Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)

***

Строчки оборвались.

Я крутила дневник в руках.

Неужели, это всё? Но должно же быть продолжение.

Хотя…

Я задумалась. Не трудно догадаться о том, что было дальше. Наташа прочла книгу и превратилась в кудесницу, похожую на меня, но не такую импульсивную. Мы во многом похожи, но перенесённые страдания сделали её поступки рассудительными. Я от всей души полюбила Наташу и её сестру Надю. А ведь было время, я ненавидела Надежду, от всей души, желала ей провалиться под землю, в преисподнюю.

Интересно, где Наташа хранила книгу до библиотеки?

Может в банке?

Представляю себе, сколько раз пытались ограбить этот несчастный банк.

А, может, существуют в мире банки подобные нашей библиотеке, защищённые древними магическими приёмами?

Наверное, на этот счёт мне придётся довольствоваться догадками. Как бы там ни было, Наташе удалось не только сберечь книгу, но и каким-то образом доставить её в Непорочное.

Зачем?

Это ж ясно как Божий день, чтобы вручить её Великому Издателю. Теперь эта миссия возложена на меня.

Но где искать Великого Издателя?

За окном продолжали копошиться. Но меня это мало тревожило. Сюда оно не войдёт, а я к нему не выйду.

Отложив тетрадь в сторону, я растянулась на кровати. Надо дождаться утра. С рассветом путь в родную избушку будет свободен.

Глава XXIII Мэ тут камав

Я сидела на скамье перед зданием института и, нещадно догрызая колпачок ручки, зубрила недоученные билеты по истории КПСС. Любая история обрушивает на студентов целый водопад дат, которые, почему-то, необходимо запомнить. Но история КПСС это не водопад, а самая что ни на есть лавина, настоящий ледник, который давит, крушит, расщепляет на молекулы.

Именно такой, расщеплённой на молекулы я себя чувствовала.

Ну, что изменится, если я не буду знать пункты Аграрной программы, принятой на четвёртом съезде в 1906 году?

Да на том злополучном съезде родилась идея конфискации крупных земельных владений, впоследствии принявшая столь извращённую форму, что многим крестьянам не поздоровилось.

Помню, бабушка по материнской линии рассказывала мне, как её родители срочно отделились от общего хозяйства своих родителей. То же самое сделали их братья и сёстры. В результате, одно большое подворье превратилось в целых семь поменьше. И даже это едва спасло моих родных от раскулачивания и отправки в Сибирь. А вот дедушке по другой линии, отцовской, повезло меньше. Уж он-то хлебнул лиха, поскитался по тюрьмам да по лагерям, где подхватил туберкулёз и вскоре после освобождения умер. И только через три года был реабилитирован посмертно.

Даты не лезли в голову. Работы Ленина путались в голове. А всё в купе вызывало бурю возмущения.

Неужели я не смогу работать в библиотеке без всего этого исторического хлама?

Вспомнилось лицо профессора Подболотского. Классный мужик. Только ради него и стараюсь. Будь кто-нибудь другой на его месте, настрочила бы шпор и не мучилась. А этот обидится, от меня он не ждёт ничего такого.

Так, углублённая в свои мысли, я поглядывала на часы, стрелки которых, соревнуясь, гнали к жуткому часу аудиторной экзекуции.

Скоро.

В очередной раз дёрнувшись, я снова углубилась в учебник. В моменты истового учения, когда напряжён мозг, остальные органы моего тела остаются без присмотра и потому начинают вытворять чёрте что.

Я не заметила, как зашаркала ногами: под скамью – на дорожку, под скамью – на дорожку. Выше – дальше. Неожиданно моя нога наткнулась на что-то твёрдое под скамьёй. Не выпуская учебник из рук, я согнулась пополам, дабы уразуметь, что за предмет покоится подо мною. Помнится, устраиваясь, я не заметила ничего лишнего в просветах дощатых реек.

Не успела я определить, что за тёмная масса копошиться подо мною, а моя сокурсница со скамьи напротив уже орала.

– Любка, да это же бомж! Надо милицию вызвать! А я-то думаю, откуда эта вонь невообразимая.

Я ловко вскочила и отпрыгнула в сторону, но совершила оплошность – не удержала учебник. Проскользнув между пальцами, он нырнул под скамью и запутался в одеждах смрадного человека.

Бомж зашевелился, я, брезгливо морщась, готовая в любой момент дать отпор, пошла к нему. Без учебника мне кранты, провалюсь, в двадцатый съезд ещё не заглядывала.

Вонючка пополз мне навстречу, выбрался на дорожку и сел, протягивая книгу.

– Фу, да он ещё и цыган! – Завопила сокурсница.

В воздухе кружился удушающий аромат давно не мытого тела, облепленные грязью пальцы тянулись в мою сторону.

Может, обойдусь без учебника? Разве можно теперь по нему учиться?

Крайне подозрительный субъект точно заражён десятком инфекций. Милицию звать я не собиралась, но мне срочно захотелось, чтобы цыган немедленно куда-нибудь исчез и забрал с собой книгу. Наверное, острота моего желания, была обусловлена странным предчувствием.

– Возьмите свою Историю КПСС. – Проговорил цыган молодым, бархатистым голосом.

Слушай я его с закрытыми глазами, непременно бы прониклась уважением к говорившему. Чистая русская речь в его устах звучала с неким изыском, так говорят только очень образованные люди. Но передо мною сидел отброс со дна общества. И, либо я ослышалась, либо этот фрукт обладает непревзойдённым слухом и умеет копировать голоса и интонации тех, кого ранее слышал. Странно было, что он смог прочитать заголовок на обложке.

– Она мне больше не нужна. Сейчас сдам экзамен и забуду этот предмет навсегда. –

Наверное, в каждой чёрточке моего перекосившегося лица сквозило неприкрытое отвращение. Цыган скособочился, засунул книгу в здоровенный карман чёрного драного пальто и, неуклюже поднявшись, похромал прочь.

– Надо же, у всех лето, а у этого середина зимы. Видала, как вырядился? А зарос! Ну, вылитая обезьяна! – Пищала сокурсница, совершенно не переживая, что предмет её злословия ещё не покинул зону слышимости.

Я смотрела вслед удаляющемуся цыгану, и сердце моё невольно сжималось. Как хотелось мне, чтобы он исчез, растворился в воздухе, перестал существовать. Ну, к чему мне видеть это социально чуждое нашему процветающему обществу явление?

А цыган замедлил шаги. Я уж испугалась, что он передумает и вернёт мне учебник. Но он вдруг накренился, сделал пьяный пируэт и рухнул на асфальт.

– Я ж говорила, милицию надо вызывать! – Орала мне вслед сокурсница. А я, мысленно ругая себя, неслась на помощь цыгану, навстречу судьбе. А всё внутри меня кричало: «Стой! Не надо!».

Поздно. Презрев голос разума, я, зажимая нос и сохраняя дистанцию, склонилась над цыганом. С выбранной точки обзора, я могла видеть только затылок, остальное скрутилось внутри потрёпанного пальто. Из-под высокого ворота торчала всклоченная голова, наверное, вшивая. Жив ли?

Голова шевельнулась, отрывая лицо от усыпанной мелкими камушками дорожки. Сейчас он встанет, и я спокойно, довольная собой, пойду на экзамен. До конца дня я буду упиваться сознанием своего сочувственного участия несчастным людям. Ведь я полна была решимости оказать помощь оступившемуся нищему. Может, денег ему дать? Я вспомнила, что в кармане всего пять рублей. Заколебалась. Всё-таки достала шершавую бумажку.

Готова отдать последнее. Ну, не умница?

Однако цыган не встал. От денег отмахнулся. Ему удалось присесть. И то, не на долго. Я обошла его, чтобы заглянуть в лицо.

– Может, скорую вызвать? – Спросила, задыхаясь.

– Скорая его не возьмёт. – Моя сокурсница таращилась на меня с расстояния пяти метров, активно жестикулируя, показывая то на дверь в здание, то на часы. – Он им там такую антисанитарию устроит, что санэпидемстанция закроет больницу на целый год, а всех, кто был с этим… в контакте, посадят на карантин. Так что, не подходи к нему.

Я пропускала мимо ушей замечания сокурсницы и, скорее ей на зло, чем из уважения к вопрошаемому, ждала ответа на свой вопрос.

Он молчал, уставившись в асфальт, я не уходила. Неожиданно он поднял ко мне лицо. Две чёрные бездны, полные непостижимой муки, впились в меня. Я отшатнулась, мне стало больно. Я едва не рухнула рядом с ним.

Что же это такое?

– Ты иди, Клава. – Махнула я сокурснице, борясь с задыхающимися лёгкими. – Я, пожалуй, милицию вызову. Нельзя же такое безобразие оставлять в людном месте.

– Вот именно. – Клава попятилась к зданию института.

Я уверенным шагом зашагала к телефонной будке.

Когда дверь за сокурсницей закрылась, я сделала разворот на сто восемьдесят градусов и подбежала к цыгану. Ещё раз оглядела жалкое существо, валяющееся у моих ног, не мытое больше года и заражённое всеми болезнями планеты. Сделала глубокий вдох и вцепилась в его плечо, потянула на себя.

Возле меня вдруг нарисовался бравый милиционер с рацией.

– Девушка, что ж вы так… Не прикасайтесь к нему, я сейчас машину вызову.

Ну, вот, надо отдать цыгана ментам, они с ним разберутся. Пристроят куда-нибудь. Для того и существует милиция, чтобы подбирать вот таких оборванцев, пугающих честных, законопослушных граждан.

– Не надо. – Моя рука вдруг легла на рацию.

Милиционер удивлённо и сердито посмотрел на меня. Я, не менее удивлённо вылупилась на него.

Что я делаю?

– Это мой родственник. Он шизофреник. У него рецидив. Я целую неделю по дворам его разыскивала. Слава Богу, нашла…

– Так я скорую помощь…

– Ой, не надо. Лекарства есть, я один раз забыла дать и вот… Пожалуйста…

Милиционер подозрительно всмотрелся в бомжа.

– Девушка, какой он вам родственник. Он же цыган.

– Нет! – Взвизгнула я. – Грек! Я могу штраф заплатить. У меня пять рублей есть. – Одной рукой придерживая цыгана, я полезла в карман за деньгами.

– Не надо штраф. – Милиционер сделал шаг от нас, поморщился. Похоже, дотронувшись до грязного отброса, я сама стала грязным отбросом. Но решение уже зрело в моей голове. И оттого стало значительно легче.

– Забирайте своего родственника. Да побыстрее. Если через десять минут, он ещё будет вонять на моей территории, я отправлю его в каталажку. – Милиционер пошёл своей дорогой.

Я поволокла спотыкающуюся ношу к трамваю.

Ждали мы транспорта в стороне от всех. Я старалась не дышать. Он молча прислонился ко мне и лишь изредка постанывал. Я чувствовала, что на душе у него установился покой, которого он не знал долгие месяцы, а может, и годы.

Странно, я не только ощущала, как меняется состояние моего подопечного, я сама плавно перетекала в это состояние.

Это какая-то магия.

Меня словно окунули в океан нирваны. Подошёл трамвай, я затолкала цыгана на заднюю площадку. Народ возмущённо пыхтел и отстранялся от нас, но никто не посмел и слова сказать. Уж слишком свирепо выглядела моя физиономия. В конце концов, вся толпа перебежала в середину и нос трамвая. Позади остались только мы.

Вот так.

Как легко стать изгоем. Удивительно, но меня ни сколь не тревожило моё положение. Об экзамене я и вовсе позабыла. Я тащила своего цыгана на окраину города. В дом родственников, где проживала одна, если не считать двух псов и десяток кур. Неугомонное семейство, приютившее меня, отбыло на курорт. И не планировало возвращаться в ближайшее время. Соседи были на работе. Потому, моё вторжение в переулок под руку с покачивающимся бомжём никто не заметил.

Открыв дверь, я втолкнула своё приобретение в прихожую. Ноги его заплелись, но я вовремя подставила стул, на который он сел и тут же обмяк. Желая действовать, я ринулась в ванную. Включила воду, намешала в ней шампуней сразу несколько сортов, приправила всё хвойной добавкой. Потом вернулась к цыгану. Надо его раздеть.

Все библиотекари в обязательном порядке проходят медицинскую практику. На обнажённых мужиков я вдоволь насмотрелась и научилась не робеть при виде того, что раньше могло стать для меня причиной обморока. За бомжа я взялась с уверенным напором, но, скинув с него пальто и, берясь за рубашку, я вдруг ощутила скованное состояние, вызванное робостью.

Да что ж это такое?

Будто бы не было за спиной целого года больничных палат реанимации, куда народ водворяют в чём мать родила. Надо представить, что это не живой мужчина, а большая кукла. Штаны, рубашка и трусы полетели на пол. Краснея и смущаясь, я повела цыгана в ванную. Он не мог переступить борт ванны, я ему помогла. Устала жутко.

Вода тут же потемнела, но вони стало меньше.

– Вы отмокайте, а я сейчас вернусь. Он растянулся в ванной, запрокинул голову, прикрыл глаза и никак не отреагировал на мои слова. Молчание я расценила, как согласие и поторопилась в прихожую. Через пять минут посреди двора пылал костёр, в котором трепыхались зловонные шмотки. Я с удовольствием любовалась приятным зрелищем. Когда вернулась в ванную, застала бомжа в том же умиротворённом положении с закрытыми глазами.

– Вы не могли бы помыть нижнюю часть тела? А с верхней я помогу. – Мой голос выдернул его из пребывания в безмятежности. Растрёпанная голова согласно качнулась. Я вложила мыло в его ладонь и удалилась.

– Закончите – позовёте.

Мне пришлось сделать ревизию в кладовой. Я знала, что тётя складывала туда вещи, которые собиралась отдать кому-нибудь. Вот удобный случай заняться благотворительностью. Мой дядя был высок, цыган тоже. Но, хоть дядя даже близко не был толстяком, вряд ли его жилистая фигура мола сравниться в худобе с измождённым торсом цыгана. Нашлась более-менее приличная рубашка, штанов я откопала две пары. Надо бы и пальто компенсировать. А вот анорак. То, что надо. И почему дядя от него отказался? Носки, майку и трусы, я разыскала в дядином шкафу. Не обеднеет.

Цыган не звал, и я решила проверить, как он там. Я зашла бочком, чтобы нечаянно не увидеть ничего лишнего. Он уже спускал воду и включил душ. С головы по кончикам длинных волос и бороды стекали мыльные струйки. Значит, полностью помылся. Хорошо.

– Вот вам одежда и полотенце. Я жду вас на кухне… М-м-м…, а у вас…нет…блошек?

– Нет.

– Ну ладно.

Порывшись в холодильнике, я не нашла ничего примечательного. Чем можно угостить давно не принимавшего пищу человека? Колбасой – нет, салом – нет, брынзой – нет. Сейчас его желудок непредсказуем и уязвим. Хорошо, что сварила вчера постный супчик.

Водрузив кастрюльку с супом на газовую плиту, я нарезала хлеба, развернула салфетки, достала приборы. Судя по звукам из ванной, цыган уже одевался, я ждала его с тревогой и благоговейным трепетом. Сердце ликовало, разум отказывался верить в реальность происходящего. Это ж надо, притащить в дом на окраине города незнакомого, очень сомнительной внешности человека. Да он может ограбить меня, убить. И не просто убить, а убивать дни напролёт. Крика никто не услышит. Звукоизоляция в доме что надо. И всё же, я не боялась.

Дверь ванной распахнулась, я затаила дыхание…

Походка его была неровной, едва удерживаясь на ногах, он придерживался рукой за косяк, но помощи просить не решался. А я остолбеневшая от представшего зрелища не смела сдвинуться с места.

Даже при всей своей истощённости и болезненности фигура его на зависть античным богам, обладала юношеской изящностью и пропорциональностью. Он держался с беспримерным достоинством, вернее старался держаться, его непрерывно трясло, хоть он, как мог, сдерживал предательскую дрожь. О лице я могу сказать лишь одно – такая красота в принципе невозможна. Просто бред.

Как там у Пушкина?

«Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит.Асама-то величава, выплывает, будто пава». Передо мной стоял мужской вариант сказочной пригожести, только без примесей мистики. Хотя нет, присутствовала и мистика – пронизывающий прожигающий взгляд Врубелевского демона. Даже борода, элемент, который я не переношу в мужской внешности, не портила впечатления.

Что я ощущала, глядя на него, ослепительного и блистающего?

В моём сердце проросли подснежники, хрупкие и нежные создания пустили тоненькие корешки счастья внутри меня. Я слышала их звон, я внимала их желаниям. А желания эти были устремлены лишь в одно направление – туда, где стоял неземной мужчина. Он бледен, потому что голоден, его морозит, потому что он болен. Я накормлю его, я приготовлю ему травяной отвар, я укрою его одеялами, и все невзгоды отступят. Я пересажу из своего счастливого сердца в его – разбитое несколько цветков и, когда они окрепнут, он тоже станет счастливым.

– Прошу к столу. – Пролепетала я.

Он оторвался от косяка, неровным шагом добрался до табуретки. Присел. Я налила ему супа. Пододвинула ложку.

– Ешьте.

Взяв прибор, цыган черпнул было из тарелки, но так и не донёс дымящуюся жидкость до рта.

– Зачем ты привела меня сюда? – Его чистый, словно горный ручей голос пронизал мою душу свежим потоком благоговения. «Ты» прозвучало по родному интимно.

– Потому что люблю тебя.

Кто я? Что я? Где я? Казалось, я только что родилась, всё происходившее до нашей встречи было лишь иллюзией, подготовкой к настоящей жизни. Жизни с ним, жизни в нём.

Чёрные глаза недоверчиво буравили моё лицо. Ложка попала по назначению. Съев ещё пять ложек, он отодвинул тарелку.

– Там в ванной на столике резинка, можно я подберу волосы?

– Конечно. – Отозвалась я. Мне не было обидно оттого, что он не откликнулся на моё, даже для меня неожиданное, признание. – Только сначала я причешу тебя. Ты не возражаешь?

– Нет.

Я побежала за расчёской, принесла резинку.

– Тебя как зовут?

– Рамир.

– А меня Люба.

Он никак не прокомментировал наше знакомство, продолжал сидеть и равнодушно взирать на интерьер кухни.

С великим упоением я чесала его немного жёсткие чёрные, как воронье крыло волосы. Что за блаженство касаться этих шелковистых прядей. В ухе под волосами обнаружилась серёжка, скорее всего, серебряная. На шее и на спине я углядела несколько синяков и порезов. Приладила резинку, оттопырила ворот рубашки. О, да моего гостя били. И, видать, не единожды.

– У тебя побои. – Констатировала возмущённо.

– Не все так доброжелательны к грязным цыганам, как ты. – Он усмехнулся. Я поёжилась.

– Давай обработаю.

– Само заживёт.

– Как знаешь. Ты слаб. Возможно из-за ран.

– Из-за одной раны, – уточил он немного удручённым голосом. – Но её невозможно увидеть.

Мне стало всё понятно, я прочла пропасть любовных романов, что давало мне право сделать разумный вывод – разбитое сердце, несчастная любовь. У меня есть соперница. Вот дрянь, до такого состояния довести мужчину.

– Я постелю тебе на диване в зале. – Мне хотелось ухаживать за ним. Стыдно признаться, но слабое состояние Рамира являло для меня тайную надежду удержать его подле себя как можно дольше. Об институте и каких-то прежних своих обязанностях я и не помышляла. Всё было забыто во имя сладостного, безмерно великого чувства, наполнявшего меня.

– Я сейчас уйду…

– Нет, – внутри меня будто взрыв случился, но не развёрнутый, а наоборот.

– Моё присутствие компрометирует тебя.

– Компрометируй меня на здоровье. Я ничего не боюсь. – Сбивчиво, в глупой горячке спорола я.

Он улыбнулся ласковой и беззащитной улыбкой.

– Думаю, и того, что уже сделано достаточно. Ты ведь пропустила экзамен? – Теперь на меня глядели серьёзные, чуточку упрекающие глаза.

Так смотрят отцы на своих проштрафившихся, но безгранично любимых дочерей. Стоп! Любимых? Неужели, не только моё сердце оказалось в плену его чарующего голоса и обволакивающей пелене искрящихся добротой очей? Возможно ль? Чем во мне мог прельститься этот цыганский принц?

– Ну…

Что я могла ответить? Наплести про милосердие?

Этим добром тут и не пахло.

Да я и не могла обманывать Рамира. В поисках нужных слов, меня вдруг осенило – я же влюбилась в него ещё там, у скамейки, когда не знала, как он молод и хорош собой.

Может ли такое быть? Да, но только в единственном случае – если встретил свою половинку, ту единственную, что Богом назначена.

Так вот откуда это чувство покоя и умиротворения. Рамир часть меня, Я – ЕГО ЧАСТЬ.

Знает ли он об этом?

Цыган молча наблюдал за мелькающими на моём лице отголосками чувств. Когда черты моего лица приняли более-менее ровное выражение, умозаключения вывели меня на стезю счастливой уверенности, что Рамир ниспослан мне милостивым провидением. И теперь я благодарила судьбу за волшебный дар. Словно в подтверждение только что сделанных выводов, Рамир предложил:

– Выходи за меня замуж.

– Что? – Наверное, я выглядела уж слишком ошеломлённой.

Я осознавала, что значит для меня Рамир, но не имела представления, что со всем этим делать.

– Я не шучу…

– Но ты ведь меня совсем не знаешь... – Глупо прозвучало?

– А ты знала меня, когда волокла через весь город в своё гнёздышко. Я мог оказаться кем угодно.

– Ничего подобного… Я почувствовала, кто ты…

– И кто же?

– Ты – моя половинка. – Я вспыхнула, боясь, что он сейчас же высмеет меня.

– Я тоже почувствовал. Если бы ты знала, как долго я полз к тебе…

Мне бы вести себя скромно, но случилось так, что внутренние импульсы толкнули моё тело навстречу мужчине. Что же касается души, она прилепилась к Рамиру с первого мгновения нашей встречи и не желала отлепляться. Я утопала в его объятьях, он прижимал меня к себе, улыбаясь и радуясь моему порыву, отвечая на него самым нежным образом.

– Как же я выйду за тебя? У тебя же нет ни дома, ни документов, ни профессии. – Мой нерациональный ум уже сгруппировался и подыскивал решения всех названных вопросов.

– Глупышка, – он ласково потрепал кончик моего носа. – Я же мужчина. И не простой, а влюблённый. Есть у меня документы и профессий аж две. А в доме я никогда не нуждался. Я ведь цыган. Мой дом чистое поле. Выйдешь за меня, я куплю тебе дом. – Он склонился надо мною высокий, статный. – Ну, что скажешь?

– Разрешишь раны твои обработать, тогда подумаю.

Рамир тут же стянул рубашку, я сбегала в комнату за перекисью и синтомициновой мазью. Мои пальцы ловко манипулировали над несколькими порезами. Что делать с синяками, я не знала. В одном месте кожа будто лопнула от сильного удара, гной смытый водой снова натекал.

– Тут надо пластырем прикрепить.

– Не возражаю.

Как же больно мне было видеть то, что сделала с моим любимым человеческая глупость, имя которой шовинизм, национализм, фашизм, бездушие, бессердечие, чёрствость… Много у неё имён, и все они прокляты.

В какой-то момент меня передёрнуло – а ведь ещё предстоит с родителями объясняться.

Что из перечисленного сделает их суровыми и неразговорчивыми?

Мама заплачет, папа замкнётся, оба постараются оттянуть дорогую дочь от нехорошего человека.

Чем же он нехорош?

Не такой, как мы?

Не такой, как нам хотелось бы?

Не такой, каким принято быть?

Натягивая рубашку, Рамир чмокнул меня в щёку.

– Я сейчас уйду, ты пока думай, стоит ли связываться с таким, как я, и что скажут твои родители. У меня много дел впереди.

– Каких дел? – Я вцепилась в дядину одежду, так удачно пришедшуюся впору Рамиру.

– Сниму квартиру, найду работу, заберу у друга вещи и документы. Да и привести себя в порядок надо. Зарос, как бес. Терпеть не могу эту бородищу. Теперь мне есть ради кого жить…

– А если я передумаю? – Я знала, что этого не случится. Даже если весь белый свет восстанет против меня, я ни за что не откажусь от Рамира.

– Если передумаешь, – он заметно погрустнел. – Я всё равно буду жить ради тебя, только в стороне, чтобы не мешать.

– Я не передумаю.

Мы с трудом расстались. Он трижды возвращался, что-то спросить. Я всякий раз норовила вцепиться в его руку и постоять так минутку. Будто срослась с ним намертво, разъединение крайне болезненно.

– Ты там побыстрее решай свои вопросы. – Попросила я. – Ты ещё здесь, а я уже изнываю от тоски.

– Теперь, когда я нашёл тебя, ничего не бойся. Ничто не разлучит нас. Ничто и никогда, любимая. – Слово «любимая» он нарочно произнёс с акцентом.

– Что? – Сама не знаю отчего, но я смутилась.

– Мэ тут камав! – Прокричал он радостно и убежал.

«Мэ тут камав» – незнакомые слова приятным теплом легли на сердце.