Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 38 страниц)

Глава IV Сомнения

Ваня запрыгнул на кровать, ту, что слева от двери, пружины скрипнули и прогнулись под тяжестью ребёнка.

– Можно, я буду здесь спать?

– Конечно. – Я села за стол, упираясь локтями в столешницу, взялась за голову, раскалывающуюся от впечатлений, преимущественно неприятных и пугающих.

Ваня ждал.

Какое счастье, что мой ребёнок ничего не понимает в происходящем. Увы, тот единственный, кому я могла доверять, пребывал в счастливом неведении. И я постараюсь, чтобы эти три месяца прошли для него в тишине и спокойствии. Я доверяю ему, но во имя его безмятежного детства, не доверюсь. Усилием воли я заставила себя подняться и улыбнуться.

– Ну что, мой рыцарь, снимай доспехи. Пришло время склонить голову на подушку и восстановить силы, утраченные в бою.

Ваня позволил мне раздеть себя, и, лишь коснувшись подушки, уснул. Я достала из чемодана измятую ночную рубашку, но не надела её, решила вернуться на кухню помочь Гале. Перед выходом проверила – плотно ли закрыла ставенки на окнах.

Галя вытирала крошки со стола, заметив меня, подняла голову и одарила несчастливым взглядом. Я, как ни в чём не бывало, заняла место у умывальника. Вода лилась с весёлым напором, регулятор температуры работал безупречно.

– А где у вас котельная? – Мой голос звучал ровно. Мне не верилось, что в глуши возможна такая роскошь, как горячая вода. Однако же была. Я ею успешно пользовалась.

– Недалеко. Сразу за рекой Непороченкой. Ты Непороченку увидишь в окно библиотеки. Там подальше за деревьями и электростанция. Все коммуникации проходят под землёй. – Галя принимала от мня посуду, вытирала и раскладывала по шкафчикам.

– И много там народу трудится?

– Один дядька Селиван всем заправляет. Он и электрик, и водопроводчик, и кочегар, и диспетчер всего этого хозяйства.

– А спит когда?

Галя выпрямилась и улыбнулась.

– Думаешь, если мы в избах живём без телефона, у нас не может быть современной электростанции? Там всё автоматизировано, такого оборудования даже в Питере и в Москве не сыскать. В Финляндии закупали опытные образцы. У Селивана там родственник работает, тоже русский, из эмигрантов. Головастый мужик.

В дверь постучали.

Я ахнула, вспоминая медведей, разгуливающих по ночам.

Галя вытерла руки, повесила фартук на крючок и пошла открывать.

– Как наши постояльцы? – Послышался из коридора радостный голос Пенелопы Витальевны. – Я тут им настольную лампу принесла. Можно на стол ставить, а если надо и на гвоздик вешать. У Любы наверняка есть наш библиотекарский грешок, читать перед сном, пока голова сама не упадёт на подушку.

– Ванечка уже спит. – Предупредила Галя полушёпотом. – А Люба меня вопросами засыпает. – Кажется, мне послышалась обида в её голосе.

– И что же ты?

Я не решалась появиться перед директрисой, но, не видя её, всеми клетками своего тела ощутила, как она посерьёзнела, будто бы боится, как бы Галя не взболтнула лишнего.

– Стараюсь, как можно кратче и определённей вводить её в наш распорядок. Но не всё я в силах объяснить, а она понять.

– Ничего, постепенно разберётся.

– Вот и я так думаю.

Пенелопа Витальевна вошла в кухню. Тепло посмотрела на меня, застывшую у шкафчика с тряпкой в руках.

– Ну что, уже освоилась?

– Почти. – Соврала я.

Сами понимаете, не буду же я делиться своими потаёнными, возможно, глупыми, мыслями, которые, к слову сказать, не все в пользу моих новых коллег. Особенно будоражила разум история с таинственно погибшей девушкой. Темнят они. Зря на медведя напраслину возводят. Да если бы шастали косолапые ночью по деревне, рискнула бы Пенелопа Витальевна идти через лес в столь поздний час? Но я только что дала себе слово больше не лезть с расспросами. Всё равно наврут с три короба и не подавятся, а только меня ещё больше запутают.

– На вот тебе лампу. Повесишь у кровати, сможешь читать и Ванечке не мешать.

– Спасибо. – Я бережно приняла фарфоровый светильник с матерчатым абажуром и понесла в комнату. Пенелопа Витальевна проследовала за мной. Гвоздь для лампы нашёлся сразу. Видать, она там уже висела когда-то. Пока я втыкала вилку в розетку и выключала верхний свет (уставшего до изнеможения Ванечку он нисколько не тревожил), Пенелопа Витальевна уселась за стол, оглядела полуосвещённую комнату, задержала удивлённый взгляд на закрытых ставнях. Но ничего не стала спрашивать.

– Поставь пока лампу на стол.

Убедившись, что шнура хватает, я так и сделала. Затем села напротив директрисы. Она пошарила в кармане платья, извлекла клеёнчатый пакетик.

– Извини, что так поздно пришла. Мазь изготавливала, она должна быть самой что ни на есть свежей. Ещё минут двадцать и от лекарственных свойств останутся только воспоминания.

Я ничего не понимала, но вежливо помалкивала.

– Протяни мне руки.

Я вытянула руки, из-под рукавов выползли багровые пятна, почти полностью скрывающие запястья.

– Больно? – С искренним сочувствием спросила Пенелопа Витальевна.

– Я только что вспомнила, что они у меня вообще есть. – И как это так? Я смотрела на отёкшую свою кожу и диву давалась. От волнений и переживаний душевных, от сомнений и страхов, наполнявших моё сознание, боль физическая отступила. Мыслимо ли такое?

Пенелопа Витальевна с внимательным беспокойством изучала меня, её пальцы, смоченные в лекарстве, зависли в воздухе.

– Ты меня удивляешь. – Наконец выдавила она, осторожно касаясь моих ран. – Не стесняйся того, что естественно. Такие синяки не могут не болеть. А Валеру прости. Он всех нас сюда когда-то привёз. Все мы ему поначалу не доверяли, однако ж, только тебя осенило расшибить ему голову.

Вот это новость! Оказывается, Валера старожил в Непорочном, а остальные мои знакомые библиотекари, как и говорила Галя, приезжие. Я верила, что так оно и есть.

Помните, в начале повествования я упоминала о своей проницательности и умении чувствовать чужие мысли?

Так вот, в Непорочном всё перевернулось с ног на голову. Я решительно ничего не понимала. Мой, всегда спокойный нематериальный детектор лжи, зашкаливало. Будто немеханический механизм вышел из строя.

– А дядя Селиван тоже приезжий? – Вспомнила я чудо-электрика, водопроводчика и прочих дел мастера.

– А ты откуда знаешь про Селивана? – Мне послышалась досада в голосе директрисы.

– Я спросила у Гали про электрика. – Я заподозрила, что Гале не разрешили рассказывать мне о Селиване, потому пустилась врать. Мне не хотелось подводить соседку в первый же день – Я же не знала, что вы принесёте мне настольную лампу. Вот и интересовалась, у кого можно раздобыть сей предмет. Ванечка спит при свете, только если очень устал, а я привыкла перед сном почитать немного.

Пенелопа Витальевна услышав о моём пристрастии к чтению перед сном, расплылась в довольной улыбке. Директрисе явно польстил тот факт, что она смогла в первый же день разгадать мои предпочтения и снабдить меня именно тем, в чём я больше всего нуждалась. Однако, скоро я поняла, что Пенелопе Витальевне этого мало, она хотела всецело участвовать в моей жизни. Её глаза так и светились любопытным вниманием, а руки продолжали втирать целительное средство в мои раненые запястья. Мазь уже не впитывалась и начала расплёскиваться во все стороны.

– Скажи правду, ведь больно? – Не унималась директриса. – Наверное, приходится всю волю собирать в кулак, чтобы другие не заметили твоих мук?

Она так явственно ожидала утвердительного кивка, что я не удержалась и пошла на большее – пустила слезу и всхлипнула.

Пенелопа Витальевна засветилась от сострадательного счастья, метнулась к тумбочке, достала бинт, забинтовала мои руки. Затем она прижала мою голову к своей обширной груди, обняла меня и чмокнула в щёку.

– Вот увидишь, всё будет хорошо. Ты попала в самое лучшее место на планете. Вот ведь редкое счастье тебе выпало.

Я опустила глаза, надеясь, что Пенелопа Витальевна не успела заметить моей непроизвольной скептической ухмылки. Нет, не просекла, продолжает вдохновенно вещать.

– Ведь мы же ближайшая земная цитадель к дороге, что ведёт к Чистым Полям Вселенной. Слыхала про такую?

– Нет? – Я состроила удивлённую гримасу. Что за нелепица? Странная мадам эта директриса.

– Когда-то человечество не нуждалось в книгах…

– Как это? – Я не на шутку разнервничалась. Как это жить без книг? Невозможно.

– Ведь во Вселенной имеются ответы на все абсолютно вопросы. Сокрыты знания и о прошлом, и о будущем. Миллионы вариантов. Но люди разучились их получать. – Пенелопа Витальевна закатила глаза и стала похожа на пациентку психиатрической больницы. – Мы, именно мы, путь к Чистым Полям…

Неужели, она верит во всё это? Что ж. Её право.

Скоро она ушла. Я немного посидела, уравновешивая дыхание. Моя новая директриса до боли напоминала мне свою сестру. Что вселяло некоторую надежду на доброжелательные отношения между нами. По крайне мере, я знала, что эта добрая, но своенравная женщина, способная в течение одной минуты и обласкать, и обжечь каким-нибудь колким замечанием, никогда не бросит товарища в беде. Иногда она способна довести до исступления своими абсурдными требованиями к работе, но она ни за что не предаст вас и вытянет из любой неприятности. Но, может, я и ошибаюсь. Сестра сестре рознь. Лучше присмотреться повнимательней к Пенелопе Витальевне и не спешить пока с выводами.

Не задумываясь над своими действиями, я раскрыла клетчатый чемодан, развернула икону, всмотрелась в лицо Марии, улыбнулась Исусику.

Может, наконец, пришло время побеспокоить Бога?

Нет.

Я справлюсь.

Икона заняла предназначенное для неё место.

Я ложилась в постель, растирая слёзы по щекам. Они появились неожиданно, и я не в силах была остановить их поток.

Надеюсь, вы не смеётесь надо мною?

Если да, то хоть на миг поставьте себя на моё место, хоть на одну минуточку. Что может чувствовать человек, которого вместе с ненаглядным чадом выдернули из тёплых солнечных краёв из-под родительского крыла, да и воткнули посредине тайги, хоть и в комфортабельную, но всё же избу (я такие раньше только на фотографиях и по телевизору видела), где медведи, а может, что и похуже, на людей кидаются, где вроде и светло, да только небо вечно тучами задёрнуто, словно тюлевой занавеской, мятой и полвека не стираной. Солнце сюда заглядывает, как заключённый по решению суда, не чаще, чем указанно в протоколе. Поняли, каково мне было?

Мои горькие всхлипывания долетели до Ванечкиного слуха, и он проснулся. Не могу передать, какое испытала облегчение, ощутив его тёплое тельце, устраивающееся под моим одеялом.

Нет для женщины большего счастья, чем материнство. Сынишка мой рядом, живой и здоровый. Лишь коснувшись подушки, Ваня снова уснул. Я слушала его ровное дыхание и успокаивалась, силы и уверенность в дальнейшей нашей счастливой жизни возвращались ко мне. Мы вместе, мы молоды и дерзки, а значит, прорвёмся. Где наша не пропадала…

***

– Люба, – зашептали мне в самое ухо, – вставай. Уже утро.

– Где утро? Ночь ещё. – Я клипала глазами в кромешной тьме, соображая о месте своего нынешнего пребывания. День вчерашний возрождался в памяти по крупицам, воспоминания меня не обрадовали.

Я уныло смотрела на радостную Галю, открывающую ставни. Милая девушка, как я могла питать к ней недоверие? Вопреки ожиданиям, в комнату ворвались самые настоящие, блистающие жёлтым золотом, солнечные лучи. Это благотворно подействовало на моё настроение.

Впустив в комнату свет, Галя тоже сделала открытие. Моя соседка удивлённо уставилась на Ваню, прижимающегося к моей груди, на мои, всё ещё красные от слёз, глаза.

Она поняла.

– Вы привыкнете. Увидишь, какой прекрасный у нас коллектив, и не захочешь домой возвращаться.

– Я … м…вчера очень устала. – А что мне было ещё сказать в своё оправдание? Плачу по ночам, дитя неправильно воспитываю. – А который час?

– Шесть.

– Так нам же в девять на работу? – Громко и возмущённо зашептала я.

Мне показалась, что Галя из вредности характера так рано припёрлась меня будить. На сборы, дорогу, приготовление и поедание завтрака хватило бы двух, а то и полтора часов. Уж никак не трёх.

– Ты письмо собиралась родителям писать.

Я задумалась. Не помню, чтобы говорила об этом. Мы закончили разговор на том, что звонить нельзя, но зато есть возможность написать.

– На работе напишу. – Я с вожделением уставилась на подушку. Родители знают, что со мною всё в порядке. Валера ещё когда в Питер поедет. Вчера же только приехал. Не каждый же день туда будет мотаться. Так что, спешить некуда.

– На работе не сможешь.

Я поняла, что Галя не отвяжется, только сына мне разбудит. Что делать? Я осторожно сняла с себя Ваничкину руку и выползла из-под одеяла. Скользнула взглядом по не разобранным чемоданам.

Вместо того чтобы кропить подушку слезами, лучше бы шмотки в шкаф переложила. А теперь придётся целый день шастать в том, что носила всю дорогу. Наспех умывшись, я облачилась в не первой свежести юбку и свитер.

– Я буду завтраком заниматься, а ты иди в мою комнату. Я там на столе приготовила ручку и бумагу.

Мне любопытно было ознакомиться с Галиными апартаментами. Вчера как-то не удосужилась.

Оказалось, ничего себе помещеньице, не меньше нашего, тоже два окна. Набор мебели примерно тот же, только расположение иное. Меня больше всего озадачила аккуратно застеленная со взбитой, стоящей уголком, подушкой, кровать, устроенная под самым окном, за которым, помните, медведи гуляют.

Интересно, ставни на ночь закрываются?

Надо бы проверить.

Я скептически оглядела дверь. Если медведь ввалится в окно – пиши пропало – проломить эту тонкую дощечку ему не составит труда. Ставни вызывали у меня куда большее доверие.

Взгляд мой скользнул за окно, с этой стороны пейзаж, состоящий исключительно из стволов-близнецов, казался пасмурным.

С досадой вздохнула. Классный лес: кроны вверху, внизу одни палки, и всё это, если не полениться задрать голову, хвоя. Пятнистые берёзки остались южнее. Свежесть атмосферы омрачала скудость красок и природного разнообразия, к которому я привыкла.

Ну да Бог с ним! Не навсегда же здесь.

На паркетном полу красовался шерстяной коврик с карпатским орнаментом. Между окнами постукивали часы, похожие на штурвал. Сбоку над кроватью торчала лампа точь-в-точь как моя. Столик Галя поставила в углу у изголовья. Над ним была прибита рама с пожелтевшими фотографиями. Я вгляделась в снимки повнимательней. Понятно, антология детского дома: воспитанники, воспитатели, всё чинно и пристойно. Дети счастливо улыбаются, их наставники глядят в объектив сердобольными подуставшими глазами. Да, работёнка у них ещё та. А вот качели. Галя, уже почти взрослая, катает девчушку лет десяти. Та заливается хохотом. Моя соседка тоже старательно растягивает губы. Снова улыбки, улыбки, улыбки. Вот Галя на берегу реки ещё маленькая, но вполне узнаваемая. Ей тут, как моему Ванечке. Я узнала её по осанке: ровная, как доска, только что сошедшая с конвейера, да по волосам – больше ни у кого на фотографиях таких нет. А вот какой-то праздник. И ещё…и ещё. Все рады, да только от радости этой разит такой казёнщиной и канцелярщиной, что противно становится уже на первой минуте созерцания.

Искренне сочувствуя Гале, я отвернулась от фото-галереи. В другом углу через кровать стояла тумбочка, над нею под потолком красовалась икона в полотенце. Мадонна в украинской вышитой рубашке прижимала к груди младенца вопиюще славянской наружности. Я улыбнулась, дивясь фантазии иконописца-патриота, и вспомнила свою византийскую Мадонну.

Сколько же времени она в чемодане томилась?

Кроме перечисленного, в комнате имелись шкаф, зеркало и кресло. Почти как у нас с Ваней: скромно, но уютно. В отличие от фотографической показухи, без казёнщины.

Как и обещала Галя, я нашла на столе шариковую ручку и стопку бумаги формата развёрнутой тетради. Сейчас принято говорить А-4, а тогда я не знала, как оно называется.

Присев к столу, я подтянула к себе этот самый А-4, подняла ручку, а что писать – не знаю.

Я люблю в письмах вдаваться в подробности, перечислять не только основные события, но и самые мелкие детали и всё это, базируясь на пережитых чувствах.

Если вы помните, чувства мои были не так чтобы очень радужные.

По всем попутчикам, кроме Мали, плакали либо дурдом, либо тюрьма. Мои новые коллеги, с виду приятные, но я пока что могла судить только о Гале и о Пенелопе Витальевне. Однако, эти мои суждения кишели подозрениями, монологи, уже произнесённые библиотекарями, имели привкус неприкрытой лжи. Большинство пережитых моментов после того, как я оставила дом, вспоминать не хотелось. А страшная весть об убитой девушке, вообще отбивала охоту что-либо писать. Я долго сидела с ручкой в руках, думала и если бы взялась строчить от сердца, хватило бы одной фразы: «Мама, забери нас отсюда!».

Вошла Галя, с пониманием обозрела чистый лист, потом меня.

– Пиши о том, что понравилось. Ведь и такое было?

Я аж губу прикусила от удивления.

Неужели она, выросшая в детдоме, испытывала здесь подобные моим чувства?

По поведению не скажешь. Притерпелась? Освоилась? Научилась врать? Если директриса в этом преуспела, почему бы подчинённым не взять пример с начальника? Не хочу становиться такою, как они.

Галя взяла что-то из шкафа. Вышла на цыпочках, словно боясь спугнуть моё не существующее вдохновение. Плотно прикрыла дверь.

И тут меня понесло. Побежали строчки. Я посвящала родителей в интересные события, имевшие место в поездах, в то же время, избегая неприятных моментов. Дав себе слово не лгать, я выбирала только то, что меня либо радовало, что случалось редко, либо оставляло равнодушной. Расписала прекрасных наших соседок с Украины, как они полюбили Ванятку.

А что?

Было.

И женщины, если откинуть заскоки и отклонения, очень даже ничего, сердобольные, участливые.

Упоминая о Красной стреле, я с восхищением описывала комфортабельную обстановку вагона и проводников, обходительностью и одеждой похожих на дворецких. О попутчиках упомянула вскользь – два иностранца.

Рассказала, как мы ехали через лес. Само собой, ни слова о затраченном на это путешествие времени.

Чтобы письмо не получилось противоестественно радужным, пожаловалась на погоду. Я прекрасно знала, что мои родители теперь не пропустят ни одного прогноза погоды касательно Ленинградской области.

Дальше мне пришлось нарушить своё обещание и пуститься во враньё. Если мама с папой узнают, что в захолустье, в котором мы с Ваней пробудем аж три месяца, отсутствует телефонная связь, их ужасу не будет предела. Потому я посетовала на то, что в посёлке как раз к нашему приезду почта сгорела от короткого замыкания, а с нею и телефонная станция. Разумеется, люди не пострадали. Всё случилось ночью. Теперь ждут специалистов из Финляндии с новым оборудованием. Но у тех запарка, потому, неизвестно, когда связь восстановится.

Тут я снова застряла. Надо хоть что-нибудь написать о коллективе.

А чего я так боюсь?

Люди, как люди. Странные немного, одичали в глуши.

В нескольких предложениях я охарактеризовала Пенелопу Витальевну. В основном потрясалась её поразительным сходством с Патрицией Витальевной. Наверняка родители очень удивятся, узнав, что мои директрисы не просто сёстры, а почти идентичные друг другу близнецы. Удивительно, что похожесть не стёрлась с годами и наблюдается не только во внешности, но и в повадках, и в интонациях речи. Об остальных я упомянула, что они молоды и, не в пример мне, хороши собой. Словно не библиотека тут, а модельное агентство. В этом месте я представила, как возмутится мама. Она считала меня раскрасавицей и всегда обижалась, когда я, по её словам, принижала свои достоинства. Ну что есть, то есть. Пришлось остановиться на Галиной персоне. Я выложила факты: детдомовка с Украины, педантичная хозяйка, к Ване отнеслась, как к родному.

Письмо получилось на лист с двух сторон. Я его сложила, пошла за Галей.

– А где конверт можно купить?

Стоя в дверном проёме кухни, я с вожделением вдыхала аромат вчерашней гречки, разогретой на молоке.

Ох и люблю же я это блюдо!

– У Пенелопы Витальевны попросим. – Галя неловко оправила фартук, будто робела под моим взором. – Ванечку буди. Завтрак готов.

Ваня встал охотно. Я с радостью заметила, что щёчки его порозовели. Обычно он у меня бледненький. Смуглые тоже бывают бледными.

Я на всякий случай прижала ладонь к его лбу.

Может, температура?

Нет, всё в порядке.

Ваня привычным жестом оттолкнул мою заботливую руку, соскочил с кровати, подбежал к стулу, где вчера развесил свою одежду.

– А что мне одеть?

Я покосилась на не разобранные чемоданы, потом на часы – восемь ноль, ноль.

Уже восемь?!

– Оденься во вчерашнее, – мой тон не предполагал никаких возражений. – Только сначала сходи в ванную и умойся.

– Мне что перед тётей Галей в трусах расхаживать?

Мне почудилось, или голос моего сына приобрёл за ночь оттенки взрослости?

Даже не нашлась, что возразить.

Я тут же открыла первый попавшийся под руку чемодан и нашла его пижаму (можно было и вечером это сделать). Вручила Ване рубашку, густо усеянную синими полумесяцами. Он взял её, посмотрел на меня строго.

– А штаны?

– Рубашки хватит. – Я небрежно махнула рукой. – Попу же прикрывает.

Он деловито застегнул пижаму и вышел.

Что это с ним?

Какой-то он не такой. Будто годков пять добавил.

Галя осторожно заглянула в комнату, убедившись, что можно войти, переступила порог, озадаченно остановилась над чемоданами.

– Если хочешь, я вечером помогу тебе их разобрать.

– Да нет, я справлюсь. – Улыбнулась я не без натяжки.

Вот ещё!

Не хватало, чтобы она трусы мои складывала.

– Пойдём завтракать. Ваня к нам присоединится.

– Сейчас, только постели заправлю.

– Я свою и сам могу заправить. – Ваня влетел в спальню. Увидев Галю, несколько стушевался, прижал коленки друг к дружке. Да, пижамка оказалась не столь длинна, как я обещала. – Где моя зубная щётка?

Я виновато посмотрела на чемоданы.

– Понятно. – Он сел на свою кровать, принял выжидательную позу.

– Ты чего не одеваешься? – я совершенно не узнавала своего ребёнка.

– Мне что при вас тут оголяться?

Да что это с ним?! Будто подменили.

– Пойдём. – Галя повлекла меня на кухню.

Я выходила из спальни, дико озираясь на сына. Кажется, нашей игре в рыцаря и даму сердца пришёл конец.

А жаль.

Ела я машинально, всё думала о Ване.

– Дома у него были бабушка и дедушка, – заговорила Галя, заставив меня поперхнуться от неожиданности. – Все баловали его, опекали. Вот он и вёл себя как ребёнок. Здесь всё иначе. Ты – женщина, он – мужчина, глава вашего маленького семейства. Прими его таким.

Я досадливо поглядела на Галю. Да что она, детдомовка, знает о семье и семейных отношениях?

Сейчас мне стыдно вспоминать тогдашние свои умозаключения. Но было.

Легко ей говорить. У неё же никаких привязанностей в жизни. Она привыкла отвечать только за себя и ни за кого больше.

А что мне делать?

Мне необходимо за кем-то ухаживать, холить, лелеять, направлять. Я без этого не могу чувствовать себя полноценной личностью. Мне вспомнилось, как Ванечка ночью забрался в мою постель. Маленькое беззащитное тельце прижалось ко мне, и я ощутила нескончаемый поток счастья, вливающийся в моё существо. Хорошо быть нужной, необходимой, незаменимой.

Ну почему он решил повзрослеть именно сейчас?

Зашёл Ванечка. Пожелал приятного аппетита. Сел между нами. Принялся за еду. Не зная, о чём говорить, я поинтересовалась:

– А кто с Наташей жил в доме? – Эта мысль ещё вчера пришла мне в голову, когда я смотрела, как Валера заколачивает окна.

– Никто. Тут принято по одному в избу селиться. – Насторожилась Галя. Мне было ясно, что она не лжёт.

– А как же мы? – По выражению её удивлённого лица, я поняла, что она не ожидала такого глупого вопроса.

– У тебя же ребёнок. Тебе нужна помощь.

Ваня уронил вилку и обиженно уставился на Галю.

– Ага, – я тоже не обрадовалась её ответу, – значит, вы решили, что я не совладаю с восьмилетним малышом?

Ваня при моих словах оскорблёно засопел, но, слава Богу, промолчал.

– Ты не понимаешь… – Галина решимость куда-то испарилась. – Это должна была сказать Пенелопа Витальевна… ну да ладно. Наша библиотека работает круглосуточно. Когда тебе выпадет,... я с Ваней побуду.

Неосознанно следуя примеру сына, я выпустила вилку из рук. Она грохнулась в кашу, гречнево-молочные брызги разлетелись по столу.

Нет, я слыхала о круглосуточных библиотеках. Но это в больших городах. А тут деревня, если не хутор. Да что за читатели у них?

Уже на выходе из дома, Галя заметила:

– Ах да, чуть не забыла. Пенелопа Витальевна просила напомнить тебе, чтобы ты бинты сняла. – Её заинтересованный взгляд прошёлся по моим рукавам. – А что у тебя за беда?

Я опрометью метнулась в комнату. Жаловалась, что все врут, а сама в лихорадке соображала, чего бы такого насочинять про замотанные запястья.

Вены перерезаны?

Ещё хуже правды.

Когда белая змейка бинтов с левой руки приземлилась на стол, я оторопела в полном смысле этого слова, аж глазам больно стало, так выпучила их. Но как бы не таращилась, всё равно не увидела бы ни синяков, ни кровоподтёков. Моё запястье нежно розовело, а уши отчего-то краснели. Наверное, от выпускаемого пара.

Ай да Пенелопа Витальевна! Кудесница! Целительница!

Никогда не слышала, чтобы раны так быстро заживали. На второй руке та же картина.

Вот это да!

– Я когда из поезда выходила, на перрон упала, хотела ладонями смягчить удар. Не вышло, врезалась запястьями в бетон. – Сообщила я по дороге.

Ваня удивлённо поднял брови.

На его счёт я не переживала, он у меня парень умненький, может и не рад слышать из моих уст грубо-сочинённую небылицу, однако, не выдаст ни под каким предлогом.

Галино лицо сделалось невыразительным. Не хотела меня обидеть, а удовлетворённая ответом маска не получилась. Что ж, если сравнить, сколько они мне набрехали за каких-то пару часов, мы ещё не в расчёте. Мои запястья – моё личное дело.