Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 38 страниц)

«10.06.19…

Вот уж три дня минуло с тех пор, как мы с Надей прошлись по Привозу. Сестричка накупила каких-то дешёвых, но довольно милых побрякушек. Ей очень хотелось услышать моё одобрение, но я, как поклонница драгоценных и полудрагоценных камней, не в состоянии по достоинству оценить её выбор. Единственной целью посещения мною знаменитого рынка была покупка толстой тетради, потолще тех, что можно найти в магазине.

Мой старенький, дорогой сердцу дневник остался дома.

И как я могла его забыть?

До сих пор ругаю себя за непростительную рассеянность. Надя весь день потешалась надо мной. Похоже, прозвище «Маша – растеряша» не отлепится от меня до конца лета.

Моя сестра любительница позубоскалить, а я – её любимый предмет для насмешек. Но мне не привыкать. Всё равно она самый дорогой человечек на всём белом свете. Пусть смеётся, я улыбнусь ей в ответ и тут же прощу любую колкость. Тем более что звучат они нежно и ласково.

Это первое наше совместное дальнее путешествие без родителей. Мама с папой остались во Владивостоке.

До сих пор дивлюсь, как мне посчастливилось.

Папе с большим трудом удалось убедить маму, что Наде, студентке четвёртого курса, как всякому взрослому человеку, просто необходимо научиться заботиться не только о себе (что она делает уже добрых три года), но и ещё о ком-нибудь. К своему великому удовольствию, этим кем-нибудь, на ком Наде предстоит тренироваться в проявлении заботы, выбрали меня. Я безмерно счастлива, мысли мои путаются, столько незабываемых впечатлений и встреч. Кажется, сердце выскочит из груди.

Нас отпустили на целое лето к тётке, удачно обосновавшейся в Одессе. Её милый дом завершает тихую улочку на окраине города и окружён чудесным садом, в котором вот-вот поспеют абрикосы. В окна нашей комнаты видно море. Ночью я слышала, как плещутся волны, я закрывала глаза и представляла себе, что плыву на корабле в Перу, чтобы посетить знаменитый город под облаками Мачу-Пикчу, или на брега Туманного Альбиона, в Англию – родину моих любимых сказок. Это две моих заветных мечты, я уверенна, когда-нибудь они сбудутся…».

На минуту я отложила дневник, прошлась по комнате, вытерла слёзы. Милое дитя, чьим строкам я сейчас внимала, без сомнения горячая благородная душа, как никто достойна была жизни. Как же несправедливо…

«…Мне пришлось пообещать папе, что на каникулах не прервётся моё усердное корпение над учебными пособиями, чтобы, как он запланировал, окончить школу с красным дипломом. Тогда любой институт примет меня с распростёртыми объятьями.

Мама настаивает, чтобы это был МГУ, папа ей вторит. Я не возражаю против Москвы, но желаю пойти по стопам старшей сестры и поступить в Институт Культуры на библиотекаря.

Пока что родители не ведают моих намерений, узнают – не обрадуются. Но я предпочитаю беготне суетного мира тишину и прохладу книжных залов. Это мой выбор! Ичерез год я его осуществлю. А пока мой удел точные науки, в них я преуспела не менее, чем в литературе и мне прочат прекрасное лабораторное будущее.

Наша химичка уже всему Владивостоку объявила, что её любимая ученица Наташа Антипова, то есть я, в следующем году непременно поступит на Химический факультет МГУ. Жаль её разочаровывать. Пока у меня не хватает смелости поделиться своими планами даже с родителями. Потому ежедневно сижу над книгами, и не над романами. Формулы и задачи – вот моё обязательное занятие. А как хотелось бы полистать томик Пушкина.

Простите, Александр Сергеевич, вашими творениями я вплотную займусь через год, когда окончу десятый класс и стану взрослой.

Кстати о взрослости. Изложение мыслей и впечатлений на бумаге – признак детскости, по крайней мере, мне так кажется.

Сколько раз пыталась написать в прежнем своём дневнике дату его окончания и всё откладывала. Казалось бы, факт его забытия во Владивостоке верный повод прекратить бессмысленное занятие для девочек. Ан нет, ринулась на Привоз, весь рынок оббежала в поисках нужной тетрадки. Чуть с Надей не повздорила, ноги у неё, видите ли, не из железа. А сама битый час у книжной лавки торчала, на книгах она серьёзно помешана. Уже скоро какая-нибудь библиотека Владивостока осчастливится приобретением чокнутой библиотекарши. Мне библиотекарское дело очень даже по душе, но я полностью отдаю себе отчёт в том, что никогда не буду так отчаянно и отрешённо предана книгам, как моя сестра. Ох, на чём я действительно зациклена, так это на моей Надюше. Может, из-за неё и решила стать библиотекарем. Чтобы там не возомнили себе наши родители, моя взрослая четверокурсница сестра кажется мне самым беззащитным существом на свете. Её трёхлетнее пребывание вдали от дома причина вечного моего беспокойства. Пусть мама и папа думают, что она обо мне заботится, на самом деле всё наоборот. Я о ней думаю, я её берегу. И так будет всегда.

Посему, торжественно клянусь, что по возвращению во Владивосток, начертаю на двух своих дневниках дату окончания и более никогда не прибегну к этому жанру литературы. Пора взрослеть.

А пока, я позволю себе расслабиться и побыть малюткой в это последнее лето моего детства.

Тётушка Мила, мамина старшая сестра, великодушно приняла нас в своём доме и клятвенно пообещала, что к концу лета сделает всё, чтобы мы, ходячие мощи, прибавили килограммов по десять, что сделает нас похожими на людей.

Меня это обещание рассмешило, собственные тётушкины дети – двенадцатилетний Дима и десятилетний Кирюша – представляют собой экспонаты для наглядного изучения анатомии.

Сейчас уже ночь, и прежде чем лягу спать, я хотела бы объяснить, почему целых три дня ничего не писала. Дело вовсе не в отсутствии тетради. Можно было запечатлеть мысли и на листочках, а потом вклеить их в полноценный дневник. Мне самой это странно, но я заметила – когда Надя рядом, писать не так уж и хочется. Три последних года я изливала на бумаге свою горечь и тоску из-за разлуки с сестрой. Сейчас мы вместе, и мне есть с кем поговорить, с кем поделиться сокровенными мыслями.

Всё.

Спокойной ночи».

Я переменила положение тела. С этих пор Наташа стала мне ближе и роднее. Я узнала, что у неё есть, вернее, были…не только родители, но и сестра Надежда, самый близкий Наташе человек. Странно, что никто из коллег ни разу не упомянул о ней. Через минуту я снова углубилась в чтение.

«16.06.19…

Ну, здравствуй, мой бедный дневник. Прости, что так редко к тебе обращаюсь.

Хотела бы сказать, что редкость наших встреч есть причина моего сознательного постепенного отвыкания от общения с тобой, но это будет ложь. Я не пишу, потому что мне это не нужно. Я надеюсь, это заявление не обидит тебя, а лишь вызовет тихую радость за свою взбалмошную хозяйку.

Я впервые поняла, что такое абсолютное счастье. Это когда лежишь на песке почти голый, слушаешь приглушённый рокот волн и суетливые крики чаек, прищурено смотришь в бесконечно голубое небо и всё чего желаешь – это лежать вот так вечность. И больше тебе ничего не нужно. Ты вольная птица, ты свободен и никто над тобою не властен, ничто над тобою не властно. Твоя радость вьётся от сердца словно песня, словно самая возвышенная молитва. Ты пронизан ею до самых кончиков волос. Ты течёшь в вечность. Ты всегда был и пребудешь вовеки. Ритм твоего сердца – это биение пульса Вселенной, её поступь, её танец. Ты составная часть всего сущего.

Стыдно признаться, милый дневничок, но, вспомнив о тебе, я вдруг задумалась – а какой сегодня день, месяц, год? И не нашлась с ответом. Я не знаю. Ничего не знаю. Время перестало для меня существовать…

Я так счастлива! Так счастлива!».

Боже, как сродни её чувства моим тогдашним переживаниям.

«18.06.19…

Сегодня записалась в местную библиотеку. Долго стояла у полки с задачниками по физике и математике, а потом плюнула на всё и ринулась в секцию художественной литературы, отыскала «Войну и мир» первый том и, прижав его к груди, помчалась к библиотекарю.

Милая девушка даже глаза от удовольствия закатила. Она оказывается ярая фанатка Толстого и за свою недолгую трудовую деятельность в стенах книжного храма, впервые видит себе подобную особь.

Увы, классиков сейчас не жалуют. «Война и мир», конечно, на полках не залёживается, но чаще её берут из-за необходимости освоения школьной программы, а не как следствие душевного порыва.

Как же стыдно сейчас признаться, что хватило меня только лишь на две страницы. О чудо! Я прочла их, да только ничегошеньки не поняла. Ни единого слова! Завтра начну сначала.

Что же такое творится со мной?

Хочу признаться тебе, дневничок, в том, о чём пока не осмелилась рассказать Наде: я, кажется, влюбилась.

Хочешь знать, кто он?

Его зовут Максим, он прекрасен как Аполлон, а красноречив...Цицерон отдыхает. Мы познакомились вчера на пляже. Ох, что сегодня был за день? Мы после обеда в кино ходили. Названия не помню.

О чём фильм?

Не знаю.

Надюша говорит, что я сумасшедшая.

О, даже если моё состояние и есть то самое сумасшествие, которого все боятся, мне всё равно. Тогда я хочу быть сумасшедшей. С ума сошедшей. Зачем мне ум? Если без него ещё лучше! Спокойной ночи».

«24.06.19…

Макс поцеловал меня.

О Боги!

Это такое ощущение!

Да только Надя всё испортила. Я ничего ей не рассказывала о своих чувствах, но оно и не нужно, всё и так видно.

В последние дни Надя следит за мною, говорит, что отвечает за меня, дуру бестолковую, ничего не знающую о недолговечности курортных романов. По её словам, всё, что от них остаётся – это досада и букет венерических заболеваний.

За кого она меня принимает?!

Из-за какого-то детского поцелуя дико разоралась (никогда её такой не видела). Она так руками мотала, что порвала мою любимую серебряную цепочку. Я расплакалась. И Надя обмякла. Долго мы сидели на полу, она гладила мои плечи, говорила, что переживает за меня и что цепочку завтра же отнесёт к ювелиру. Он всё исправит. Сомневаюсь я. У меня необычная цепочка. Чтобы её запаять, надо попотеть, и не каждому такое под силу. Необходим мастер наивысшего класса».

«25.06.19…

Макс не пришёл на свидание.

Я теряюсь в догадках.

Наверное, с ним что-то случилось. Я бы позвонила ему, но не знаю номера. Ничего о нём не знаю – где живёт, с кем.

А ещё и Надя стала какая-то придавлено-притихшая. Ходила она днём на Новый рынок в ювелирную мастерскую. Это достаточно далеко от места нашего проживания. Но в других мастерских отказались ремонтировать мою цепочку. Все советовали ехать к Новому рынку, там какой-то странный цыган недавно обосновался. Если кто и справится с работой, то только он.

Нашла она цыгана. Он оценил мою цепочку по достоинству, сказал, что сложная и уникальная работа. Отремонтировать согласился, но цену спросил немалую. Обещал за три дня справиться. Надя дала часть суммы и ушла.

Запудрил цыган мозги моей сестрёнке. Теперь пиши пропало. Не увижу я больше своей любимой цепочки…

Короче…иду «Войну и мир» почитаю».

«26.06.19…

Целый день сидела на пляже.

Так и не дождалась Максима.

Любимый мой, где ты? Что с тобой приключилось?

Я в страхе. Надеюсь, он жив. Но, уж точно, тяжело болен.

Только болезнь могла помешать ему прийти ко мне.

Где ты лежишь, страдаешь, томишься от тоски по мне? Догадайся прислать с кем-нибудь весточку.

А, может, он без сознания в больнице? И никто из персонала не знает его имени. Завтра же объеду все больницы Одессы.

Я найду тебя, любимый! Я помогу тебе встать на ноги. А если не встанешь, я буду возить тебя в инвалидной коляске. Посвящу тебе свою жизнь без остатка.

Надя относится к моим страхам скептически, но не смеётся. За что я ей очень благодарна. Она сегодня какая-то не такая. Почти не ест. И я есть не могу.

Тётя грозится позвонить нашим родителям. Только ради неё мы проглотили по булочке с чаем. Надюша спросила меня, признавался ли Максим мне в любви.

Ох, какая же она глупая, а разве поцелуй не есть прямое доказательство его горячей привязанности ко мне? Возможно ли настоящие чувства выразить словами?

Ох, пора почитать «Войну и мир». Потрясающая книга».

«27.06.19…

Не думала, что в Одессе так много больниц.

Целый день обходила их и даже трети не прошла.

Сейчас пишу, а перед глазами мелькают списки с фамилиями и именами. Максим Поликарпов в них не числится. Мне посоветовали позвонить в больничную справочную службу. Есть у них такая. Я позвонила – результат тот же, что и со списками. Но знаю я этих бюрократов: что-то забыли, не дописали. Кого печёт чужое горе? Завтра снова пойду по больницам. А сейчас спать.

Читать не смогу – смертельно устала».

«28.06.19…

Сегодня в травматологии не знаю, какой по счёту больницы мне сказали, что есть у них один неопознанный, по описанию похожий на Макса.

Господи, как я неслась к нему по коридорам, пропахшим медикаментами. Моё сердце сжималось от страха. Я радовалась и умирала от ужаса. Мне чудилось, что коридоры никогда не кончатся. По дороге я молилась, чтобы всё обошлось, чтобы неопознанным оказался ты, но не слишком покалеченным, с шансом на жизнь. Если врачам не по силам тебя спасти, я сделаю невозможное, моя любовь поднимет тебя…

Это был не ты.

Задыхаясь, я согнулась пополам.

Внутри меня шла борьба, всё было полной противоположностью моим желаниям – я не нашла тебя, а тот, кто лежал передо мною, вряд ли выживет.

Как хорошо, что это не ты.

Я воздавала небесам благодарные молитвы и непрестанно глядела на красивого юношу.

Он не жилец.

Бедняга умирал, и странно, что до сих пор не умер. Одна мысль, что кто-то, подобно мне, рыскает по больницам в поисках этого мальчика, приводил меня в леденящий душу трепет. Может, этот кто-то стоит сейчас над моим Максимом и так же жалеет меня. Я склонилась над юношей и шепнула ему в самое ухо: «Дай Бог, чтобы ты встал. Я очень, очень хочу этого. Встань, пожалуйста».

Уже после я шла по улице и любовалась богатыми зеленью одесскими улицами, великолепными домами и самым голубым небом во Вселенной.

Как тяжело умирать в такую пору.

Как хочется жить и наслаждаться жизнью.

Жди меня, Максим. Завтра я продолжу поиски.

Я не сдамся. Я найду тебя».

«05.07.19…

Сколько же дней прошло с тех пор, как я в последний раз бралась за ручку?

Шесть? Семь?

Нет. Минула вечность.

Не существует больше на белом свете той легковерной наивной дурочки Наташи. Она умерла. Она ступила в ванную, наполненную водой, и резанула лезвием по запястьям. Она решилась на этот страшный и бесповоротный шаг. Но кровь не успела вся вытечь из тела, девушку спасли.

Надя почувствовала неладное, побежала за тётей. Вместе они сломали дверь. Однако из моей телесной оболочки истекла воля к жизни, вера в себя и в людей. Я стала другой, прежняя Наташа погибла.

Это случилось 29-го числа. А ведь до момента извлечения меня из ванны, я считала себя очень и очень несчастной. Просто я не знала тогда, что такое настоящее несчастье.

Надюша, милая моя сестричка, она не думала, что всё так серьёзно. Её рассказ, призванный всего лишь раскрыть мне глаза на правду, разбил моё сердце.

Вечером того последнего дня, когда я ходила по больницам, Надя видела меня измотанную, опустошённую после долгих и безрезультатных поисков и не рискнула добивать своими новостями. Но на утро она остановила меня у выхода, я спешила на автобус, чтобы ехать в пригородную больницу, и попросила присесть на минутку.

И зачем я её послушала? Лучше бы бегала по медучреждениям, пребывая в полном неведении.

Оказалось, накануне вечером Надя видела Максима, живого и невредимого. Он лежал на песке рядом с красивой девушкой. Я не сразу расстроилась, это могла быть его сестра, или какая-нибудь другая родственница. И вообще, разве преступление загорать бок о бок с представителями противоположного пола?

Надя смотрела на меня грустными изучающими глазами. Я знаю, она хотела как лучше.

Её следующие слова резанули мой слух, и покатились в сознание булавой, отлетевшей от рукоятки.

Максим обнимал и страстно целовал свою спутницу.

Я закрыла уши.

Надя врёт!

Ей не нравится Макс, и она нашла простой способ разлучить нас.

Мне надо было бы закрыть и глаза, тогда бы я не увидела её глубоко расстроенного искажённого болью лица.

«Хорошо, что он пощадил твою невинность. Победа над тобой далась ему легко, счастье, что он решил остановиться на достигнутом…».

Как жестоко и цинично звучали её слова.

Да, я полюбила с первого взгляда, я поверила в искренность Максима. Я обманулась.

Внутри меня всё полыхало.

Я не стала дослушивать сестру, сбежала от неё в комнату.

Не знаю, сколько времени я лежала в одиночестве, кропя подушку горестными слезами. Решение настигло меня, как лавина, которую не ждёшь, но она приходит и накрывает с головой, душит, ломает.

Я захотела умереть.

Порылась в сумке, нашла пачку новеньких лезвий.

Мои руки предательски дрожали, несколько раз я роняла свою ношу на ковёр. Не страх тому причина, а тоска, захватившая меня, безысходная мука от потери и разочарования, от собственной глупости и несправедливости жизни…

Не помню, как меня вытаскивали из ванной. Приехала скорая, в те долгие томительные часы люди мне казались размытыми пятнами. Мне всё было безразлично, режьте моё тело, колите, как вам угодно.

Тётя громко спорила с доктором, куда-то звонила, говорила в трубку, активно жестикулируя, будто собеседник в состоянии видеть её.

Позже Надя мне объяснила, что только благодаря тётушкиному авторитету и связям (её муж капитан большого туристического лайнера) меня не упекли на долгие месяцы в психушку.

Домой о моём «подвиге» решили не сообщать, у мамы сердце слабое.

И чем я думала?

Эгоистка!

Моя смерть убила бы её. Сегодня на перевязке я спросила у медсестры, как скоро заживут порезы, ответ меня расстроил – шрамы останутся навсегда. А, значит, рано или поздно мама заметит их.

Сейчас я сижу за столом, мне нравится писать. Возможно, я изменю своей клятве и продолжу ведение дневника в десятом классе. Не такое уж это и детское занятие.

Надя находится рядом, вымотанная и бледная, как стена у неё за спиной. Нет, ещё бледнее. Она вяжет мне кофточку крючком, её глаза то и дело устремляются на меня.

Я стараюсь не смотреть в её сторону. Мне стыдно. Я хотела быть её защитницей, но случилось всё наоборот, она спасла меня. И теперь бережёт, как самую большую ценность.

На пляж мы больше не ходим. Море теперь не радует меня, а ещё я не хочу видеть Максима. В моём сердце более нет для него места, там холодно и неуютно. Наша новая встреча не принесёт мне ни радости ни огорчения. Но я знаю, что триумф на его лице, связанный с моим появлением, жестоко ранит Надю. А она и так из-за меня настрадалась.

В Толстом я нашла утешение. Целый день читаю.

Надя терпеливо разделяет со мною заточение, но я чувствую, как рвётся её душа на волю. Не раз уж говорила ей, что больше не сделаю с собою ничего, не поддамся безумству. Но она меня не слушает».

«06.07.19…

Сегодня упросила Надю сходить в больницу, проведать того юношу, которого я не долгое время, пока не увидела, мнила Максимом.

Сама не знаю, что двигало мною.

Я рассказала Наде о нём, она слушала меня, затаив дыхание, подавляя вздохи и утирая слёзы. Мне в голову пришла страшная мысль, что сестричка моя какое-то время считала меня потерянной. Нет мне прощенья, думая о своём собственном горе, я едва не сделала несчастными самых дорогих сердцу людей.

Надя, выслушав меня, пошла собираться. Я сменила шорты и футболку на сарафан и, впервые после того злополучного дня, вышла на улицу.

Как же неуютно я себя почувствовала, словно крот посреди автострады. Ещё хуже стало, когда мы оказались в толпе. Мне казалось, что все то и делают, что таращатся на меня. Я поправляла лямки сарафана, разглаживала складки, убирала волосы с лица – ничего не помогало, наверное, такие ощущения сродни тем, кому не посчастливилось выскочить на сцену посреди представления, или голому перепутать дверь парилки с залом заседания.

Надя подбадривала меня, уверяла, что всё в порядке, надо только привыкнуть находиться среди людей. Я цеплялась за её руку и затравленно озиралась.

Может, вместе с кровью из меня вытекла и уверенность в себе?

Ещё несколько дней назад я с радостью шествовала среди прохожих, мне нравилось их внимание, обращённое на меня, такую ладную во всех отношениях.

Что же переменилось?

Подходя к больнице, я вдруг испугалась – а что если тот красивый юноша умер? Ведь это куда вероятнее, чем, если бы он был жив. Я же помню шёпот медсестёр в коридоре, его неживой цвет лица, неровное, а иногда и отсутствующее дыхание.

Ощущение катастрофы захватило меня с головой, будто я снова ступаю босыми ногами в горячую воду, готовая порешить себя.

Нет, он жив, моё сердце не выдержит, если он умер.

Но почему?

Я даже имени его не знаю.

Так я думала в тот момент, искала логичные ответы на свои неразумные вопросы. Глупо. Логика не всегда полезный советчик, сколько раз мы находили правильное решение, опираясь лишь на интуицию. А на вопрос «почему ты так сделал?», неожиданно для себя отвечали «захотелось». Вот так и я, вопреки здравому смыслу, всем сердцем хотела увидеть совершенно незнакомого человека. Он был тонкой ниточкой от меня теперешней ко мне прежней, беззаботной и счастливой. Как я молила Бога, не дать этой нити разорваться.

Я уверенно шагала впереди Нади, оглушённая собственным страхом и движимая лишь одной мыслью – не пойдёшь – не узнаешь.

В отделении реанимации дежурила та же сестричка, что и в прошлый мой визит.

-Здравствуйте. – Девушка меня не сразу узнала. А узнав, тут же вспомнила, какая страшная причина привела меня тогда в больницу.

Теперь я снова стояла пред её очи, и видок у меня был, прямо скажем, не презентабельный. Надя дополняла невесёлую картину.

– А вы нашли своего… – медсестра неправильно расценила скорбные выражения на наших лицах.

– Да, да, – поспешила я её перебить, – с ним всё в порядке.

Меньше всего я хотела сейчас вспоминать Максима.

– А как же?... Вы же не к Надеждину пришли?– Растерялась сестричка.

– Надеждину? – Я удивлённо посмотрела на Надю.

– Ну да, Сашке Надеждину. Помните, вы к нему заходили?

– Он умирал…

– Умирал, да не умер. – Жизнерадостно воскликнула девушка. – Его в терапию перевели. Выжил он. Чудеса ещё случаются. Пришёл в себя вечером, как раз в тот день, когда вы его проведали. И с того момента стремительно пошёл на поправку.

Надо же. В тот миг я ощущала нечто родственное новому рождению. Наверное, лицо моё сильно переменилось в положительном направлении. Я видела, как просияла Надя, глядя на меня.

Не подумай, дневничок, что я почувствовала себя счастливой. Ничего подобного. Я радовалась за родных юноши, переживала чужие эмоции, мои, как и в этот момент общения с тобой, были, если не мертвы, то уж точно, в летаргическом сне.

– А к нему кто-нибудь ходит? – Мой, не лишённый логики, вопрос, обрадовал девушку.

– А как же! – Она взвилась над столом, сметая на пол какие-то расчерченные и густо исписанные нечитаемыми врачебными почерками бумажки.

Надя кинулась подбирать документы, а медсестра принялась с горячим воодушевлением загибать пальцы:

– И мать с отцом, и сестра, и…несчётное количество родственников: дядюшки, тётушки, бабушки, дедушки. У евреев так – где один, там и все.

Надя уложила стопку бумажек на стол, никто не собирался благодарить её за проявленное участие.

Я обалдело представляла себе шумную толпу, спешащую в палату к Сашке Надеждину, несущую цветы, апельсины, сок и стопку бесцеллеров современной литературы.

И от чего эта фантазийная картинка так возбуждающе действовала на меня?

Даже сейчас, в тиши нашей комнаты, я испытываю эйфорию, лишь подумав о Сашиных родных.

Моё осоловелое выражение лица медсестру поначалу озадачило. Наморщив лобик, она всмотрелась в меня, нехитрые мысленные перебежки отразились на её милом личике.

– Что-то вы, девушка, хитрите.

Обиженно-ревнивый тон напряг меня. Неужели любовь? Как противно. А она продолжала с видом оскорблённого чувства:

– Я ведь ещё тогда поняла, что вы нашли искомое. Скажу больше: его чудесное выздоровление – ваша заслуга. Я будущий психолог, меня не проведёшь. Я ведь видела, как страстно и проникновенно вы шептали ему что-то в самое ухо. Такое поведение характерно для,…говоря обывательским языком, влюблённых индивидуумов. Да и он, если бы не любил вас, не стал бы возвращаться в этот мир. Врачи занесли его случай в разряд чудес, другого объяснения его выздоровлению даже у Главного врача не нашлось. Нехорошо девушка, обманывать, не хорошо.

Она качала головой, Надя улыбалась, а я смущалась.

Медсестра не влюбилась в больного. Это ясно. Сердитость её вызвана моей мнимой ложью. Раньше я бы с пеной у рта доказывала свою чистосердечность, сейчас мне было безразлично, что думает эта хорошенькая сестричка. Я решила не переубеждать её.

Когда иссяк поток упрёков и попыток выяснить, не от родственников ли больного я так засекретилась, что даже называла любимого чужим именем, нам удалось выведать у девушки, как пройти в терапию.

Распрощавшись, мы пошли в названном направлении.

Бессмысленность нашего шествия по пропахшему медикаментами тускло-освещённому коридору меня нисколько не смущала. Надя послушно, не задавая вопросов, следовала за мной.

Первые признаки неловкости я ощутила лишь когда мы нырнули под вывеску «Терапевтическое отделение». До разрешённого времени посещения оставалось ещё три часа, но это последнее, что могло бы меня остановить.

Вот уж на что никогда не обращаю внимания, так это на часы визитов в больницах. Они вовек не совпадали с минутами моего спонтанно вспыхивающего желания проведать знакомого или родственника, загремевшего в больницу. Как обычно в таких случаях, я ознакомилась с часами приёма, озабоченно глянула на свои собственные позолоченные часики и шагнула в дверной проём. Хоть в чём-то я осталась прежней.

Широченное фойе терапевтического отделения перегораживал громоздкий стол, накрытый прозрачной клеёнкой поверх белой скатерти, или простыни, что более вероятно.

Новая медсестра выглядела не столь приветливо, как её коллега из реанимации, и вовсе не была красавицей. Крупные формы вполне соответствовали конфигурации массивного, видавшего виды стола.

Медсестра подняла на нас глаза и, как мне показалось, привстала. Её рот приготовился извергнуть что-то на подобие «Вон!», возможно, более вежливое.

Веришь, дневничок, я оробела, а Надя отстала и застыла у входа.

– Мы к Саше Надеждину, – скороговоркой «выплюнула» я.

И слова мои возымели действие горячего кофе в промозглую погоду. На нас теперь глядела добродушная, готовая довести до нужной палаты, дама.

– Сашенька у нас в девятой палате. – Толстый перст вытянулся вдоль коридора, поёрзав, женщина решила не отрываться от стула. – От него только что Елизавета Абрамовна ушла.

Я непонятливо вытаращилась на медсестру, Надя приблизилась к нам и благодушно закивала головой, мол, Елизавета Абрамовна, оно и понятно, жаль, что мы разминулись.

– Ну, вы же знаете его маму? – Подозрительный взгляд принялся проедать во мне дыру. – Ох, и испереживалась же она. Чуть без сыночка не осталась, сердешная.

– Знаем, знаем, как не знать. – Надя повлекла меня вдоль коридора.

Теперь мною окончательно овладели нерешительность и колебания по поводу целесообразности нашего путешествия.

Идя вдоль длинного ряда белых дверей, я читала номера и глупо улыбалась проходящим мимо людям в больничной одежде. Шаг мой замедлялся. Скоро Надя уже подталкивала меня в спину, номер девять неумолимо приближался. Я хотела развернуться и бежать. Вот уж не думала, что, оказавшись у цели, струшу. А ведь недавно не побоялась резануть лезвием руки и переступить грань между мирами.

– Что ж ты, давай, иди до конца. – Надя строго смотрела прямо мне в глаза.

Мы стояли у заветной палаты.

Дрожащей рукой я толкнула дверь. И в тот же миг слепящие солнечные лучи едва не сбили меня с ног. Первую минуту я видела смутно. Когда привыкла к свету, различила четыре койки. Саша лежал на самой дальней, я его заметила краем глаза, посмотреть прямо не решилась.

Чернявенький парнишка с ближайшей кровати заинтересованно подмигнул нам и лукаво поинтересовался, не к нему ли мы пожаловали. Надя, подыгрывая ему, скорчила жеманную рожицу и пролепетала, что-то несуразное, но забавное. Все, кроме меня и Саши, засмеялись.

Был момент, когда мне хотелось потянуть Надю за руку, вон из палаты. Сказать, что не туда попали. Но её, мельком брошенный взгляд, чётко и ясно дал понять мне – если ты не осмелишься, я смогу.

– Ты пришла, – вдруг проговорил Саша таким тёплым проникновенным голосом, что душа моя взвилась над всем суетным, готовая слетать в космос.

Мне до сих пор кажется, что в тот миг она излечилась от печали. Но прежней не стала.

– Я ждал тебя, боялся, ты не вспомнишь обо мне, – продолжал он, а вибрации внутри меня едва не вырывались на всеобщее обозрение.

Надя беззаботно болтала с тремя Сашиными сопалатниками, смеялась и шутила. И только мне было понятно, на сколь она напряжена, как неустанно следит за мной. О, мой внутренний трепет, как электрический ток бежал к ней, она знала, что я чувствую.

Набравшись храбрости, я рискнула взглянуть на Сашу.

Где-то раньше я писала, что он хорош собой, а, может, и красив. Заверяю тебя, милый дневничок, я ошибалась. Он был в коме, сомкнутые ресницы скрыли от меня самое важное – его очи.

Как же они пылали на фоне белокурых кудрей!

Две тёмные бездны, такие глубокие, таинственные, желанные. Не то что кукольные бездушные глаза Максима. Вот он взгляд достойного человека, надёжного мужчины.

Я стояла перед ним и чувствовала себя обнажённой. Не телом – но душой.

Он никогда не видел меня, однако, узнал. Он мог слышать только мой голос, но сейчас я не проронила ни слова. Ему не было, с чем сравнивать. Однако, по каким-то неведомым мне признакам, Саша определил во мне ту отчаявшуюся девушку, что шептала в его ухо искренние надежды на его выздоровление.

Я не знала, что ответить ему, как себя вести. Мы же совершенно чужие.

– Посиди со мной, познакомь меня со своей подругой, – он перевёл взгляд на Надю, – нет с сестрой. Она же твоя сестра?

– Да, – медленными шажками я пришла к нему, он отодвинулся, не вставая, я присела на край кровати.

Надю пригласил сесть тот чернявенький парнишка. Наконец, она перестала быть прикованной ко мне. Электрическая невидимая цепь между нами разорвалась. У Нади была своя развесёлая компания, назвав Саше своё имя, она переключилась на неё, без колебаний вверив меня ему.

– Тебя зовут…

– Наташа.

Он спрашивал, я отвечала. Я хотела знать о нём всё, но ещё больше я нуждалась в слушателе собственных откровений. Он это понял и ненавязчиво повёл меня по дорожке в мой собственный мир. И я поняла, что не знаю себя, что всё не так плохо, что теперь я никогда не буду относиться к своей жизни легкомысленно. Жизнь – это бесценный дар. Как хорошо, что меня спасли, и я смогла осознать это. Как здорово, что я встретила его!