Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 38 страниц)

Глава XX Сын Астарота

Стемнело.

На подоконник с наружной стороны вскочила каракатица и вылупилась на меня своими белесыми глазницами. Мы долго молча созерцали друг друга. Я первая не выдержала.

– Что скажешь?

– Ты умрёшь…

Я фыркнула.

– А что-нибудь новенькое?

– Ты скоро умрёшь. Трепещи.

– Знаешь, я должна тебя разочаровать: все когда-нибудь умрут. И я не собираюсь дрожать перед неизбежным. И вообще, смерть – это переход из одного состояния в другое. Даже интересно, что там, за гранью реальности. – Сейчас я, правда, не боялась ни смерти, ни каракатицы, мне даже не хотелось превращать её в белочку. В тот миг самым важным для меня было вернуть Ванечку любой ценой.

– Ты не узнаешь…

– Это почему?

– Мой господин заберёт тебя в царство вечного мрака.– Прошипела каракатица, разбрызгивая жёлтое нечто. –Там холодно и темно.

– Кто твой господин? – Кажется, разговор взял нужное направление.

– Ты называешь его Мали.

– А как ты его называешь?

– У него больше имён, чем дней в твоей жалкой жизни.– Гордо молвила каракатица.

– Моя жалкая жизнь – это цена жизни моего сына? – Я затаила дыхание.

Белочка прислана ко мне парламентёром. Сейчас она произнесёт то, чего я жду, как жаждущий влаги и чего боюсь даже больше смерти.

Жив ли мой сын?

– Я предупреждала тебя, не читать книгу. Тогда бы господину нужна была только она. Теперь он требует вас обеих.– Каракатица нервно затрясла боками.

– У кого требует?

– У тебя.

– Понятно. У меня он требует меня и книгу. – Странная манера каракатицы излагать свои мысли сейчас меня заботила меньше всего. – И всё это взамен на Ваню?

– Да. Твой сын не посвящённый. Сынам Астарота он не нужен.

– Кому? – Вот он заказчик. Некий Астарот. Я затрепетала, как стяг на ветру.

–Сынам Астарота,– медленно и со значением, высокомерно тряся перепончатыми конечностями, выговорила Белочка.

– Это что за невидаль? – Мне с трудом, но всё же удалось не поддаться панике и задать вопрос без дрожи в голосе.

–О!– Каракатица взвыла от восторга. –Тёмные властелины, хранители ада, исполнители воли великого Астарота, учёнейшего мужа, распорядителя дьявольской казны, книги тоже в его ведении. Если повезёт, может лет через тысячу он возьмёт тебя библиотекарем в свою библиотеку. Главное, слушай моего господина. И в аду можно устроить свою судьбу наилучшим образом. Уж поверь мне.

– И много этих твоих сынов Астарота? – Неужели мой Ванечка сейчас там, среди них, этих страшных существ? Сидит где-нибудь в уголочке, водит испуганными глазищами по сторонам, ждёт своей участи. Подожди, Солнышко ещё немножечко. Я приду к тебе.

– Мали один из многих.– Надменно выпалила каракатица. –Но он фаворит…

– Думаю, и Августин из этой же братии. – Я вперилась в существо за стеклом. Меня до боли интересовало, какую роль в разыгравшейся драме играет жуткий нигериец. Ни разу его не видя в Непорочном, я уверенна была, что он здесь. Не знала лишь, на чьей он стороне.

– Кто?– Белочка недоумевала.

Значит, Августин либо сам за себя, либо, во что верится с большим трудом, всё-таки с нами.

– Никто. Один знакомый. – Я махнула рукой и нервно прислушалась. – Но где же твой Мали?

– Сейчас придёт.

Я снова прислушалась. Тишина. И за окном, и внутри библиотеки.

– Что-то не спешит.

– Цыган решил проучить, чтобы не задавались. – Высокомерно бросила каракатица, грозно сотрясая жуткими хоботками.

Я подскочила, заметалась между окнами, но повсюду натыкалась лишь на непроглядную тьму. Никогда и нигде я не сталкивалась с вот такими беззвёздно-безлунными ночами.

– Он идёт!– Взвизгнула каракатица. И на мгновение мне показалось, что ей страшно.

Я рванулась вниз, к вестибюлю, по дороге утирая пот, струящийся по лицу. Моё тело горело и дрожало. Боюсь, эти непроизвольные конвульсии смог бы заметить любой сторонний наблюдатель, окажись он в библиотеке.

Скоро действительно раздался стук, требовательный, даже повелительный. Возмутитель спокойствия не сомневался, что ему откроют. Я не сразу сообразила, что грохот, жутким эхом отдающийся во всех уголках старой усадьбы, идёт не от входа. Припав к главной двери, я целую минуту соображала, почему она не сотрясается.

Может, я схожу с ума и принимаю желаемое за действительное?

Но стук продолжался, и скоро я поняла, что его источник находится где-то в коридорчике между кухней и кладовой. Пот, что всё это время заливал меня с ног до головы, вдруг стал ледяным.

Мали не там, в холодной, непроницаемой ночи, он здесь, в ярко освещённой тёплой библиотеке, по одну со мною сторону.

А как же неприступность библиотеки?

Выходит, Пенелопа Витальевна, заблуждалась.

Что же делать?

Именно свою недосягаемость я считала главным козырем. В противном случае, какой смысл Мали что-то требовать, если он и так здесь, волен делать с нами всё, что заблагорассудится. Однако, он не ворвался в вестибюль, не схватил меня. И «Что есть красота», я в этом была уверенна, находится на данный момент в безопасности. Значит, всё не так печально. И мои козыри пока ещё при мне.

Собравшись духом, я вошла в коридор. Хорошо освещённый, ещё пахнущий недавней покраской и побелкой – следствием всплеска моих бесконтрольных эмоций, он был пуст. Стучали внутри кладовой, я вслушалась.

Похоже, Мали хотел войти в ту самую дверь, которая когда-то вызвала у меня массу подозрений по поводу двуличности Пенелопы Витальевны.

Помните, она уверяла меня, что владеет ключами от некой коморки с секретными бланками. А оказалось, что дверца ведёт всего лишь в отдел комплектования. Странно. Если следовать логике, Мали сейчас находится в отделе комплектования, откуда ломится в запертую с той стороны кладовую, при том, что другая дверь отдела, ведущая в коридор, никогда не запирается. То же самое можно сказать и про ту дверь, под которой я сейчас стояла, вспотевшая и охваченная ужасом.

Или Мали идиот, или я ничего не понимаю в происходящем.

В чём дело?

Я заставляла себя мыслить трезво, не позволяя страху овладеть разумом. В конце концов, от моей адекватности зависела Ваничкина участь. Медленно, с частыми остановками и постоянными замираниями, чтобы расслышать каждый звук, я дошла до отдела комплектования, приникла к тонкой преграде, разделяющий коридор с залом. И…ничегошеньки не услышала.

Нет, грохот никуда не исчез, но он стал куда отдалённее. Будто, и правда, существовала та мифическая кладовка с подотчётными бланками, где, самым фантастическим образом оказался заперт Мали.

Переведя дух, я рванула ручку, распахнула дверь и нажала на выключатель. Пусто. Уверенным шагом пересекла высокий зал, припала к двери в кладовую.

Вы не поверите, никаких звуков, полное безмолвие.

Как же мне захотелось пошарить в своём столе в поисках снотворного, или, хотя бы, валерианы, спрятаться за густой завесой сна.

А может проглотить больше допустимого и навсегда раствориться в стране грёз?

Но тогда Ванечка, томящийся в самом жутком из всех возможных плену, не дождётся моей помощи.

Теперь я бежала в обратном направлении, я не закрыла дверь отдела комплектования, не выключила свет, я не старалась вести себя тише.

Пусть слышит, я иду! Мне не страшно, ничто меня не остановит. Я – мать, я воплощение всех матерей Вселенной. Чего бы оно мне не стоило, я защищу моё дитя.

Лишь на миг задержавшись перед дверью кладовой, надавила на выключатель, чуть уравновесила дыхание и вошла. И вот я в кладовой. В дверь, которая, как мне казалось, и о чём требовательно настаивал здравый смысл, ведёт в комплектование, стучали так истово, что она едва не слетала с петель. Медленно лавируя между группами коробок, я пробралась к ней.

– Кто там? – Банальнее вопроса невозможно и придумать, но именно так я спросила.

Стук прекратился, и могильная тишина обрушилась на меня острыми осколками тяжеловесного льда. Прислушавшись, я услышала чьё-то сухое прерывистое дыхание.

– Кто там? – Мой голос утратил уверенность ещё раньше, чем я сама её утратила.

– Мали. – Рыкнуло будто из преисподней. В моей голове замелькали обрывки каких-то размывчатых, один жутче другого, образов. Не хватало ещё рехнуться в самый важный момент своей жизни.

– Неправда, – ровность голоса давалась мне с трудом, дрожь волнами сотрясала конечности, – я знаю его голос.

– Я в своём настоящем облике. – Прорычал сын Астарота. – Открой, если хочешь видеть Ваню живым.

Я, не задумываясь, надавила на ручку. Одно упоминание о Ванечке превращало меня в безвольную куклу, но дверь не поддалась.

Заперто.

Тогда я мысленно крутанула сердцевину замка и снова налегла на ручку. Раздался скрип открываемой двери, и передо мною предстало нечто, чего я должна была испугаться. На непропорциональный человеческий торс, кому-то пришло на ум надеть ослиную голову. Не так уж страшен осёл в человеческом понимании, да только увиденное мною никак не соразмерялось с человеческим пониманием. Я в жизни не видела таких свирепых ослов. Ослики в тех зоопарках, которые мне посчастливилось посетить, были кротчайшими существами в мире. То, что сейчас безапелляционно взирало на меня из дышащего холодом сумрака, я могла бы назвать ослом лишь с ба-а-а-льшущей натяжкой. Только оскал зубов чего стоил, каждый зуб размером с пальчиковую батарейку. Глазищи огромные, бесчувственные, веки вспухшие.

Отскочив в сторону, я обернулась к существу, именующему себя Мали, спиной. Страшно. Каждый мой мускул ожидал удара, сжимания плеч и прочего насилия, но ничего не происходило. Мали не трогался с места. Я слышала его хриплое дыхание.

Не вдаваясь в причины такого странного поведения, я считала, как будто цифры способны были помочь мне.

Ещё минутку, и я приду в себя, я заставлю свой разум не протестовать против того, что надо общаться с таким уродливым созданием, к тому же находящимся одновременно и в библиотеке, и не в ней. Интерьерчик за спиною чудовища не мог быть частью особняка, однако он был тут. И всё бы ничего, но ведь ещё недавно я мечтала назвать Мали своим супругом, я прочила его в отцы моему дорогому Ванечке.

Как стыдно.

Что есть красота? Мне хотелось думать, что так называемые сыны Астарота мастера перевоплощения. Но краем сознания я понимала, что, скорее всего, меня ввела в заблуждение собственная слепота. Мали плёл ложь, и я добровольно в неё верила. Я видела лишь то, что хотела видеть.

Немного отойдя от потрясения, я взглянула на Мали.

– Где мой сын? – Я смотрела на недавнего китайца исподлобья. Хорошо, что у меня, наконец, получается видеть его таким, каков он есть на самом деле.

– Позволь мне войти? – Он не просил, не требовал, он спрашивал дозволения без какой-либо эмоциональной окраски.

Не поняла? Он что же, войти не может?

– Пригласи меня. – Повторил просьбу сын Астарота.

– Где мой Ваня? – Решительно и твёрдо выговорила я. Каким бы страшным ни был Мали, его каракатица немногим лучше, потому, мне не много времени понадобилось, чтобы привыкнуть к ужасающему образу бывшего суженного.

– Он там. – Мали отступая, махнул рукой в сторону помещения, в котором находился.

Я вгляделась в полумрак, освещаемого из кладовой пространства. Да, это был отнюдь не отдел комплектования, и у меня не доставало ни сил, ни желания выяснять, отчего та дверь, которая ведёт из комплектования в кладовку, где я сейчас стою, из этой самой кладовки открывается в совсем другое место.

«Придумай свою физику», – вспомнились слова из Великой Книги.

Что ж, пусть так.

Позади Мали простирался широкий, давящий своей безжизненной мрачностью проход к лестнице, убегающей вниз. Всё: и стены, и пол, и потолок, и сама лестница выглядело как-то обшарпанно и заброшенно. Серые бугристые стены осыпались, ржавые перила кое-где разломаны, куски торчат острыми пиками. Запах плесени и чего-то ещё, мне не хотелось думать, что мертвечины, неприятно впивался в ноздри.

Холодок пробежал по моей спине. Но я готова была вступить в этот неправильный мир, чтобы спасти сына. Только сердце, клокотавшее внутри меня, задыхающееся, взывающее, подсказывало – не стоит спешить, рано ещё.

– Как он? – Меня поразил собственный тон, будто вполне обыденный вопрос адресовался старому другу. Мали вздёрнул глаза, ответил, как и подобает товарищу, переживающему чужую беду. И теперь за ослиными приметами, я замечала черты знакомого человека.

– Ему страшно, ему холодно и голодно. Живым там горе и мука, но не на долго. Самые сильные могут продержаться неделю…

Ванечка в плену всего лишь день, но я не могла отнести его в число самых сильных. Последние дни, полные с избытком потрясений и переживаний подорвали его здоровье. Сколько он ещё продержится?

– А потом что?

– Они превращаются в призраки. Жалкое зрелище, ни тела нормального, ни души полноценной…

– Чего ты хочешь? – Я не желала слушать продолжения, с Ванечкой такого не случится. Да он слаб, но у нас есть ещё время.

– Тебя и книгу. – Он нарочно растягивал слова и, тем явственней я слышала нетерпение. Мали в чём-то сомневался. А его сомнения признак того, что не всё у него схвачено.

Вы, конечно, помните, что книгу я оставила наверху. Вопреки ожиданиям, я не бросилась за нею стремглав, а продолжала изучать Мали. Общение со мной постепенно очеловечивало его образ. Ослиная голова теперь не была, как прежде большой, зубы тоже несколько уменьшились.

– Есть варианты. – Мали удивляло моё поведение, и чем больше он хотел скрыть своё замешательство, тем глубже я проникала в его, нет не в мысли, а в чувства.

– Варианты?

– Мне не обязательно забирать тебя в …хм…туда. Отдай книгу, а сама повесься, но так, чтобы я видел.

– Понятно. – Я говорила медленно, до утра ещё достаточно времени, успею умереть.

Вот не спешила, и теперь имею выбор, в призрак превратиться, или петлю на шею надеть, тогда может Небесная Канцелярия за беспримерный героизм и, откинув отягчающее обстоятельство – самоумерщвление, определит меня в райские кущи.

– Ну, можешь книгу сжечь, – он начинал злиться.

Это не входило в мои планы, но я ещё не приняла решения.

– Значит, для тебя важно уничтожить новое учение?

– Это самое главное. Но, знаешь ли, мой господин большой ценитель всяких редкостей, книги его слабость. Он не похвалит меня, если я потеряю такое сокровище, но всё же простит. Видишь, ради твоей прихоти, я даже готов впасть в немилость. – Мали топтался в своём затхлом пространстве, ждал, но терпение его заканчивалось. – Ну, так что? Когда тебя и книги не станет, я отпущу Ивана.

– Я должна убедиться, насчёт Ванечки. Вряд ли это возможно, вися под потолком со свёрнутой шеей.

– Поверишь мне на слово. – Наглость этого заявления ввергла меня в шок.

– Ещё чего! Уже однажды поверила.

– Я хотел бы побыстрее сделать обмен. – Он снова превращался в зверя.

Я не знала, что мне делать. Держись, Ванечка, держись, сынок.

– Не тяни, – сын Астарота предупредительно рыкнул, – часики тикают, а твой ублюдок слишком слаб, чтобы ты могла позволить себе выпендриваться. Решай, или я ухожу. И кто знает, когда тебе снова выпадет дежурить. Как бы не стало поздно…

– Ублюдок?! Да ты недавно собирался назвать его сыном. – Пришёл мой черёд выходить из себя.

Осёл напротив меня дико заржал.

– Хорошо сыгранно, а? В этом деле я мастер. – Умопомрачительные черты проступили сквозь звериное, но ненадолго.

Меня больше не обмануть, я научилась видеть.

– Наташу ты убил? – Я не могла умереть, пока не узнаю.

– Тварь! – Теперь даже ослиного в нём осталось мало, я отшатнулась от дьявола. – Она обманула меня. Спалила другую книгу, а сама, дешёвка, отравилась.

– Интересно, – я дрожала всем телом, потому тёрла руки, будто бы замёрзла, – чего ради? У тебя же не было её сына.

– Она, дура, в меня влюбилась и, в отличие от тебя, не допёрла, что я и китаец одно лицо. Так что у меня был заложник – я сам. Пришлось импровизировать. Она тоже не хотела убиваться, пока я Мали не выпущу. Вот смеху-то!

Рассказ демона подорвал мои силы. Боль другого человека, обладателя нежнейшей любящей души, пронзила моё тело. Полусогнувшись у стены, я утирала слёзы и сжимала волю в кулак.

– Скажи честно, ты ведь тоже ко мне что-то питала? – Неужели, для него это важно?

– Вот именно что-то. Что-то непонятное. – Себе стыдно было признаться, что оглохла и ослепла от…нет, это не могло быть любовью,…какого-то зоологического инстинкта, точно зоологического, к ослу чувствами воспылала…

– Жаль, – он затряс головой, – а то бы вместе посмеялись. Я, когда Наташа умирала на руках своего любимого, то есть меня, раскрыл ей глаза на правду. Ну и идиотское же лицо у неё было. Тогда она мне и призналась напоследок, что спалила не ту книгу. Я бы в скорости и сам догадался, что она Пушкина своего дорогого, с которым никогда не расставалась, в жертву принесла. Ох, и взбесился же я.

– И что же помешало тебе пойти в отдел и найти нужную книгу?

– Когда я по просьбе Наташи, пошёл за Мали, мне пришлось схитрить. Сама понимаешь, мы не могли появиться перед нею оба. Вышел только он. Я сказал ей, что Мали сможет переступить порог только тогда, когда сгорит книга, а она, Наташа, станет корчиться в смертной агонии, и ещё я предупредил Наташу, что Мали надо позвать. Книга превратилась в пепел, девушка рухнула на пол и с трудом произнесла: «Мали, иди ко мне в кладовую». Вот, дрянь. Ведь она же не догадалось ещё, кто есть кто. Из-за её опрометчивых слов, я не мог ступить дальше кладовой. Я был зол, потому взял её тело и через подземелье выволок на улицу, хотел изуродовать мерзавку. Но не успел, солнце вставало, могли пожаловать нежеланные гости. Пришлось уйти.

Лживое существо, ещё недавно пытавшееся обвести меня вокруг пальца, теперь хлестало правдой. Если для него возможно превращаться в Мали, может он и в Ваню способен перевоплотиться? Удалось же ему обмануть Наташу. «Зри сердцем». И почему она ему поверила? Ведь владела же знанием. Неужели, так хотела любви, что позволила себе ослепнуть, довериться любимому без остатка, отключить зрение?

– Я хочу видеть Ваню!

– А я хочу видеть книгу!

– Приведи Ваню и я схожу за книгой.

– Знаешь что, красавица, ты мне надоела. У меня твой сын. Я диктую условия. В следующее дежурство будешь ждать меня здесь с книгой. И не вздумай притащить Достоевского или Байрона. Я больше на эту удочку не клюну. – Его рука дёрнулась в мою сторону. – На вот, поразмышляй.

Что-то крошечное упало к моим ногам.

– И цыганам привет от меня. Мне понравилось играть в прятки. – Он отступил к лестнице и скоро, не спеша, начал спуск.

– Подожди! – Взмолилась я, но Мали уже скрылся из виду.

Я посмотрела под ноги и обнаружила на полу серебряную серёжку очень похожую на Ванину. Присев и подобрав украшение, я приблизила его к глазам. Раньше мне не приходило в голову пристально изучить цыганский подарок, я старалась его не замечать, как следствие своей обиды. Потому сейчас, я не могла быть уверенна наверняка, что серёжка принадлежит Ване. Мне страшно было «зрить сердцем», тогда бы я без труда определила принадлежность серёжки. Но стало бы ещё больнее. Лучше оттянуть момент.

Как же я понимала Наташу, не желающую знать правду о Мали.

Перевернув серёжку, я обнаружила на внутренней её стороне выгравированное колёсико – символ цыганской свободы.

Спрошу Романа Эрнестовича. Он узнает свой подарок.

Почему-то мне не хотелось верить, что это Ванина серёжка. Тогда придётся признать, что моего сына касались грязные руки демона. Ваня не отдал бы серьгу добровольно. Значит, его заставили.

На сколь жестокими были методы принуждения?

Мне бы расплакаться, как отвергнутой, не выполнившей своей задачи, но я сцепила зубы. Уверенность в правильности выбора укрепляла меня. Мали не позволит Ване умереть, а я сделаю что-то очень важное.

Что?

Я тогда ещё не знала, но чувствовала. Сам Мали, своей шаткой эмоциональностью натолкнул меня на мысль, что есть выход из положения.

Заперев страшную дверь в неведомый мир, я поднялась в свой отдел, села в кресло и тут же заснула. Во сне я пыталась вдеть голову в петлю, но моя почему-то большая голова не пролазила в узкое кольцо. Вместо того чтобы попытаться его расширить, я с ослиным упорством тыкалась в верёвки. И всё-таки втиснулась и тут же обнаружила, что вешаться не как – верёвка спущена чуть ли не до самого пола, а я стою на четвереньках.

Глава XXI Погребение

Меня разбудили не беззаботные лучи утреннего солнца, как ни в чём не бывало, гуляющие по отделу, я открыла глаза от тяжёлого тоскливого чувства, вызванного заунывной цыганской песней.

Вскочив, я пригладила одежду, пятернёй причесала волосы. Вспомнились последние слова Мали: «…цыганам привет от меня. Мне понравилось играть в прятки». Я тогда не придала им значения, но сейчас…

Неужели…

Нет, не хочу об этом думать…

Я ринулась на выход, перед моим мысленным взором мелькали смуглые лица.

Кто из них?

Нет… я преувеличиваю, нельзя быть такой мнительной…

Взглядом я заставила задвижку отойти в сторону, приказала двери распахнуться. Глаза мои ослепли от боли. На дорожке в библиотеку сгрудилось много людей, горестная песня проникала в самое сердце. У подножия ступеней кто-то лежал. Ещё несколько шагов и я узнаю кто.

Мои глаза шарили по живым.

Все библиотекари в сборе. Оно и ясно, их защищали заговорённые дома. Марья Дмитриевна не пострадала.

А где же её семейство?

Неужели они?

Нет.

Откуда им знать, что тут такое…

Их просто не успели предупредить.

За спинами мелькнула очкастая голова дяди Селивана. Всё знающий, везде поспевающий алхимик в порядке, на то он и алхимик.

Значит, пролилась цыганская кровь.

На меня поднялись десятки глаз, никто не удивился волшебству, им было всё равно, они переживали потерю.

Я чувствовала, как многие переводят дух, видя, что я не погибла, и не ранена. Не без боли я видела, как заглядывают они мне за спину в поисках Ванечки. Как Роман Эрнестович и дядя Лойза, полные надежд, отравленных ночной бедой, спешат мне на встречу.

– Он жив, но он не со мной… – Проговорила я тихо, и песня смолкла.

С порога я уже всё видела, солнце жгло мне лицо, а может, это были слёзы, которые я не в состоянии была сдержать.

Я не помню, как оказалась внизу, как присела на ступени и всматривалась в лица, я искала признаки жизни, но находила лишь следы смерти. Дойна и Метя смотрели в небеса беззаботными влюблёнными глазами, ни ужаса, ни отчаяния, только Любовь, безграничная, счастливая, уходящая в вечность.

Две жизни, отданные во имя третьей.

Что есть красота?

Красота – это чёрные бездонные цыганские глаза, это молодость, которой не суждено перерасти в старость, это смелость и самоотверженность.

Дойна и Метя ведали за что умирали, мне ещё предстояло это узнать. Чтобы их и моя смерть не стали напрасными, я дойду до конца. Есть ещё что-то, о чём мне следует побеспокоиться, прежде чем сделаю следующий шаг, возможно, последний в своей жизни.

Я держала в ладонях две холодные руки. И мне хотелось умереть. Чувство вины терзало моё сердце, юноша и девушка стремились защитить меня, помочь мне спасти Ванечку. Они никогда не узнают, что я не оправдала их надежд, и дежурство их было пустой затеей.

Что для Мали – демона преисподней, жалкая горстка людей?

Движимая душевным порывом, я поцеловала руки влюблённых и соединила их. Кто-то всхлипнул над моей спиной. Подняв лицо, я увидела Пенелопу Витальевну.

Невыносимо было смотреть в её убитые горем глаза.

Дядя Лойза утирал моё лицо своей косынкой, но я не сразу это заметила.

– Не плачь, дочка, они уже в раю. – Голос старика дрожал.

– Что он с ними сделал?

– Задушил. Просто взял и задушил. Тихо так. Никто ничего не услышал. Их нашли под утро. Уже остывшими.

– Дядя, Лойза, – я нашарила в кармане серьгу, – понимаю, сейчас не место и не время, но, скажите мне, пожалуйста, это Ванино?

– Да. Откуда она у тебя? – Дрожащие сморщенные пальцы крутили серёжку так и этак.

– Мали дал.

– Ты говорила с ним? – К нам обернулся Роман Эрнестович, – но никто же не подходил к библиотеке.

Во время моего прощания с Дойной и Метей, многие отошли в сторонку, теперь все вернулись и жадно вслушивались в произносимые мною слова.

– Мали был внутри библиотеки.

– Что? Как? – Пенелопа Витальевна, да и остальные библиотекари собрались было бежать в здание.

– Не везде, – остановила я коллег, – только в той, второй кладовой. Ну, где подотчётные бланки хранятся.

– Но она заперта, а ключи у меня? – Воскликнула Пенелопа Витальевна. – И там отнюдь не обычный замок.

– Для меня обычный, – напомнила я о своих, недавно приобретённых, талантах.

– Ах, да…

– Мали требует мою жизнь взамен на Ванину. Боюсь, нет другого выхода…

– Может, есть способ обмануть китайца? – Марья Дмитриевна смотрела на меня с такой надеждой.

– Он теперь не китаец…

– А кто? – Выпалили сразу несколько голосов.

– Простой осёл. – Я не стала вдаваться в подробности. – Однако, не глупый. Наташа уже пыталась его обмануть. Теперь он будет начеку.

Глаза всех тут же устремились на Метю и Дойну. Только что живые узнали, что до юноши и девушки была ещё одна жизнь, унесённая Мали.

Я тоже ласкала взором красивых покойников, и в сердце моём закипала злоба. Пока я дышу, пока разум мой светел, есть надежда. Я спасу Ваню и постараюсь не отдать книгу. Не знаю, почему она так дорога сердцу моему. Меня с нею связывало не читательское чувство, и не библиотекарское, даже не благодарность за полученные знания. Нет, что-то неосознанно большее.

Но что же?

Кто знает, может, мне и самой удастся улизнуть?

Многого хочу?

А почему бы и нет.

Я смотрела на солнце и понимала, что его свет, озарявший меня всю жизнь, нужен мне. Кто знает, может там, за гранью смерти, тоже есть солнце. Но не это родное – Ярило, Даждьбог, Ра.

Удивлены, откуда мне известны имена солнца?

В школе учили.

А вот про Велеса не учили. Но теперь я знала, что зря взъелась на лесного Бога. Не нужны Велесу человеческие жертвы.

– Нам надо договориться, кто останется в библиотеке, пока все будут на похоронах. – Тихо, не глядя никому в глаза, предложила Пенелопа Витальевна.

Неловко решать производственные вопросы в такой горестной ситуации.

– Я могу, – предложила себя Марья Дмитриевна.

К библиотеке подъехал бобик с прицепом (выходит, родные Марьи Дмитриевны всё же оповещены), в котором под тентом угадывались очертания двух гробов. Из машины вышли дед Захар и Валера, взялись выгружать страшный груз.

Быстро же они, будто заранее готовились. Несколько юношей бросились им на помощь. Марья Дмитриевна достала с заднего сидения тюк с подушками и простынями, развернула свадебное платье, сшитое на старинный манер.

– Моё было, – всхлипнула, – как раз впору придётся.

Я понуро наблюдала за суетой вокруг. Смерть больше не впечатляла меня. Мёртвые юноша и девушка, которых только что унесли в библиотеку для омовения, были мне сейчас ближе всех живых.

Завтра я, с большой вероятностью, могу оказаться на их месте, пройти их путём.

Страшно ли мне?

Нет, ничуть.

Мой малыш томится в подземелье, в лапах убийцы, и всё внутри меня переворачивается от нестерпимой боли.

Из библиотеки уже выносили нарядные гробы, оббитые траурными лентами. Метя, одетый по парадному, но в цыганских традициях, казался моложе своих шестнадцати, Дойна вся в белом и в фате выглядела уснувшей невестой, один звук, громче обычного и она проснётся. Цыганки запели, но ресницы девушки не дрогнули, лишь лёгкий ветерок затрепетал в распущенных волосах.

Дед Захар привёл двух лошадей, к их крупам были привязаны узкие тележки, на которых Селиван ловко и быстро укрепил гробы. Только таким образом можно было беспрепятственно переправить покойных к месту успокоения. Хоронить Метю и Дойну решили неподалёку от Велесова капища.

Я шла впереди с букетом цветов, за мною, понуро опустив головы, плелись Галя и Маша с хвойными веночками. Иногда девушки тихо перешёптывались.

Я не вслушивалась в их слова, занимаясь обдумыванием главного вопроса – как быть дальше.

За девушками вышагивали лошади с горестным грузом, остальные провожающие шли за второй тележкой, в которой ехал Метя, вернее, то, что от него осталось.

Перейдя через мост, я оглянулась назад, мне нужна была помощь в выборе дороги. Траурная процессия остановилась. К нам по мосту пробрался дядя Лойза. Теперь он шёл впереди колоны.

Скоро мы достигли осиротелой поляны между кибитками. Цыганские лошади, завидев людей, грустно заржали. Я покрутила головой и увидела небольшой табун, бредущий из леса

Дойна и Метя никогда больше не войдут в свои скромные дома на колёсах, не поскачут верхом на перегонки с ветром и птицами. Скоро табор снимется с места, но без них. Юноша и девушка навсегда останутся в этих лесах.

Сивая кобыла жалобно тыкалась в лицо Дойны и тихонько ржала, будто звала. Люди уступили место своим гордым скакунам. В цыганском народе к лошадям всегда относились с почтением, потому цыганские кони, что люди, умны и чувственны, только говорить так и не научились.

Минут через двадцать процессия двинулась дальше, теперь нас стало больше, лошади пристроились в хвост колонны.

Мы всё шли и шли, Велесово капище осталось чуть правее от нас. Уже скоро…

– Ты не должна умирать, – прошептал дядя Лойза, отрывая меня от размышлений. – Тогда смерть двух моих соотечественников потеряет смысл.

– Я спасу Ванечку, и тогда не потеряет. – Я подняла благодарный взгляд на цыгана.

– Оба вы должны жить.

– Но как?

– Думай, внученька, думай. На то тебе и голова дана и сердце. Вся эта канитель вокруг тебя крутится. Тебе и распутывать клубок. – Он верил в меня.

Когда же, наконец, я сама в себя поверю?

– Я думаю. Вот только ничего путного на ум не приходит.

– А ты не у разума спрашивай, а у сердца. Оно, родимое, никогда не ошибается.

Я подозрительно уставилась на дядю Лойзу, не мог же он прочесть Великую Книгу. Тогда бы Мали и за ним охотился. Старый цыган усмехнулся.

– Я и внуку своему покойному непрерывно это твердил.

Что он всё меня своим внуком стращает? Я отвернулась от цыгана. Ну его.

Скоро мы увидели впереди дядю Селивана со странным предметом в руках.

Погружённая в свои мысли, я и не заметила, как он ушёл вперёд нас. У ног алхимика зияли две глубокие, очень ровные ямы. Из чего я сделала вывод, что технарь сейчас опирается на чудо-лопату собственного изобретения. На кучках земли лежали два металлических креста.

Меня снова посетила мысль, что к похоронам готовились заблаговременно.

Такое чувство, что в Непорочном действует тайное похоронное бюро.

Ну, сами посудите, сколько времени прошло после обнаружения тел несчастных юноши и девушки.

Часов пять…

Но вот вам и гробы, и ямы, и кресты. Всё как полагается.

Наступила сцена прощания. У цыган в этот последний миг вкладывается столько сил и эмоций, что многие потом долго в себя прийти не могут. Они настолько импульсивны и чувственны, что слабонервным на цыганских похоронах лучше не появляться. Сдержанная скорбь – это не про них.