моего сына указал на книгу, которая вдруг трепыхнулась и жалобно застонала.

– О Боже! – Я вскочила и вцепилась пальцами в голову, мне хотелась выдрать все волосы разом.

Я ранила, а может, и убила живое существо!

Но книга не может быть живым существом!

Это чушь, страшный сон. Мои глаза вновь перенеслись к аптечке. Что я искала? А если употребить всё разом, это поможет мне проснуться?

Книгу как-то странно вывернуло, забило мелкой дрожью, как в предсмертном спазме.

– Что я наделала! – Наконец нашлись силы принять всё, как есть.

Кровь, безусловно, лилась из книги. Багровый ручеёк уже стекал по столешнице, скоро он окрасит и пол.

– Прости меня! Прости! Сейчас… – Это было похоже на сумасшествие, но библиотекари – я имею ввиду не случайных в храме литературы людей – меня поймут.

Это мы, приходя утром на работу, обнаруживаем, что некоторые наши подопечные книги находятся не там, где мы их оставили. Мы не пугаемся, это нормально. У книг есть обыкновение шастать по ночам.

Сидючи за столом и подсчитывая статистику за вчерашний день, мы слышим, как шелестят страницами наши друзья. Их бумажная суета похожа на шёпот. Мы, библиотекари, делаем вид, что ничего не происходит, и тогда книги действительно начинают шептаться. И чем меньше мы реагируем, тем смелее они себя ведут. Обязательно какая-нибудь неуклюжая книженция сковырнётся с полки. И это в порядке вещей, но чтобы кровь…

– Зови Пенелопу Витальевну! – Завопила я что есть мочи.

Ваня убежал. Я подступилась к столу, осторожно взялась за окровавленную обложку. Лишь бы она не умерла. Стараясь оценить степень повреждения, я гладящими движениями ласково переворачивала измятые и испачканные страницы. Нашла надорванную. Из тоненьких венок, торчащих из покалеченного места капали тёмные капли, объединяясь в ручей и растекаясь во все стороны. Я чувствовала себя убийцей, мне хотелось приговора и наказания.

Что я наделала?

Что натворила?

Мои руки вновь окрасились в багровый цвет.

В отдел влетела взволнованная Пенелопа Витальевна, следом за нею вбежал бледный, как мел, Ванечка.

– Ох, Любушка! И откуда у тебя руки растут?! – Запричитала директриса. В её взгляде я прочла столько сочувствия, какая-то его доля была отнесена и ко мне.

– А, может, оно и к лучшему? – Продолжала Пенелопа Витальевна, осторожно отбирая у меня «Быть или не быть». – Не будешь думать, что спишь, или в психушку попала.

Слова про психушку я пропустила мимо ушей, готовая теперь верить во что угодно – хоть в снежного человека, хоть в инопланетян.

– Открой нижний ящик стола, – скомандовала директриса, – там аптечка.

– Так вот же аптечка, на столе. – Как за спасательный круг я вцепилась в кожаный чемоданчик с красным крестом.

– Да нет же. – Пенелопа Витальевна нетерпеливо оттолкнула мою руку. – Аптечка для книг.

Я её поняла и тут же извлекла на свет Божий кулёчек, в котором нашла пластырь и салфетки с одной стороны белые, с другой – синие.

– Так. Бери салфетки и аккуратно оттирай кровь синей стороной. – Пенелопа Витальевна уложила книгу на стол, разгладила пораненную страницу.

«Быть или не быть» снова застонала.

С дрогнувшим сердцем я развернула салфетку.

– Ну, ну, всё будет хорошо. – Успокаивала директриса. – Помнишь, как мы называем детей, ремонтирующих книги?

Я криво улыбнулась, сейчас мне ничего не приходило на ум. Мысленно я стояла на эшафоте, приговорённая сама собою.

– Книжные доктора, – нашёлся Ванечка, его восковые щёчки покрылись лёгким румянцем.

– Правильно, милый.

Я, едва касаясь, провела салфеткой по разорванной странице. Книга задёргалась и протяжно пискнула. Она хотела вырваться, но Пенелопа Витальевна крепко придерживала её за края обложки и страниц.

Жгучие слёзы заливали мои щёки, картинка расплывалась перед глазами. Ваня не выдержал, отошёл к окну. Пенелопа Витальевна смотрела жёстко, не давая эмоциям взять над собою верх.

Кровь отходила на удивление легко. Скоро её не стало.

– Быстро клей разорванные листы пластырем. – Пенелопа Витальевна, казалось, была довольна моей работой.

Я рванула пластырь, приладила его к больному месту, хорошо получилось, ровно. Нашла в столе ножницы, срезала остатки клейкой ленты.

– Умница. – Устало похвалила Пенелопа Витальевна. – Теперь ототри кровь, чтобы и следа её не осталось. Смотри, она уже и до ковра добралась. Мятые страницы проложи салфетками.

Я тут же принялась очищать книгу и прокладывать её покалеченные листочки целебными бумажками. Когда дело было сделано, закрыла обложку.

– Клади её в стол, в отдельный ящик. Когда пластырь сам собой отвалиться, продолжишь разнимать страницы. Поняла?

Я стояла, тупо уставившись в «Быть или не быть».

– Поняла? – Требовательно гаркнула директриса.

– Да. – С силой, унимая дрожь в руках, я потянула за шуфлядку, уложила книгу на деревянное дно.

– Возьмёшь с полки другую книгу, к этой вернёшься, когда она выздоровеет. – Пенелопа Витальевна перевела дух.

Всё обошлось, но меня трясло, как в агонии, даже ноги норовили выкинуть какой-нибудь нелепый крендель.

Не в состоянии больше стоять, я села за стол, уставилась на директрису. Мне хотелось наказания. Я его заслужила.

– Что смотришь? Бери разъём и начинай.

Я покрутилась в поисках инструмента. Оказалось, в какой-то момент, никем не замеченный, он улетел под стол. Пока я ползала под столешницей, начальница сходила за книгой.

– На вот. – Похоже, она не собиралась накладывать на меня взыскание.

Неужели, ТАКОЕ может сойти с рук?

Скрепя сердце, самым, что ни на есть осторожным образом, я коснулась разъёмом торца книги. И… О чудо! Страницы сами разошлись, будто до них и не дотрагивались. Оказывается, давить не надо, лишь невзначай задеть самым кончиком.

– Теперь поняла?

– Да. – Всё внутри меня горело.

– Не бойся. – Собираясь уходить, она метнула взор на моего сына. – Ваня же не боится. Если что – зовите.

***

Мы остались одни. Я отошла к окну, где приходил в себя Ванятка. Обняла его. Он не сопротивлялся. Обоим стало легче.

Но сюрпризы на этот день не окончились. Вернувшись на рабочее место, я с омерзением обнаружила на своём столе мокрый моток водорослей.

– О, Господи! Только что стол вытирала! И кому пришло в голову пошутить так невовремя? – Перед моим мысленным взором пронеслись лица моих коллег. Как-то не верилось, что кто-то из них на такое способен. Вроде все ответственные и доброжелательные.

– Что это? – Ваня недоумённо выглядывал из-за моей спины.

– А я почём знаю? – Мой голос прозвучал обиженным визгом.

Горя негодованием, я подхватила водоросли и побежала вниз, Ваня устремился за мной. Мы ворвались в директорский кабинет без стука.

Кто, как не Пенелопа Витальевна сотворила с нами такое! Никто, кроме неё, в детский отдел не входил.

Абсурд, но другого объяснения нет.

– Я понимаю, Пенелопа Витальевна, вы хотели нас отвлечь, развеселить. Но поверьте, это не смешно! – Я рывком швырнула на директорский стол зелёный, склизкий моток.

Брызги рассыпались во все стороны, Пенелопа Витальевна едва успела отпрянуть, чтобы не оказаться заляпанной неприятной субстанцией.

– Беги, вымой руки! – Пенелопа Витальевна кинулась к одной из коробок, обитающих под стульями, сдёрнула крышку, достала медицинские перчатки и клеёнчатый пакетик. Двумя, защищёнными резиновой оболочкой пальцами подобрала водоросль, опустила в пакетик и тут же заклеила его верхушку. – Ты что, не слышала меня?! Немедленно в ванную!

Лицо Пенелопы Витальевны было до крайности взволнованным. Мне показалось, что факт появления на моём столе элемента для гербария из пруда, её не удивил, а, скорее, расстроил.

Я припустила в ванную, уже по дороге осознавая, что ладони мои непривычно зудят и будто бы раздуваются. Под водной струёй ощущения коренным образом изменились – я не чувствовала прохладу влаги, мне казалось, что моя рука окунулась самую жаркую область костра. Кожа горела, её поверхность, везде, где она соприкасалась с водорослями, стала багровой. Мои глаза встретились с Ваниными.

Ну зачем я его сюда притащила, в эту мистическую глушь, где не знаешь, откуда ждать беды?

– Мне не больно, – пролепетала немеющими губами. Он не поверил.

– Так можно и без рук остаться.

Мы обернулись. В ванную комнату входила Пенелопа Витальевна со склянкой в руках.

– Это не ваша шутка… – констатировала я, краснея.

– Разумеется, нет. За кого ты меня принимаешь? – Пенелопа Витальевна открыла шкафчик на стене. – Так. Сейчас. Возьми это мыло. Разотри руки, подержи минуты три и смой. Станет легче. Когда руки высохнут, помажем мазью. Давно у нас никто водорослями не обжигался. Я и забыла, как оно опасно.

– Что со мной? И как эта ядовитая гадость оказалась у меня на столе? – Сейчас даже без заверений Пенелопы Витальевны, я бы поняла, что она к «шутке» непричастна. Она могла пошутить, но причинить боль…никогда.

– Сейчас всё объясню. Дай только разобраться с твоими руками. Ну-ка, вытяни их. Посмотрим. Что за напасть? Сроду… эта ноша не валилась на новеньких. У всех было время привыкнуть, осмотреться. Что же изменилось?

Я не понимала, о чём она говорит. Что за ноша свалилась на меня? Мне хотелось домой, в избу, лечь на кровать, подумать, прижать к груди раненные ладони, поскулить по-собачьи. Что угодно, лишь бы не стоять здесь, перед чужим человеком, говорящим несусветности, от которых лицо моего ребёнка приобретает неживую прозрачность.

– Подсохли. – Пенелопа Витальевна принялась втирать мазь в пораненные места, мне это было неприятно, особенно болезненно воспринимались прикасания к перепонкам между пальцами.

– Пятнадцать минут – и всё пройдёт. – Директриса поставила склянку с лекарством на подоконник, задержалась у окна.

– Значит, ты думала, это шутка?

– Да.

– Мне надо было тебя предупредить. Но кто ж знал, что оно так сразу случится? Никогда, слышишь, никогда не бери в руки эту гадость. Обнаружила – надевай перчатки, доставай специальный пакет. Всё это есть в отделе. Упакованные водоросли можешь бросать в мусор с остальными бумагами. Марья Дмитриевна знает, что с этим делать.

– Но откуда оно взялось? – Я недоумевала.

– Ты знаешь, прежняя директриса, упокой её душу, мне не объяснила. – Кажется, Пенелопа Витальевна начинала злиться. – Догадайся, почему?..

Я и не думала догадываться. Если директрисе и следовало на кого-то сердиться, то только на себя, однако же искры её гневного взора летели в мою сторону.

– …она сама не знала! Каждый день эта странная штука появляется на столе у той, которой стоит остаться на ночь в библиотеке.

– Я что, сегодня дежурю? – Мне снова показалось, что Пенелопа Витальевна разыгрывает меня. Но лишь на миг, уж слишком злобно блистали её зрачки. Не найдя ничего более разумного, я уставилась на свои руки, кожа уже приобретала свой естественный окрас.

– Считай, что так. – Директриса неожиданно обмякла.

– А Ваня? – Я знала, Галя уже говорила мне, что в таких случаях присматривать за моим сыном её обязанность.

– Он побудет с Галей. Сегодня у него первых три урока.

– Я не оставлю маму в этом… – Не найдя определения странной библиотеке, мой малыш прижался ко мне. Я обхватила его за голову.

– Я не разобрала чемоданы. Мы не мылись с дороги…

– Вещи разберёшь завтра. Ваня помоется дома, а ты здесь. – Отрезала директриса. – В шкафчике достаточно полотенец и кухонных, и банных, больших и маленьких. Бери – сколько хочешь. Мыло, шампунь – всё предусмотрено. Переодеться не во что? Что ж. Потерпишь. А на случай следующего дежурства позже запасёшься всем необходимым. Девочки так делают. Кстати, Ваня, – она переключила внимание на моего сына, – иногда твоё учебное расписание будет изменяться. Дежурный, с момента получения предупреждения, не вправе покидать библиотеку.

Её слова не вызвали у меня никакого энтузиазма. С этого момента я заперта в библиотеке, никогда ещё воспеваемый мною храм литературы не становился для меня тюрьмой.

– Какие у меня обязанности на ночь? – Перебирая Ваничкины волосы, я смиренно смотрела на Пенелопу Витальевну. Странные и страшные события, стремительно сменявшие друг друга, подкосили мою, казалось, несгибаемую волю. Факт заточения был решённым, на подозрения не осталось сил.

– Что хочешь, то и делай. Поужинаешь и можешь читать или работать. Хочешь, иди в отдел искусств – слушай музыку, кино смотри. Галя покажет, как пользоваться кинопроектором. Устанешь – укладывайся спать. А лучше сразу ложись. Главное: дверь входную запри и ни при каких обстоятельствах не выходи из здания. Даже если всё вокруг будет полыхать.

Странное, я вам скажу, дежурство, но я уже была не в состоянии удивляться. Я твёрдо решила, что ночью завалюсь спать на одном из диванов вестибюля.

– Пойдём, я дам тебе снотворного. – Пенелопа Витальевна поманила нас с Ваней в коридор. Сейчас она выглядела ещё бледнее Вани, Что мне очень не понравилось. Директриса единственная из нас троих до конца понимала ситуацию, и если ей происходящее пришлось не по нутру – значит, есть в нём что-то очень и очень нехорошее.

Я вдруг вспомнила прощающийся со мною взгляд её сестры, Патриции Витальевны.

Неужели, крест на меня наложили?

Да только всё идёт быстрее, чем ожидали. Сердце моё скукожилось, я посмотрела на Ванечку. Ничего у них не выйдет. Зубы об меня сломают. Вот высплюсь за дежурство и покажу им, где раки зимуют.

Мы вошли в кабинет, Пенелопа Витальевна протянула мне пузырёк со снотворным.

– Я прекрасно сплю и без таблеток. – Увы, сейчас я припомнила, как глаз не смыкала в поезде.

– На всякий случай. – Пенелопа Витальевна готова была убрать лекарства в стол.

– А ладно, давайте.

Директриса отмеряла мне три таблетки.

– Этого достаточно.

Я поднесла ладонь с лекарствами к лицу.

– Наташе тоже давали?

– Нет. Она за пять лет надежурилась. Привыкла. Ей Валера сердечные привозил. Но с сердцем у неё неполадки с давнишними событиями связанны, и библиотеки оно никак не касается.

– А почему в аптечке валерианки нет?

– Будет. – Пенелопа Витальевна вернулась к столу, извлекла ленту с надписью «Валериана». – Вот. Иди работай. И ни о чём не переживай.

Уже в коридоре я судорожно выдрала из бумажной упаковки две таблетки валерианки. Обычно, двух хватало. Однако, вспомнив события уходящего дня, ковырнула третью.

Валерианка помогла. Нам с Ваней удалось немного поработать. Не скажу, что с задором, (от кошачьих таблеток у меня, как правило, заторможенность случается) но достаточно продуктивно. Я вернула на полку целую и невредимую книгу с освобождёнными страницами. Ваня отнёс в тумбочку целых две.

Ровно в пять за Ваней пришла Галя. Её вытянутое, тревожное лицо и бегающий взгляд красноречиво освидетельствовали перед нами тот факт, что нашей соседке по избе уже доподлинно известны все злоключения, случившиеся нынешним днём.

– Что, Иван, идём домой? – Галя натянуто улыбнулась. – Тебе, Люба, тоже надо спуститься. Там Марья Дмитриевна пришла. Познакомитесь.

Я вяло обрадовалась. Сейчас увижу уборщицу, портниху и огородницу-скотницу в одном лице. А ещё и мамашу шибанутого водилы.

Глава VIII Ночное дежурство

Марья Дмитриевна оказалась здоровенной бабой лет шестидесяти. Не меньше метра восьмидесяти ростом и широтой обхвата, о которой я не берусь судить. Украшением румяного, почти без морщин, лица служили живые серые глаза, уродующим элементом я бы назвала выдающийся вперёд никак не женский крупный волевой подбородок квадратной формы.

Да, такая кого хочешь за пояс заткнёт.

Нос Марьи Дмитриевны, напротив, был маленький, клювоподобный, с претензией на экзотичность. Седые волосы почти полностью скрывал красный платок, расписанный палеховыми цветами.

Лишь я дошла до середины вестибюля, уборщица, которая до этого беседовала с Пенелопой Витальевной, ринулась мне навстречу.

– Так вот она – наша новенькая! – Воскликнула баба, въедаясь в меня своими серо-ядовитыми глазками, минуту назад они мне казались приятными.

На мгновение я оглохла. Такого зычного голоса мне прежде не случалось слышать. Дальше пришлось пережить неприятные и даже больные тисканья. Марья Дмитриевна взялась за дело так рьяно, что только благодаря чуду мои кости остались в первозданном виде. Я самолично слышала, как они опасно трещали и чувствовала, что вот-вот сломаюсь пополам.

Отпустив меня, Марья Дмитриевна принялась за Ваню, пришедшего с Галей.

– А это у нас что за фрукт? – Ване, как и мне, досталось объятий по полной программе.

– Я Ваня. – Барахтаясь в непомерно огромных тисках, мой сын старался улыбаться.

– Дай пять, Иван. – Техничка выпустила мальчика и с размаху треснула его по предъявленной ладошке.

Не окажись у него за спиной Галя, он мог бы улететь обратно в коридор. Но, похоже, Марью Дмитриевну нисколько не обескуражила неустойчивость ребёнка. Она вновь обернула ко мне лицо с серыми глазами-свёрлами. Я как раз краем глаза наблюдала за Галей приглаживающей волосы моего сына и поправляющей его курточку. Подозрительные всматривания уборщицы не очень меня беспокоили.

– Люба, если я правильно расслышала? – Техничка вела себя так раскованно, что впору было её перепутать с директором.

– Ага.

– Понравилось у нас?

– Да.

В вестибюле как раз появились остальные мои коллеги, при виде Марьи Дмитриевны они останавливались и широко улыбались.

– У нас команда что надо. И ты в неё впишешься. – Дружеский хлопок по спине едва не сбил меня с ног. – Или уже вписалась?

– Конечно, вписалась. – Машин голос небесным звоном обдал всех нас.

Я посмотрела на девушку с благодарностью.

Марья Дмитриевна довольная и удовлетворённая снова переключилась на Ваню.

– Ну что, русский мужик Иван, за мать не переживай. Она у нас крепкая.

Я невольно сжалась, ожидая нового похлопывания по плечам, но его не последовало.

– Завтра получишь её в целости и сохранности. – Марья Дмитриевна подмигнула мне и Ване, но…, может, мне показалось, это длилось лишь миг… – взгляд великанши на какую-то долю мгновения задержался на Наташиной фотографии,… ресницы её дрогнули. Она провела аналогию между нами и испугалась.

– Ну что, мы пойдём? – Неожиданно ласковым голосом пролепетала Пенелопа Витальевна, и мне почудилось, что директриса испрашивает у уборщицы разрешения отправиться домой.

– Идите. Кто вас держит. – Небрежно махнула рукой Марья Дмитриевна. Её лицо снова переменилась, стало подвижным, глаза из въедливо-изучающих превратились в радушные. Я, видимо, успешно прошла проверку и допущена к работе в ночное время суток.

Мои коллеги гуськом потянулись к двери, на пороге они оборачивались, глядели на меня, отчего я начинала чувствовать себя Наташиной фотографией на тумбочке, будто уже умерла. Возможно, это ошибочное впечатление, избыточная мнительность на почве эмоционального износа.

Только Ваня помахал мне ручкой и сказал:

– До завтра.

Сердце моё наполнилось теплом. Я буду завтра, и послезавтра тоже буду, я буду всегда. Мне есть ради кого быть. И пусть подавится тот, кто в это не верит.

– Что-то я проголодалась. – Пробасила Марья Дмитриевна, когда дверь захлопнулась за последней библиотекаршей. – Пойдём что ли, яишенку поджарим. Свеженькую. Курочки сегодня порадовали.

Услышав о яичнице, я словно оттаяла. В уютной кухоньке все мои страхи и неприятные ощущения стали потихоньку развеиваться.

Марья Дмитриевна не только яйца пожарила, но и картошку. Ужин получился на славу. В его процессе я проникалась к новой знакомой самыми искренними симпатиями. Добрая она женщина, независимая. Конечно, и своенравная не в меру. Короче, личность.

Марья Дмитриевна живо интересовалась нашей с Ваней прежней жизнью, расспрашивала о родителях, бабушках и дедушках. Неожиданно бурно реагировала на мои ответы и глядела на меня так проникновенно, с участием, что я, порой, даже слезу пускала, конечно же, счастливую.

Тему моего мужа мы обе деликатно обходили, что и понятно. О моей вдовьей доле знала Пенелопа Витальевна, скорее всего, она поставила в известность коллег, чтобы не приставали, не ранили душу.

В окончании ужина Марья Дмитриевна мягко положила руку мне на плечо.

– Ты не переживай насчёт сегодняшней ночи. Сама видишь, у нас тут не Рио-де-Жанейро, но и не дыра какая-нибудь. Жить можно. Люди хорошие. Сын у тебя.

Я не понимала, к чему она клонит, и прежнее волнение потихоньку начинало охватывать меня.

– В Бога-то веришь?

– Ну, есть немножко. А что?

– А то, что божьему человеку всё нипочём. Наташка-то наша сомневалась в Отце небесном. Ты, как я погляжу, тоже грешна в этом плане?

– У меня икона есть. – Воспоминания о погибшей девушке ложились на сердце неприятным осадком.

Особо меня смущало то, что все, кому не лень, сравнивают нас, проводят аналогии.

Ну, заменяю я Наташу – и что?

Ведь все, рано или поздно, умирают, и кто-то обязательно приходит на их смену. Таков закон жизни.

– Это хорошо. А молитвы знаешь? – Не унималась Марья Дмитриевна.

– Нет.

– Вот молодёжь пошла! – Марья Дмитриевна хлопнула кулаком по столу. – Как же ты к нам то приехала? На что рассчитываешь?! И в Бога не веришь! И молитвы не знаешь!

Я смотрела на Марью Дмитриевну широко раскрытыми глазами. Понесло бабу. Надо бы прекратить этот словесный понос.

– Я верю в Бога! – Вырвалось из моей глотки. – И, может быть, побольше вашего. Я молюсь ему,…как умею. Ваши молитвы тоже люди придумали! У меня свои молитвы! Тоже хорошие…

Марья Дмитриевна умолка и остолбенело уставилась на меня.

– А сюда я прибыла, ни на что не рассчитывая! – Продолжала я с долею горечи. – Ни меня, ни Ивана никто не спрашивал, хотим ли мы отправиться за тридевять земель в эту глушь.

– Стоп! Так ты что же, не предупреждена ни о чём? – Добрые глаза Марьи Дмитриевны полыхнули гневом. – В слепую, что ли, ехала?

– В обед сказали – вечером в поезд погрузили… – Моя тревога вдруг сменилась благодарностью.

Марья Дмитриевна смотрела на меня во все глаза и, кажется, мысленно кляла тех, кто заслал нас с Ваней в её родное Непорочное.

– И многому тебя посвятили до настоящего момента? Сколько информации ты получила о библиотеке?

– Достаточно, чтобы ложиться в психиатрическую клинику. – Смиренным голосом сообщила я, находя в облике Марьи Дмитриевны поддержку и проникаясь к ней глубочайшим уважением.

– Ай да Пенелопа Витальевна. Чего-чего, а такого я от неё не ожидала. – Она смерила меня долгим изучающим взглядом. – Вот что. Вы уже здесь, и обратной дороги нет. Надо пережить эти три месяца. Сделаем так: тебе снотворное дали?

– Да.

Будет лишним акцентировать ваше внимание на моём внутреннем состоянии. Сами понимаете, что я испытывала. Марья Дмитриевна в открытую предложила мне защиту, значит, мы с Ваней в опасности.

Но в какой?

Неужели, медведи?

Сейчас я улыбаюсь, вспоминая свои тогдашние глупые предположения. Но в тот момент мне было не до шуток. Я ощущала себя загнанной в угол, когда не знаешь, кто друг, а кто враг. Все казались доброжелательными, но у каждого мог быть припасён камень за пазухой. Кроме того, я допускала, что эта загадочная угроза, о которой Марья Дмитриевна не говорит в открытую, лишь туман, навеянный техничкой.

Зачем?

А разве не понятно?

Она всего лишь уборщица. Каким ещё образом ей добиться хоть какой-нибудь значимости в кругу образованных библиотекарей?

Овеять себя ореолом таинственности.

Жестоко?

А чего вы ждали от человека запутавшегося, напуганного, почти съехавшего с катушек?

Да, были у меня такие мысли. Сейчас могу сказать – заблуждалась. Марья Дмитриевна достойнейший из людей и её мудрости и знаниям позавидовали бы многие доктора наук.

– Выпьешь снотворное как только я уйду. Утром проснёшься, будто ночи и не было.

Ну, это уж слишком. Я вылетела из-за стола.

– Да что же вы все учите меня?! Всё решаете! Будто я кукла!

– Я дело говорю. – Моя реакция её несколько озадачила, она явно не ожидала вспышки.

– Вы сначала сами научитесь!

– Чему?! – Она тоже встала, и я почувствовала себя хоббитом.

– Да хотя бы шить! Три дня на два драных халата!

Марья Дмитриевна покраснела и надвинулась на меня. Сейчас она вовсе не казалась милой женщиной с добрющими глазами.

Ага!

Правда глаза колет!

Я выскочила из кухни в коридор, и, почувствовав себя вне опасности, крикнула:

– Если такая умная, почему уборщица?!

Марья Дмитриевна изменилась в лице, стекла на нет. Мне вдруг стало стыдно и жалко её. Ну, в самом деле, чего я взъелась? Она же беззлобно, хоть и глупо, пыталась мне помочь.

– Давайте я посуду помою. – Мне больше не хотелось препираться.

– Я сама. Я же уборщица. – Она отвернулась от меня к умывальнику, давая понять, что разговора не будет.

Я, уныло опустив голову, поплелась к себе наверх. Щёки мои жарко горели. А хвасталась, что нервы крепкие. Одного дня хватило, чтобы разрушить их крепость. Я обычная неадекватная истеричка. Как быстро это со мною случилось.

Весь вечер я тихо сидела в кресле, прислушиваясь к шуму пылесоса внизу. Мой отдел Марья Дмитриевна оставила напоследок. Когда она добралась до него, белая ночь превратилась в тёмную, даже чёрную.

– А вы далеко живёте? – Я заискивающе смотрела на протирающую пыль Марью Дмитриевну, мне нестерпимо хотелось помириться.

– Не близко, – ответила она сухо. Но, всё-таки, ответила.

– Может, вы уже пойдёте? Темно. – Подлизывалась я в открытую.

– Я, хоть и уборщица, но своё дело знаю! – Жёстко отрезала она и включила пылесос.

Я поглубже вжалась в кресло, мысленно ругая себя за глупость и гордыню.

Марья Дмитриевна закончила с уборкой. Всё вокруг, в прямом смысле слова, заблестело. В окнах, которые, к моему великому сожалению, не были снабжены ставнями, давно сияли звёзды. Розовощёкая луна обещала назавтра заморозки.

В тёмное время я стараюсь не смотреть за окна, не любою темноту. От её созерцания мне становится неуютно. Вот и сейчас от одной мысли, что Марья Дмитриевна уйдёт, я поёжилась.

Так понравившийся утром детский отдел, теперь казался необжитым. В дымке ламп дневного света абсурдные фрески свихнувшегося художника смотрелись зловеще. Стыдно признаться, но меня обуял нешуточный страх. Я боялась, что вот сейчас Марья Дмитриевна закроет за собой дверь, и… сама не знаю что накроет меня с головой. Возможно, это будет обычное одиночество. Но, спросите у по-настоящему одиноких людей, есть ли что-нибудь страшнее одиночества.

Марья Дмитриевна, собирая инвентарь по отделу, несколько раз красноречиво глянула в мою сторону странным, сочувственным что ли, взглядом. Оно и понятно – чем ближе подходила минута нашего расставания, тем жальче я выглядела. Гордость стекла с моего лица, осталась только глупость – тупое раскаяние не ко времени растявкавшегося щенка и вдруг чудесным образом осознавшего свою ошибку.

Тем временем, Марья Дмитриевна подошла к двери, взглянула на меня с сожалением, и тени обиды не осталось в её облике.

– Пойдём что ли, закроешь за мной.

– Мир? – Скульнула я.

– Мир, мир. – Примирительно ответила она.

В вестибюле Марья Дмитриевна замешкалась, невзначай скользнула взором по Наташиной фотографии. Сказать по правде, такое её поведение не прибавило мне смелости. И мысли о бешенных медведях снова накатили на рассудок. Вопрос о том, почему и директриса, и уборщица не боятся шастать по ночам, остался за кадром.

Может, медведи их бояться?

– Наташа тогда дежурила. – Утвердительно сообщила я, хотя на самом деле мне было известно лишь то, что мёртвую девушку нашли утром у библиотеки. Я хотела услышать подтверждение от технички.

– Дура она была! – Грозно выпалила Марья Дмитриевна. – И что-то скрывала от всех. Я Пенелопе Витальевне говорила, что надо расследовать это дело, звать подмогу. Она и слушать не хотела. Вот, тебя пригласила… Нашла спасительницу от горшка три вершка. И те с натяжкой. – Дальше последовал уничижительный взгляд, потом приведение морды лица в уважительное выражение. Только что уборщица в присутствии коллеги, неоднократно оскорблённого в течение беседы, осудила их общего директора. Вероятно, у неё имелось на то право. Или, так накипело, что мочи не было больше молчать. Особенно такому крайне импульсивному человеку, как Марья Дмитриевна. Серые глаза всмотрелись в меня. – Что сможет исправить одна девка? Пусть и такая разумница, как ты.