Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)

Глава XII Белочка

Но прежде чем все оставят библиотеку, мне необходимо было кое-что выяснить. Наспех поцеловав Ванечку, я ринулась за Пенелопой Витальевной, спешащей в свой кабинет.

Я вошла. Она уже склонилась над бумагами, что-то выискивая среди беспорядочной кипы жёлтых листов.

– Ты? – От меня не ускользнула мука, на миг пробежавшая по её лицу.

– Вы говорили, что я должна знать как можно больше…

– Спрашивай.

– Марья Дмитриевна, кто она? И что сделает с избами?

– Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. – Пенелопа Витальевна села. – Вряд ли ты слыхала, что под самым Ленинградом есть не слишком афишируемый Институт Изучения Древнейших Обрядов и Традиций. Марья Дмитриевна была профессором этого института, заведующей кафедрой обрядовой культуры, преподавала такой удивительный предмет, как ведовские заслоны. К нам перешла, когда на пенсию вышла, это было лет сорок назад…

– Сколько же ей тогда? – Я стояла напротив директрисы, смотрела в её чистые серые глаза и не понимала, как можно врать вот так, глядя на меня, почти приговорённую если не к смерти, то, наверняка, к психическому расстройству.

– Девяносто девять недавно отпраздновали…

– А Валеру в каком году она родила?

– Да ты не смотри, что он так молодо выглядит. Ему шестьдесят пять. Воздух здесь целебный, да и знания, которыми Марья Дмитриевна владеет, способны надолго молодость продлить и жизнь увеличить. Я же говорю, оставайся у нас, не пожалеешь. – Пенелопа Витальевна вынула из стола пузырёк, отсчитала три таблетки, протянула мне. – Не думай, что мы всегда тут на осадном положении живём. Бывают времена и получше. И Ванечке здесь хорошо будет.

– Не знаю… – Будь я уверенна, что выйду живой из переделки, ответила бы решительным отказам, но я не знала, чем всё закончится. Ощущение надвигающейся беды не отступало, а дикие россказни про долголетие жителей Непорочного и о каком-то таинственном институте ещё больше усугубляли моё взвинченное состояние.

– Ну, ты подумай. А избы Марья Дмитриевна заговаривает древними ведическими заговорами, руны чертит. Но те, что на засове не её творчество. Там поработали мастера помогущественней. Потому я и говорю, что тебе нечего бояться. Не обращай внимания ни на какие звуки и видения. Только вот что, не пей снотворное стоя. И начни с одной таблетки, не поможет, тогда проглоти вторую. А то мне в моём возрасте как-то несподручно на рабочее место через окно продираться. Да и не по чину, должность-то у меня солидная, сама понимаешь.

– Понимаю. – Я поплелась на выход. Хотела ответы, а получила новые вопросы и дополнительные поводы для подозрений.

В коридоре я встретила Нину и Юлю, весело что-то обсуждающих. Мне даже неудобно стало за своё траурное лицо.

– Чего, Любаша, нос повесила? – Нина подмигнула мне, в её зелёных глазах я не увидела ни капли беспокойства.

– Скучно будет. Вы сейчас уйдёте, а я останусь, как пень посреди поляны. – Бодро отозвалась я. У меня на самом деле от души отлегло.

– Да ладно тебе. – Усмехнулась Юля. – Лично я жду дежурства, как божьей манны. А где ещё можно так выспаться?

– А я читаю всю ночь. – Из вестибюля высунулась Олина очкастая голова. – Дома ж не дадут. То одна, то другая припрётся поболтать.

– Вот и я о том же. – Юля с довольным видом закивала головой.

– Поболтать это одно. – Из коридора вынырнула Маша. – Мне на прошлой неделе пришлось цитату для взрослого отдела рисовать. Валера-то в Питере тогда застрял. «В хорошей книге больше истин…

– …чем хотел вложить в нее автор». – Неожиданно выскочившая из кухни Алевтина налетела на Машу. – У меня стена скоро обвалится от ваших цитат.

– Тише ты! – Замахала руками Маша. – А-то старушка Эбнер-Эшенбах в гробу перевернётся. Хорошо ведь сказано, с пафосом и мистическим налётом.

– А, кроме того, загляни в сборники цитат. – Юля приложила ладонь к спине Алевтины. – Там одни мужики бахвалятся своими изречениями, а тут женщина…

– Да ладно… – отмахнулась Алевтина, и Юлина рука соскользнула вдоль её лопаток. Люба, там на плите овсянка ещё тёплая, а в холодильнике найдёшь и салат и грибы. Марья Дмитриевна сегодня белый принесла. Ох и вкуснятина же, если со сметаной… С голоду не умрёшь.

– Спасибо. – Я была благодарна девушкам и за заботу и за то, что развеяли моё дурное настроение.

– Ну что, молодёжь, пора разбегаться, дорога каждая минута. – Пенелопа Витальевна вышла из кабинета с какими-то бумагами в руках. Вы не подумайте, что я чрезмерно любопытна, но, заметив свою фотографию в углу верхнего листа и сообразив, что это моё личное дело, я решила узнать, что ещё взяла директриса из своего кабинета. В том, что это её ночное чтиво на сегодняшнюю ночь, я почему-то не сомневалась.

Неловко развернувшись в коридоре, я задела бедром Алевтину, та стукнулась в Машу, которая как раз подняла руку, чтобы жестом поторопить Галю и Ваню, вышедших из отдела искусств. Вероятно, все их ждали. От неожиданности Машина рука резанула воздух и врезалась в бумаги, те разлетелись на две кучки – два личных дела. Я присела, якобы помочь, Пенелопа Витальевна, тоже приседая, резво оттеснила меня от документов.

– Я сама. – Она подхватила стопки обеими руками, но я узнала фотографию, точно такую же, что улыбалась всем с траурной тумбочки вестибюля – это было лицо Наташи.

Пенелопа Витальевна заметила моё замешательство и, махнув девочкам, чтобы шли, она догонит, задержалась у двери.

– Не хотела тебя пугать, – шёпот директрисы шипением отдавался в сводах опустевшей библиотеки, – но последние полтора месяца Наташа жаловалась, что в её дежурство, кто-то ходит под окнами, скребётся в дверь. Я успокаивала её. Она же из нас была самая мечтательная и впечатлительная.

Пенелопа Витальевна достала из кармашка своего строгого платья вышитый платочек, промочила глаза.

– В тебе тоже это есть. Фантазия так и рвётся наружу. Только бы не спутать вымысел с тем, что есть на самом деле. Втайне от Наташи я попросила Валеру выяснить, что же здесь происходит ночью, он просидел под библиотекой три Наташиных дежурства, но ничего странного так и не заметил. Лишь однажды медведя прогнал. Но они отродясь на людей не кидались, да и ход у них от нашего, человеческого, сильно отличается, легко определить, кто шагает, человек, или зверюга.

– Так вы ей не поверили?

– Отчего ж, не совсем не поверила. Мне подумалось, что для городской Наташи, нет большой разницы в шумах. Это те, кто здесь давно, чутки на ухо. На зверя я всё свалила. На зверя. И вот оно как всё обернулось. Узнаем ли мы когда-нибудь, что случилось в ту злополучную ночь?

Пенелопа Витальевна глянула на меня из-под бровей, и я окунулась в жутчайшие ощущения, почувствовала себя агнцем, приготовленным к закланью. Мне даже показалось, что глаза Пенелопы Витальевны блеснули каким-то жреческим фанатизмом.

Ну, уж нет. Именно в этот момент я поклялась себе, что одолею страх и докопаюсь до истины.

***

Пенелопа Витальевна ушла, а во мне вдруг вспыхнул удивительный душевный подъём. Мне захотелось остаться наедине с книгой. Если мне и суждено пасть в роли того самого жертвенного агнца, я хоть буду знать, за что умру. Я вспомнила, что никто, кроме Пенелопы Витальевны, не сможет войти в библиотеку, потому, первым делом вынесла из кухни стул, за ним выволокла обеденный стол. Стулом я заклинила ручку в директорский кабинет, столом подпёрла стул, чтобы не отлетел под давящим напором с той стороны. Что ж, одно дело сделано.

В открытую входную дверь я услышала, что кто-то поднимается по ступенькам. Ринулась встречать. Это была Марья Дмитриевна.

– Как быстро вы успели заговорить нашу избу. – Выпалила я первое, что пришло на ум.

– Я и не начинала. Зато Захар и Валера уже пришли, я сказала им, что надо делать. – Она что-то разглядывала у меня за спиной. А я с непринуждённым видом загораживала ей дорогу, обливаясь потом и понимая, что сейчас она войдёт и разоблачит меня. Надо было сначала засов задвинуть, а уж после браться за внутреннюю перестановку мебели.

– А о зверюшках что-то выяснили? – Как бы её выпроводить?

– Ничегошеньки. – Всплеснула руками уборщица и перестала таращиться во вход здания.

– Какая жалость. – Я снова вспомнила переглядки Валеры и Августина. – И ваш сын не имеет на этот счёт никаких соображений?

Теперь её подозрительный взгляд вперился в меня, кажется, она забыла, зачем вернулась в библиотеку.

– Он у меня не ясновидящий. Зачем это я сюда… А. Ты как, в порядке?

– Вы проведать меня пришли? – Я обрадовалась несказанно. Мы на ступеньках, она меня видит. Значит, нет надобности вторгаться в тенета книжного храма.

– Ну да.

– Вот хорошо, а то я не знала, запираться ли мне, а, может, надо ждать до темноты. Ведь не было же никаких указаний на этот счёт.

– Лучше запрись. Когда дверь закрыта – на душе спокойней. Вдруг потом забудешь, закат прозеваешь. – В её лице снова мелькнуло беспокойство.

– Может, зайдёте, чаю выпьем. – Я была уверена, что она передумала заходить. Её нетерпение всё больше отражалось на поведении.

– Что?.. Нет. – Она огляделась по сторонам. Я под её могучей фигурой разве что не подпрыгивала от радости. Сейчас запрусь, и пусть тот гад, что не давал мне покоя два прошлых дежурства, хоть ламбаду на пороге выплясывает, не буду обращать на него внимания.

Сосредоточенно планируя и при этом несдержанно подпрыгивая на одном месте, я снова привлекла внимание Марьи Дмитриевны.

– Что-то ты, девка, темнишь. Откуда эта беспричинная радость? – Уборщица удивлённо зыркала на меня.

– Просто, теперь я знаю, что библиотека – это неприступная крепость. От меня требуется только быть здесь. И к тому же, с сегодняшнего дня, благодаря вам, я могу быть уверена, что и сын мой в безопасности. – Я старалась сделать свою речь связанной и размеренной. Не дай Бог, Марья Дмитриевна подумает, что я спешу избавиться от неё.

– Правильно мыслишь, – она заметно повеселела и расслабилась. – Ну, что, бывай. До завтра.

– Пока! – Я взлетела по ступенькам и задвинула засов. Постояла немного, потыкала пальцами в руны.

Надо же!

Настоящая магия. И ведь действует. Как дверь трепыхалась, но не смог зайти тот… – я терялась в словах. Если честно, то, что нарушило мой покой, не вписывалось в моём понимании в рамки человеческого облика.

Решив, не спешить в свой отдел, я заглянула на кухню. Понюхала овсянку, теплившуюся в стерильном казанке, заглянула в холодильник, нашла грибы. Покрутила банку в руках, полюбовалась и воткнула на прежнее место. Разогрела чаю и потом долго тянула его из чашки, путаясь в размышлениях, строя догадки и тут же отвергая их.

Мне многое ещё неизвестно. Может, то, чего я не знаю – чужие тайны или недомолвки?

Теперь у меня есть собственная тайна.

Где-то в глубине души мне хотелось поделиться нею с Марьей Дмитриевной или Пенелопой Витальевной. Но осторожная мысль тихо предупреждала – они чужие люди, всё, что ты знаешь о них, ты услышала с их же слов. Вдруг происходящее с тобой – результат их коварного заговора, или нити чудовищного эксперимента над людьми. Я просидела на кухне очень долго и встрепенулась, лишь услышав отдалённый крик совы.

Неужели уже ночь?

Выбежав в вестибюль, по тьме, окутавшей меня, я поняла, что прозевала закат. Что ж, не страшно.

Тряхнув плечами, что придало мне смелости, я бодро подошла к входной двери, приложила ухо. Тишина. Никто не стучит, не зовёт. Даже как-то непривычно.

По дороге к себе, я на минуту остановилась у Наташиной фотографии.

– Если бы знать, что я на правильном пути. – Я вглядывалась в серые колдовские глаза на карточке и представляла себе, как Наташа сидела за, теперь уже моим, столом, разнимала страницы. Как наткнулась на книгу Ерёмы Веснушкина, поняла, что это творение давно не читалось – страницы слиплись намертво. Наверное, это случилось где-то полтора месяца назад.

Интересно, Наташа сразу поняла, что хождения под окнами библиотеки как-то связанны с её новым чтивом? Наверное, нет. И почему она скрывала свою находку от остальных? На этот вопрос мне предстояло ответить самостоятельно.

Задумавшись, я присела на диван. Вот, что странно: книгу я нашла только вчера, а та тварь ко мне прицепилась сразу по прибытию. Почему? Знала, что я найду тайник? Или есть другая причина?

За дверью было тихо. Раз так, я решила подняться в свой отдел и почитать.

Название «тайник» теперь можно было применить к седельной подушке с большой натяжкой. В прошлое своё вторжение я основательно разорвала шов. И теперь достаточно было поднять подушку, чтобы увидеть дыру. Встряхнуть немного – и «Что есть красота» сама выпадала.

Я выудила книгу, вместе с нею вывалились нитки, их я затолкала обратно. Устроила подушку на место и села поудобнее. Перевернула обложку. Прочла: «Что есть красота», Ерёма Веснушкин.

– Не смей! – Словно ветер пронеслось у меня за спиной.

Я застыла, как замороженная. Позади меня зияло чёрное окно. Обернуться к нему я не рискнула. Миг посидела, но вскоре, решив, что показалось, перевернула титульную страницу.

– Не смей. – Зашипел голос за стеклом.

От ужаса у меня зашевелились волосы на затылке. Первым желанием было забиться под кресло, нашарить в кармане снотворное и провалиться в пучину непроглядного сна.

Хорошо, что я вовремя вспомнила о непробиваемой защите библиотеки.

Итак, что я имею?

Кто-то сидит на подоконнике с наружной стороны окна. Он видит меня, я его – нет. И, могу поклясться, мне не хотелось его видеть.

Было ли у Наташи такое?

Вряд ли.

Она бы доложила Пенелопе Витальевне. В моих мыслях на мгновение вспыхнул образ директрисы, изучающей и сравнивающей в свете настольной лампы наши личные дела.

Не там ищет…

Скорее всего, в Наташином случае половина событий происходила днём. Она читала с интересом, взахлёб и поначалу даже не догадывалась, что открыла запретную дверь в коридор, путь по которому приведёт её к неминуемой гибели.

Что ж, я сознательно ступаю на эту дорогу.

Пора прищучить свою трусость и действовать решительно. Библиотека защищает меня. Пусть хоть сам чёрт сидит у меня за спиной, ему не войти сюда. Я ни за что не открою ему, ни при каких обстоятельствах не позволю ему проникнуть в библиотеку.

Итак, «Что есть красота». С первой же страницы я поняла, что Ерёма будет вести со мной не простой диалог, а откроет мне, своему новому читателю некий мир.

«…Представьте себе, что вы висите в воздухе и ничегошеньки вокруг вас нет. Только тьма. Бесконечная тьма. Кромешная тьма. А вы светлое, бесформенно сияющее пятно в этом незаполненном пространстве…»

Я с усилием создала в воображении требуемую картину. Ночь беспросветная, вездесущий мрак и солнечный зайчик – это я.

– Закрой книгу.– Рыкнуло с подоконника.

С большим трудом мне удалось удержать свой образ солнечного зайчика. Разве солнечные зайчики живут без солнца? Но я не простой солнечный зайчик, я – крупица света. Сияние идёт из меня. Я не отражение, а источник.

– Ты умрёшь…умрёшь…умрёшь.

Жуткое завывание за окном больше не пугало меня.

«…пролетите несколько метров в сторону, перекрасьте чёрное в белое» – Приглашал Ерёма Веснушкин.

Я от души старалась. И от того места, где я была минуту назад до того места, где я есть, пролегла светлая линия.

«…Теперь танцуйте»

Я с воодушевлением закружилась, и пространство вокруг меня начало преображаться, становиться видимым, но не белым, а голубым, как небо. Так мне хотелось. Ну и красота же!

– Сдохнешь, как собака…и костей твоих, обглоданных волками, не соберут.– Донеслось из-за стекла.

А я увлечённо кружилась, меняя тьму на свет. Мне хотелось полностью удалить всё чёрное.

«Остановись!», – потребовал Ерёма.

Я застыла и восхищённо залюбовалась своей работой.

– Твой сын будет топтать твой прах…– Не унималось нечто.

«Если не будет ночи, ты не увидишь великолепия дня. И только день позволит тебе понять красоту ночи».

А ведь правда. Я метнулась к чёрно-белой границе, и из мрака на меня взглянули звёзды».

– Он будет искать тебя, но не найдёт…

«А теперь придумай себя. Каким ты хочешь быть? Твори! Ощути себя в новом теле».

Я задумалась. Какой же я хочу быть? Может, похожей на Машу?

– В твоём черепе пауки сплетут свои гнёзда…

Уже через миг я парила в воздухе в виде сногсшибательной красавицы Марии Русаковой. Приближала к глазам дистрофичные, белые до противоестественности руки и морщилась – что-то не то, дискомфорт полнейший.

«Кого ты создал? Своего друга? Соседа? Может, звезду голубого экрана?».

Я тут же прикинула, на кого из звёзд хотела бы походить. Тут меня перекувырнуло – чужие ноги запутались друг о друга. «Ничего, привыкну», – решила я, руками помогая ногам разойтись в разные стороны.

–Там будет плачь и скрежет зубов… там стенания нечленораздельные…

«Никто и никогда не создаёт самого себя».

– Между твоими рёбрами будут бегать суслики…

«Представь себе ситуацию: ты прежний встречаешь того, в кого себя воплотил. Ты здороваешься с ним, он высокомерно смотрит на тебя и не отвечает».

– Твоё имя забудут на третий день…

Я увидела себя, идущей по коридору.

– Привет, Машка!

– Хм. – Она горделиво прошествовала мимо.

Вот уродка!

«Что вы там бубните? Урод? Козёл? Сволочь?».

– Красное зарево сухой безводной пустыни окутает тебя…

«Давайте усложним ситуацию. Ваш оппонент на ваше приветствие залепил вам пощёчину».

У меня вспыхнула щека. От возмущения я рывком обернулась к окну. Надо же на ком-то злость срывать.

– Ты заткнёшься когда-нибудь?! – Заорала я.

За стеклом сидела Маша. Её по-рыбьи выпуклые глаза, которые по первости показались мне такими участливыми и понимающими, теперь горели адским огнём. Лицо искажала холодная кривая усмешка. Кожа на щеках и руках казалась мёртвой.

Я быстренько приняла исходное положение.

Почему Маша?

Конечно, я прекрасно понимала, что настоящая Маша спала сейчас в директорской избе, может, храпела, может, – палец посасывала, а, возможно, – я хохотнула – и пукала, раздражая тишину спальни и будя соседок. Может быть, то существо приняло Машин облик, потому что я о ней думала? Страшно получилось, словно мертвец из могилы выкарабкался.

– Ты умрёшь…– снова завертелась шарманка.

«Ну, как? Нравится? Красиво? Хотите превратиться ещё в кого-нибудь?»

Я скоренько перевоплотилась в саму себя. Правда, выровняла нос, подчистила веснушки, чуть вытянула ноги. Лишние килограммы оставила за порогом воображаемого. Они же лишние.

– Боль…бесконечная боль и смрад, обжигающий плоть своим дыханием…

«А вот и вы! Но вы ли это?».

Я тряхнула головой – конечно я. Ох, и приятно же быть самой собой.

– Кожа лопается от жара. Глаза истекают из глазниц…

«К вам летят зеркала. Взгляните на себя повнимательней».

Я любовно впилась в свои глаза с чёрным ободком вокруг радужки. Ох, и хороша же. Надо бы похудеть – стать как та, в зеркале. Вот она истинная красота. Не стоит искать её в других. Она всегда с нами.

– Холод и глад…

«Да, красиво. Только что это с вашим носом? Сам по себе он хорош, но как-то не смотрится в общем контексте».

Я прильнула к зеркалу. Подёргала нос. А, и правда, нос какой-то острый получился. Торчит ни туда, ни сюда.

– Кишки твои сожрут дикие кошки…

Приглядевшись внимательнее, я поняла, что нос не единственный изъян. Есть и похуже – щёки выпирали и противно розовели, словно нарисованные нерадивым первоклассником на уроке рисования. Я начинала нервничать.

– Стужа, вечная стужа…

– Да чтоб тебя разорвало! – Я снова обратилась к окну.

И увидела…

Кого б вы думали? Себя новую. Омерзительно скалящуюся. Такую страшную, всклоченную. Только рогов не хватает. А так, хоть сейчас в Преисподнюю.

Вернувшись к книге, я создала себя обычной, привычной, со всеми килограммами и веснушками. Посмотрела в зеркало и обнаружила настоящую красоту.

«Так что же такое красота? Абсолютная она величина, или переменная?».

Я почесала лоб.

Если переменная, значит, получается, что тот же самый предмет сегодня красивый, а завтра, совершенно не изменившийся, уже нет.

Но так же не бывает.

Однако так есть.

Я вспомнила, как увидела в умопомрачительной Маше уродку. А что если красота всё-таки абсолютна. Только так и не иначе. Вот, например, моё колечко. Я его выбрала из сотен других, принесла домой, показала сестре. А она фыркнула и даже обидно пошутила, мол, такие не на пальцы надевают, а в нос суют.

Если мне красиво, а другому нет – получается, уже нельзя говорить об абсолютной красоте. Есть ли в мире что-нибудь, что понравилось бы всем? Природа? Да. Но притащите в лес жителя пустыни и спросите у него, что красивее, лес или пустыня. Не сомневайтесь, он назовёт пустыню. Выходит, красиво то, к чему мы привыкли. Но это уж не красота, а привычка.

– Кровь…кровь…реки крови…

Нет никакой красоты, мы её придумали – сделала я вывод.

«А теперь представьте себе, что вы чувствуете, когда видите красоту».

Я зажмурилась, прижала руки к сердцу.

Тепло?

– Да.

Свет?

– Да.

Но больше всего я ощутила радость, чистую непорочную, как русалочка только что ступившая на землю своими наколдованными ножками. Слёзы выкарабкались из моих глаз.

Красота существует!

«Чувствуете? Вот она истинная красота! Она сила! Она боль! Она счастье! И всё вместе – это радость. Мы сами создаём красоту, мы же её и рушим. Красота – это ощущение, это настроение. Почему дождь раздражает большинство из нас? Во время дождя мы заглядываем в небо, в надежде разглядеть проблески погоды. А вспомните себя в детстве. Какие эмоции вызывал у вас дождь? Мама зазывала вас в дом, но вы не хотели уходить. Вы ловили капли, кружась в серебряных нитях и шлёпая босыми ногами по прохладным лужицам. Вы купались в океане красоты, всеми клетками души упиваясь радостью, рождённою красотой».

Я вздохнула полной грудью. Боже, как легко на сердце!

– Четвертование…пытки жестокие…

«Пришло время вообразить то, что считаете страшным, уродливым. То, что ни при каких обстоятельствах, не может вам понравиться».

Я теперь была настроена благодушно, потому, как не силилась, не могла создать в мыслях образ чего-нибудь нелицеприятного. Абсолютно всё я находила милым: и помойку, и неистребимую лужу на дорожке к моему дому (я в ней не единожды ноги промачивала), и невыносимую тётю Киру из соседнего подъезда. Если поразмыслить, она просто несчастная женщина.

«Ну же?».

Я напряглась до покраснения. Так. Что я считаю уродливым? В данный момент – ничего.

О, – Адольф Гитлер…

Нет. Просто мужик с усами. Гад, конечно. Но и его кто-то любил. Я вспомнила фашизм. Но это не предмет.

«Что? Не получается?».

– Поздно…поздно. Смерть уже занесла над тобой косу… Готовься…

Сейчас получится. Я обернулась к окну. Там сидела жуткая каракатица с тремя хоботками и когтями, как клыки у саблезубого тигра.

Так. Предмет найден.

Не отворачиваясь от окна, я приблизила к лицу книгу.

«Сделайте из уродливого красивое».

Книга легла на подоконник. Я всмотрелась в каракатицу.

Маловероятно.

Прижавшись лицом к стеклу, я впилась взглядом в гадкое существо.

– Ты покойница…покойница…покойница…– Рычало чудовище.

Отчего оно так говорит? Холодно ему и темно. Одиноко очень. На спине чудовища вдруг начала пробиваться шерсть, пушистая, рыженькая. Оно и хорошо. Согреется бедняжка.

Чудище заскулило.

Сердце моё дрогнуло от нового прилива жалости. Оно же боится.

– Кроха, плохо тебе? Не бойся.

Мои ладони распластались по стеклу.

Что-то я в последнее время стала слишком сентиментальной. Слёзы катились по щекам, а сердце трепетало от сожаления, что нет никакой возможности впустить несчастную крошку в библиотеку, она же враг, а врагам нет сюда дороги.

Каракатица пронзительно взвизгнула, её хоботки, очень похожие на слизистый нёбный язычок, что балансирует у нас во рту на входе в глотку, вздёрнулись, потом втянулись внутрь хлипкого тельца. И я увидела растущие с поразительной скоростью лапочки и хвостик. Блеснули две бусинки глазок. Да это же белочка! Я постучала по стеклу. Белочка помахала мне лапкой и перепрыгнула на дерево.

Ошарашенная неожиданной трансформацией каракатицы, я вернулась в кресло.

«Так что есть красота?»

И всё, и ничего.

Я улыбнулась, но скоро рот мой потянуло зевать. Да, уже поздно, пора заснуть здоровым, молодецким сном без валерьянки и снотворного. Решение не сдвигать кресла, а спуститься в вестибюль и поспать на диване пришло как само собой разумеющееся. В эту ночь никто не посмеет меня беспокоить.

Спрятав недочитанную книгу в тайник и убедившись, что кресло со стороны смотрится обычным братом-близнецом остальных кресел, я вприпрыжку побежала к лестнице. По дороге разобрала баррикаду под директорским кабинетом. Сегодня она не понадобится.

В семь утра Пенелопа Витальевна уже барабанила в дверь.

Я открыла глаза, посмотрела на часы. Надо же! Соня.

Хотелось спать, но я с сожалением выкарабкалась из-под одеяла.

– Кто там? – Прохрипело моё горло.

– Директор. – Ответил какой-то испуганный, омертвелый голос. Видать, не чаяла она обнаружить меня живой.

Движимая моей уверенной рукой щеколда поехала в сторону. Из-за двери появилось не выспавшееся беспокойное лицо.

– Как ты? – Кажется, она ещё не верила в очевидное.

Не спеша с ответом, я потянулась.

– Нормально.

Она перевела дух.

– Кто-нибудь беспокоил?

Я задумалась, стоит ли говорить правду?

– Какая-то каракатица за окном. Но я на неё не обратила внимания, и она ускакала.

– Слава Богу! Зря я себя накручивала. Представляла всякие несусветицы...

– Сравнивали нас с Наташей… – Продолжила я не без досады.

– Да сравнивала. – Мрачная тень наплыла на её лицо. – Ты ведь живёшь не так уж и далеко от Одессы?

– Далековато. – Я напряглась.

– А летом 19... года, ты случайно не отдыхала в этом чудном городе…

– …столице юмора и смеха… – снова перебив директора, я побледнела. Этот страшный год, словно ржавым, но от этого ничуть не отупевшим, ножом расчленил мою жизнь. Одна часть меня так и не оправилась. Вторая – до сих пор бодрится и борется за своё существование. – Лето 19…года я провела в Одессе. Разве в личном деле этого нет?

– Есть, но я хотела убедиться.

– Там всё правильно написано. И я буду очень благодарна вам, если вы не станете просить у меня уточнений и объяснений. Ваша сестра этого не делала. – Я упиралась в косяк, ноги мои подгибались под тяжестью внезапно отяжелевшего тела.

Лето 19… года размытыми образами маячило перед моим мысленным взором. Как же силён был, нанесённый мне удар. Даже сейчас, через столько лет, одно лишь хлипкое воспоминание напрочь выбило почву из-под подошв.

Эта боль не проходит оттого, что ранил меня самый родной, самый любимый человек. Он погиб, но его яд продолжает растекаться по моему телу, жечь и разрушать. Скорей бы наверх за валерианкой.

Пенелопа Витальевна удивлённо обозревала меня, личных дел не было при ней. В глазах явственно читалось желание ещё раз заглянуть в бумаги. Там есть о смерти моего мужа, но не указанно, когда именно это случилась. Директриса стояла, потупившись, размышляя.

– Заходите. – Я отступила от входа, глубоко вздохнула. – Поверьте мне, я никогда не знала Наташу. Она же из Владивостока. А Одесса очень большой город, в ней летом приезжих больше, чем постоянных жителей. Может где-нибудь на Дерибасовской я и задела Наташу плечом, но разве это так важно.

– Значит, не было этой ночью никаких ужасов? – Она провела руками по лицу, смешно натягивая осунувшиеся черты.

– Ужасы объявили выходной. – Ко мне возвращалось беззаботное настроение. Ра, которому служат все истинные библиотекари, пробивался из-за облаков, я пила его силу и кошмары прошлого потихоньку отступали в тень.