Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц)

***

Вечерняя трапеза проходила возле костра. Теперь никто не делился на группы. Даже влюблённые, держась за руки, присели подле нас с Ванечкой.

Я растроганная любовалась ими и вспоминала своего Мали, прячущегося в лесу, придумывающего способ спасти нас с Ваней. Я завидовала юноше и девушке, у них впереди долгая счастливая жизнь. Нас же с Мали поджидала смерть. Если Мали найдут – убьют. А мы с Ваней уже приговорены.

Дойна называла своего любимого Метя и вкладывала в его руки всевозможные яства, которых теперь оказалось гораздо больше, чем во время обеда.

Над костром висело три больших котла. В одном варились вареники, во втором картошка, в третьем голубцы. О разнообразии закусок и говорить не буду, только грибных блюд было выставлено не менее пяти. Но я, как и в обед, не увлекалась вкусностями, а всё больше наблюдала за сотрапезниками.

По окончании ужина все подтянулись к костру, сели вкруг него, кто-то подбросил хвороста в огонь, Роман Эрнестович и Метя взяли гитары. В руках у самого старого цыгана оказалась скрипка.

Музыка подступала тихими шагами, словно кралась из глубины чащи. Она несла в наши сердца не вдохновенное торжество, не радость и не счастье. Тяжёлый стон, рвущийся из самых потаённых уголков души, выплеснулся на таёжные просторы и всколыхнул наши сердца. Цыганки подхватили мотив, затянули песню. Трепещущий звон ожившего бубна, подбадриваемый серебристым трепыханием монисто вздрагивающей в медленном танце Дойны, словно копьём пронзил мрак наползающего вечера.

Моя голова упала на грудь, я прижала к себе всхлипывающего Ванятку. Мы знали этот мотив, помнили. Наши с Ваней губы зашевелились, вторя чарующей музыке, полушёпотом произнося слова чужого языка.

Я видела, что цыгане, я насчитала двадцать шесть человек, украдкой поглядывают на меня. Я смотрела открыто, тоже изучала их, всегда и везде пришлых людей. Это были, как сказал бы Мали, классические цыгане – красивые, чернявые, воля и непокорность каждого их жеста вызывали уважение. Если не считать старика, Роман Эрнестович выглядел самым старшим. Остальным я в среднем дала бы лет двадцать пять. Четверым, наверное, чуть больше. Дойна тянула от силы на двадцать. А её дружку Мете я бы и шестнадцать определила с большой натяжкой.

– Дойна, – я прекратила подпевать и бесцеремонно отвлекла девушку от танца и одновременного любования Метей, – а сколько ваших осталось в кибитках?

– Только кони. Но они не в кибитках, а возле. – Ответила Дойна и тут же повела плечами, отдаваясь музыке, и улыбаясь восхищённо глядящему любимому.

Возраст цыган навёл меня на мысль, что в Непорочное прибыл не целый табор, а лишь его малая часть. В любом цыганском сообществе всегда полно детей и стариков. Здесь был лишь один представитель старшего поколения и ни единого ребёнка.

– Дойна…

– Что?

– А ничего. Извини. – Я решила не задавать больше вопросов. Какой бы симпатичной мне не казалась эта девушка, она одна из них. Если это не табор, значит избранные табора, его посланники для великой миссии, незаменимый элемент священного ритуала. Не чаяла я и никогда бы не поверила, что среди моих убийц окажутся представители этого дорогого моему сердцу народа.

Грустная песня, сменилась жизнерадостным напевом. Тревожно и экспрессивно взметнулись цветастые шали. К Дойне присоединились три её соплеменницы. В дымке белой ночи замелькали грациозные фигурки, радостно зазвенели монисто, вихрем взвились широкие юбки. Даже огонь потрясённо отпрянул под напором ветра, рождённого танцем. Смена декораций, которая должна была обрадовать меня, возымела прямо-противоположное действие – я не могла смотреть на разгорающуюся безумную оргию. Мне казалось, что алые языки буйствующего пламени, ранят меня в самое сердце.

Превозмогая растекающуюся по нервам боль, я попросила Пенелопу Витальевну отпустить нас с Ваней домой, сослалась на то, что ребёнок едва на ногах держится от усталости. Ванечка в подтверждение моих слов шумно вздыхал, как и мне, ему приходилось несладко. Директриса подошла к деду Захару и что-то коротко шепнула.

– Ваня, сможешь поддержать маму на лошади? – Захар хитро улыбнулся, блеснул нереально синими глазами.

– Конечно. – Тень удивления и восторга, ободрила черты моего сына.

– Ну, смотри. Лошадка знает, куда ехать. Достанете до места, поможешь маме спуститься и отпустишь Жасминку мою домой. Понял?

– Ага. – Оживший Ваня, напыжился от своей значимости. Резкая перемена в ребёнке помогла мне успокоиться. Я видела – он хочет доверять этим людям, старается. Что ж, я защищу его, не позволю впасть в заблуждение.

Дед Захар кликнул Жасмин, тихо поговорил с нею, прижавшись лоб в лоб, что подтвердило его шаманскую природу, подвёл к нам.

Только я подумала, как взобраться в седло на такую верхотуру, сильные руки подхватили меня и усадили.

Я посмотрела вниз, оказалось, Роман Эрнестович успел позаботиться. Сейчас он высаживал Ванечку. Невольно я обернулась к костру и тут же нашла искомое: Маша впилась в меня злобным взглядом. Вот и выплеснулась наружу её зловредная сущность. Красавица, ничего не скажешь! Смотреть тошно.

Дед Захар шлёпнул лошадь, и та пошла небыстрым шагом. Ванечка аж задохнулся от удовольствия, не скрою, мне тоже нравилось наше верховое путешествие. Ближе к избе Жасмин принялась подозрительно крутить головой и потряхивать ушами. В какой-то момент, испугав нас, лошадь заржала, будто бы предупреждая кого-то. Я и сейчас помню её крик, страшный, протяжный, совсем не лошадиный. Чувство дикого ужаса пробудил во мне этот истошный вопль в сумраке дремлющего леса.

Мы прибыли. Ваня легко спрыгнул с конского хребта, подвёл Жасмин впритык к избе. Я выползла из седла, неуклюже хватаясь за брёвна.

– Пойдём к Мали. – Предложил мне сын.

– Нет. – Я очень хотела повидаться с Мали, но уезжая с поля, слышала краем уха, как Пенелопа Витальевна предложила остальным повеселиться ещё минут двадцать и расходиться. Чтобы она подумала, не застав нас дома?

Я выложила свои аргументы Ване, и он со мной согласился.

Глава XV Смерть Жасмин

Ночью мне не спалось. Я всё думала о тайном знании, которое мне, по словам Мали, предстоит постичь.

А что если это книга Ерёмы Веснушкина?

Я ведь не знаю, кто подложил её в кресло.

Наташа?

А, может, кто-нибудь другой?

Название безобидное: «Что есть красота», но знание-то действительно серьёзное. Допуская, что книгу спрятала Наташа, я тоже не могла быть уверена, что ей самой её не подсунули.

Наташа прочла книгу, теперь вот я заинтересовалась…

Странное учение, но удивительно действенное.

Мне вздумалось узнать который час. И тут неизвестно откуда взявшийся луч света выхватил циферблат из темноты.

Половина четвёртого.

Ну, вот. Уже само собой работает.

Пожелала увидеть время – на тебе, смотри.

Чего бы ещё пожелать?

Мали – вот моя мечта.

Но я не на столь сильна, чтобы сейчас прямо осуществить её. Взгляну ка ещё раз на часы.

Снова вспышка.

Сон не шёл, меня всё больше одолевало желание оказаться в библиотеке в любимом кресле под окном, облюбованном Белочкой, почитать.

Вот оно! Уже тянет!

Я околдована странной книгой.

Итак, чтобы уложить нас с Ваней на алтарь надо:

1)Я должна похорошеть чуть ли не до божественного совершенства. Да, с моими телесами и веснушками тот случай. Тут у них точно просчёт. И как они не видят?

2) Надо постигнуть тайное знание. Стану могущественной, то есть сильнее их всех вместе взятых. И что же им нужно для порабощения этой силушки? Вот отсюда и вытекает третье:

3) Опоить. Одурманить. – Вот в чём таится угроза. Первые два пункта сами по себе не опасны. Писаной красавицей мне не стать. Да и не надо – уж какая есть.

А тайное знание?

Я неосознанно искала оправдания своему страстному желанию снова открыть книгу Ерёмы Веснушкина. Решено – её я дочитаю, значит, постигну. Красавицей не стану, опоить себя не позволю. А приобретённую силу использую против врагов.

Так я и заснула.

Утром заглянула в зеркало и отшатнулась. Вроде, всё то же, но…

Конечно, приятно увидеть себя этакой красоткой. Но когда знаешь, что красота эта скоро пойдёт в расход…

Но что же стряслось со мной?

Присмотрелась. Ничего. Всё то же. Только глаза светятся завораживающим светом, наверное, от того, что не выспалась. Ну, цвет лица немного изменился в лучшую сторону. Это само собой – на природе живу. Немного похудела.

Ваня заметил моё замешательство.

– Что случилось?

– А ты не видишь?

– Нет. Не вижу. – Он принялся озираться по углам комнаты.

– Я похорошела. Причём, заметно. Смотри. – Я пригладила ночнушку. – Видишь, похудела как?

– Ты и пышечкой была ничего. – Он не заметил перемен во мне, но поверил на слово и расстроился.

Мне очень хотелось огородить его от всяческих переживаний. Но теперь он стал моей опорой, и речь шла о нашем выживании. А это значит, что отныне все горести надо делить честно на двоих. Только так мы прорвёмся.

– Не причёсывайся. – Посоветовал Ваня.

– Я и мыться не буду. – Мне показалось это разумным решением. Нет большего урода, чем неряха.

В результате я завтракала с закисшими глазами и лохматой, похожёй на щётку для унитаза, косой.

Галя при виде меня такой, входящей в кухню, застыла с заварочным чайником в руках, лицо её стало сосредоточенным до забавности. Я, не здороваясь, плюхнулась за стол, Ваня развалился рядом.

– А чо сегодня на завтрак? – Нагло поинтересовался мой сын.

– Кашка из кукурузки. – Прощебетала наша соседушка весёлым голоском, в котором я со злорадным удовлетворением уловила замешательство. – Кстати, привет.

– Привет! – Отозвалась я, стараясь не упустить ни единого изменения в Галиной мимике.

За завтраком я пристально следила за действиями подруги, если можно её так называть. Мы брали пищу из одной кастрюли, пили чай из одного чайника. Ни тарелки, ни чашки, ни столовые приборы не вызывали подозрений – идеально чистые.

– Галя, а тебе не обидно, что ты всегда готовишь? – Дружеским и очень обеспокоенным тоном поинтересовалась я.

Моё участие в кухонных заморочках сводилось к редкому мытью посуды под краном и готовке во время Галиного дежурства. Ещё вчера такой расклад угнетал меня – совесть, знаете ли. Сегодня я не особо парилась по этому поводу.

– Нет. – Она устремила на меня свои украинские, всегда рассудительно-спокойные очи. – Я люблю готовить. Кухня – моё любимое место в доме.

Вошла Пенелопа Витальевна, вылупилась на меня, как на пожар. Аж неловко стало.

– Люба, у тебя что расчёска сломалась?

Я опустила голову. Ваня зло хмыкнул.

– Отвечай, когда спрашивают.

– Я в одной книге прочитала, что самым эффективным способом укрепления волос является их немытьё и нечесание в течении…эм…месяца. – Моё спонтанное изобретение мне понравилось.

Пенелопа Витальевна нахмурилась, её сощуренные глазки принялись перебегать с меня – застенчиво-наивной на Ваню – фривольно-ухмыляющегося.

– А глаза ты не помыла с целью укрепления ресниц и бровей? – Она приблизилась ко мне и бесцеремонно оглядывала моё лицо.

– Что-то вроде того.

– Я не потерплю в библиотеке нерях!

– Так увольте меня. – Под одобрительным взглядом Ивана, я впилась глазами в самое нутро её маленьких серых глазёнок.

Пенелопа Витальевна тут же перевела взгляд на стол. Тем разговор и окончился.

***

Как ни силилась я излучать всечеловеческую любовь и радушную доброжелательность, мои коллеги вызывали у меня дикое раздражение. Я чувствовала себя посетителем музея плохо-скроенных восковых фигур. Лица неживые, улыбки корявые, в каждом слове фальшь, фальшь, фальшь.

– Мама, ты такая нервная. – Упрекнул меня Ваня, когда мы после долгих «дружеских» приветствий поднялись в отдел. – Догадаются же.

– О чём?

– О том, что мы знаем, кто они.

– Маловероятно. – Я взялась за очередную книгу, от сердца отлегло. – Постараюсь быть спокойнее.

Страницы расходились под напором моих рук. Я наконец-то наловчилась действовать разъёмом быстро и аккуратно.

– Ты уж постарайся.

– Понимаешь, не могу видеть эти лживые улыбки. Всё вокруг сплошной обман. А эта доброжелательность! Участие! Я заметно психую, а они прикидываются участливыми, мол, ясное дело, не привыкла ещё в глуши жить. А у каждой нож за пазухой. Видал, как они усердно делали вид, что причёска у меня в порядке, но я заметила их недоумевающие взгляды, украдкой бросаемые на Пенелопу Витальевну. Как я к алтарю пойду в таком виде? А я на лысо постригусь…

– Не смей! – Ваня вскочил, подбежал ко мне. – Ты у меня самая красивая. Не мойся, не причёсывайся, но не калечь волосы. Я на природоведении учил, что в волосах сила человеческая. Нельзя их стричь.

– Ты так это говоришь, будто бы забыл, что я добровольно умирать пойду и тебя погублю, милый. – Я обняла Ванечку. – Ладно, не постригусь, если ты так настаиваешь. А вот тебе волосы в ближайшие выходные подравняем. Зарос ты у меня.

– Нет, мама, я против. Я уже большой. Пусть растут мои волосы, как им хочется. Больше ножницы их не коснутся.

– Солнышко, да бред твоё природоведение. Насочиняла Оля. Может, она ещё наплела тебе, что деревья разговаривают? – Я чувствовала, как на моём лице замаячила натянутая перепуганная улыбка.

– Не разговаривают так, как мы это делаем, но общаются между собой и с нами хотят общаться. Но мы утратили язык леса. Мы даже самих себя разучились слышать.

Я смотрела на своего сына. Сколько же ещё нового я услышу от этого знакомого – незнакомого мальчика? Дома я и слушать бы его не стала. А теперь лишь махнула рукой. Бог с ним. Пусть растут волосы. Не очень мне хотелось видеть его со стволами разговаривающим. Таких любителей природы у нас в психушку отвозят, там они скоро под воздействием сильных лекарств начинают держать речь не только со стволами, но и со столами, и со стульями.

Я вернулась к работе. Ваня взялся увлечённо повторять уроки.

– Что нравится учиться у ведьм? – Не удержалась я от вопроса.

Он поднял голову от тетради, задумался.

– Понимаешь, мама, твоя история хоть и интересная, но самый скучный предмет.

– Это почему? – Раньше он, да и другие дети, заслушивались, когда я вела разговор о стародавних временах.

– Не то всё. Не то. – Ваня уложил голову на кулачёк. – Вроде бы как по маслу, а создаётся впечатление, что запутывает твоя история. Не раскрывает истину, а плутает, уводит от неё.

– И когда ты пришёл к такому выводу? – Старательно вуалируя обиду, я вперилась в него взглядом, отложила разъём.

– Когда Юля рассказала мне о рунице и глаголице. А потом на математике мы с Галей вместо цифр старославянские буквы стали писать со значками наверху. Вот смотри. – Он протянул мне две тетрадки по русскому языку и математике. Я сначала одну пролистала всю испещрённую какими-то загадочными значками, ничего не поняла. Во второй я ещё больше заблудилась.

– Да они же тебя чёрной магии учат! – Что ещё я могла придумать?

– Ага! Вот и святая инквизиция была того же мнения.

– А, может, Мали напутал, и это тебя напичкают какими-то там знаниями? – Я терялась в догадках.

– Не думаю.

– Ладно. Учись. Будем представлять себе, что попали в сказку. Посмотрим, поудивляемся и вернёмся домой, в реальный мир. Если, конечно, переживём это приключение.

Во время обеда я зорко следила за всеми, особенно за Машей, она дежурила на кухне, и, опять же, не обнаружила ничего подозрительного. Разве что хищные взгляды на мою лохматую косу. Казалось, мои сослуживицы жаждут меня причесать.

Когда Маша, дожевав пшеничную кашу, поднялась компот разливать, я подскочила ей на помощь.

Дело в том, что чашки на кухне у всех были разные. Тарелки…бери, не хочу. А вот чашка у каждого своя. У Гали, например, пиала без рисунка, но если подставить солнцу её бока – переливаются всеми цветами радуги. На Олиной, самой красивой чашке чёрного цвета, наподобие Палеха и Мстёры, разворачивался сюжет русского народного гуляния. Детальки маленькие, но чёткие. У Пенелопы Витальевны всё было куда проще: бегемотиха в купальнике сидела на топчане под зонтиком, любовалась прибоем и, кстати, сильно походила на свою хозяйку, нашу директрису. У Нины какие-то нехитрые разводы в стиле авангард. У Алевтины ромбики с диагоналями и точками внутри образовавшихся треугольников. Как-то она мне призналась, что у древних славян этот знак означал засеянное поле. Машина чашка больше походила на уменьшенную вазу для цветов, борта выгнуты, ручка подобна виноградной веточке. Вся наружность исписана яркими маками. Юля владела странной прозрачной чашкой из затемнённого стекла. Ванина чашечка радовала глаз изображением улыбающегося щенка. Моя скромно выделялась скалящимися театральными масками рыжего цвета. Для остальных жителей Непорочного лишь изредка принимающих участие в библиотечных трапезах имелся финский сервиз в стиле модерн.

Так вот, я выхватила у Маши две чашки, мою и Ванину. Делала я это с галантной улыбкой, мол, Маша не должна нам прислуживать – не правильно это. Мельком заглянув в Ванину чашечку, я перевела дух, чисто до блеска. Налила сыну компота, сунула нос в свою чашку и ахнула – на стенках белым порошком пристал налёт, не иначе как размокшая таблетка зацементировалась.

– Кто вчера посуду мыл? – Голос мой завибрировал, как натянутая струна.

– Я. – Маша побледнела.

– Научить тебя, как это делается?!

– Я умею. – По глазам, по этим постылым, лживым глазам, я поняла всё. Она пристыжено прижалась к шкафчику. Как же – пристыжено! Испугалась разоблачения.

– Тогда что это?! – Я чашку чуть ли на нос ей не надела.

– Наверное, накипь… – Тихий голос её сорвался на шёпот. Все за столом выглядели растерянными, Ваня неодобрительно качал головой.

Я нависла над остальными, ещё не наполненными чашками.

– Почему налёт только в моей? – Я вцепилась в чашку Пенелопы Витальевны. Через миг не в чём неповинный сосуд тыкался в лицо нерадивой библиотекарши. Обернувшись к коллегам, встревоженным и оторопевшим, я прокричала: – Я не намеренна есть и пить из грязной посуды. Всё! Я и Ваня теперь будем питаться отдельно. Сама буду готовить и мыть потом.

Пенелопа Витальевна хотела было встать из-за стола, заявить своё директорское «Я», но я с размаху шарахнула её бегемотской чашкой об пол и под шум разлетающегося стекла выбежала из кухни.

– Мама, что с тобою происходит. – Спрашивал меня Ваня после обеда.

– Не знаю. – Ответила я, смущённо рассматривая водоросли в кулёчке. – Я хочу быть спокойной, но не получается. Может, они меня уже опоили?

В отдел вошла Пенелопа Витальевна и начала с порога:

– Сестра предупреждала меня, что ты с норовом. Но, как погляжу, несколько скрасила положение. Нельзя так с людьми. У Маши истерика была, еле успокоили.

Я смотрела на эту гору мяса с глазами, на свою директрису даже не с вызовом, равнодушие поразило мир моих ощущений. Начальницкие увещевания не задели ни один мой нерв, струны совести помалкивали, уверенные в своей правоте.

– Я с должностными обязанностями справляюсь?

– Справляешься.

– А это главное. То, что от меня требуется, я делаю. А вы не лезьте мне в душу. Насчёт Маши, согласна – можно было и потише объяснить ей её обязанности. Впредь постараюсь не выходить из себя. Кстати, я сегодня дежурю.

– Хорошо.

Я слышала, как клацнули её зубы. Мы надеялись, что директриса уйдёт, но она стояла перед нами, силилась совладать с собою, чтобы продолжить разговор.

– Вы вчера, когда домой ехали, ничего подозрительного не заметили?

Вопрос прозвучал так глухо и тревожно, что у меня не нашлось колкостей, чтобы ответить на него. Я исподлобья посмотрела на Ваню, он на меня.

– А что стряслось? – Не скрою, первое, что пришло мне в голову, это беда, настигшая Мали. Всё-таки стоило проведать его. Перед глазами вспыхнули страшные картины: моего китайца обнаружили, зверски пытают, но он молчит, как партизан. Слишком близко шалаш к избе, слишком близко.

– Так заметили, или нет? – От Пенелопы Витальевны не ускользнули ни наши переглядки, ни волнение. Ваня думал то же, что и я.

– Лошадь вела себя странно. Головой крутила, ржала не по-лошадиному, можно сказать, выла. – Я задрожала. – Выла, как собака на покойника.

Мы тогда как раз неподалёку от шалаша проезжали. Я вцепилась руками в грудь. Мали погиб. Любимый мой.

– Тело нашли?

– Нашли. Копьём пробитое. Захар ещё ночью приходил о Жасминке своей спрашивал. Я вас будить не хотела. И так ясно, вы тут не при чём. Бедная животинка. Захару его лошадушки как дети родные…

– А чьё тело нашли? – В моей голове сейчас крутилась карусель. Если Мали погиб, причём тут лошадушки Захара?

– Лошади, конечно. – Пенелопа Витальевна подозрительно покосилась в мою сторону. – А ты про чьё тело спрашивала?

– Про лошадиное.

Вух! Пронесло. Значит, Мали жив.

– Ладно. Иду, успокою Захара. Он у меня в кабинете сидит. Захарушка-то на цыган думает. Но не они это. Убийства зверей начались ещё до их появления.

Я расстроено качала головой в знак согласия. Жасмин мне было жаль от души. По Ваниным щекам катились крупные слёзы. Мне становилось жутко от одной мысли, что страшный, звероподобный Августин видел нас, возвращающихся с поля. Белки его жутких глаз блестели меж дерев, но мы этого не заметили.

Пенелопа Витальевна ушла. Ваня отплакался. Я ему не мешала, молча орудовала разъёмом да поглядывала в сторону стеллажей, где пряталось кресло с тайником. Сегодня я, наконец, продолжу чтение.

– Мама, – позвал вдруг Ваня.

– Что?

– А если Мали ночью постучится в библиотеку, ты ему откроешь?

Лишь миг мне потребовался, чтобы найти ответ.

– Нет. Под библиотекой какая-то кикимора бродит, она чем хочешь оборачивается. Так что, ты Мали передай, пусть сюда носа не кажет. Ни за какие коврижки. Понял?

– Да. – Ваня глядел на меня изучающим взглядом. Моё решение не открывать даже Мали его удовлетворило.

Уже почти ночью я проводила Марью Дмитриевну, которая вела себя со мною отчуждённо (наверное, наслушалась о моих подвигах) и засела за чтение.