Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц)

Глава XIII Цыгане

Вскоре после Пенелопы Витальевны явились остальные. Все одинаково не выспавшиеся, взвинченные, ожидающие увидеть мой труп. Всю ночь беспокоились за меня. И, похоже, очень удивлялись, что я всё ещё живая и даже без следов побоев.

Я умылась, оделась и вместе со всеми отправилась пить чай. Я снова сидела рядом с сыном, и вид его вызывал у меня серьёзное беспокойство – бледный, глаза покраснели, тихонький, прижимался ко мне и жалобно заглядывал в лицо.

– А знаешь, ко мне ночью приходила белочка. – Мне очень хотелось развеять его страхи. – Она прыгала по подоконнику и махала мне лапкой.

Ванино лицо оживилось, мой малыш улыбнулся. Правда, улыбка его была какой-то нездоровой. Я с упрёком глянула на Пенелопу Витальевну, помнится, она обещала, что при первой же возможности отправит его в Питер.

Позднее, когда мы работали в отделе, страхи мои рассеялись. Ванечка стал прежним. Сидел подле меня, учился с усердием и интересом, взахлёб рассказывал о вчерашних уроках. Великое переселение библиотекарей, не помешало девочкам отвлечься от дел и прийти на занятия.

Ваня радовался, что теперь мы будем жить вместе с Пенелопой Витальевной, которая собиралась спать на моей кровати, пока меня нет. Ване едва удалось её убедить не делать этого. В конце-концов, он же почти взрослый. Поздним вечером директриса сидела у его постели, пока он не притворился спящим, сказки ему рассказывала, а потом ушла отдыхать в Галину комнату. Но Ваня слышал, что они всю ночь ходили по дому о чём-то шептались беспокойными голосами. В середине ночи, сделав вид, что идёт в туалет, Ваня заметил Галю и Пенелопу Витальевну, всматривающихся и вслушивающихся в кухонные окна.

«Они не закрыли ставни», – с досадой подумала я. Это в такое-то время.

Ванин голос звенел в сводах детского отдела, а моё сердце трепетало от радости. Что есть красота? Да вот же она – моё милое, дорогое дитя, его забавный голосок, выразительная мимика, величавая для столь малого возраста осанка. Один взгляд на него наполнял меня радостью и благодарностью к миру, в котором мы живём.

Во время обеда Пенелопа Витальевна сообщила удивительную новость. Сама она была так ошеломлена и взволнованна, что в ходе повествования то и дело сбивалась и заговаривалась.

А дело было вот в чём: где-то часам к одиннадцати пришёл к ней дядя Селиван (ну тот, что заправляет электростанцией) и сообщил, что на той стороне реки сегодня утром обосновался небольшой, на пять кибиток, цыганский табор. Что удивительно, они пришли по заброшенной дороге, которая километров тридцать петляет по лесу, а потом и вовсе обрывается. Старейшина цыган уже говорил с Селиваном, просил позволения пососедствовать с нами не долго, пока люди и кони не отдохнут.

Пенелопа Витальевна, добрая душа, с радостью согласилась такому соседству, даже предложила цыганам пожить в оставленных библиотекарями избах. Всё-таки апрель, холодно ещё. После обеда она ждала старейшину у себя, Селиван обещал передать приглашение.

– Представляете себе! Цыганский табор! Настоящий, с кибитками и лошадьми! В наше-то время! И как они сюда добрались? – Пенелопа Витальевна сияла от счастья.

Девочки удивлённо перешёптывались. Безусловно, я читала это в их лицах, новость им нравилась. Мы с Ваней не поддерживали общего веселья.

Почему?

Скоро узнаете.

Часа в три мы услышали цокот копыт и, бросив на стол книги и разъёмы, поспешили к окнам, выходящим на центральный вход. К порогу библиотеки на потрясающем пегом жеребце подъехал мужчина в ярко-жёлтой рубахе с небрежно отстёгнутым воротом и в меховой распахнутой жилетке. День был тёплый, но не настолько, чтобы вот так щеголять.

И я, и Ваня, премного наслышанные о цыганах, знали, он так вырядился не для того, чтобы произвести впечатление. Цыгане особенный народ, я бы даже сказала, раса. У них своя философия. Они живут не вчера и не завтра, а только сегодня и сейчас. В нашем мире у цыган особая миссия. Потому они в огне не горят, в воде не тонут, не боятся ни жары, ни холода. Их одежда – это не дань стилю и традициям, им просто хочется так одеваться. Они любят яркое и удобное. Их судьба – дорога. Куда они идут? Знают ли они сами, куда? Только цыгане могли добраться до отдалённого, затерянного в глуши Непорочного по забытому людьми тракту, только они способны были остановиться в этом отверженном всеми Богами месте, не боясь ни диких зверей, ни холодных ночей.

Цыган, мы не видели его лица, что-то шепнул коню, тот остановился. Но, прежде, чем спешиться, ромалэ, словно почувствовав нас, прильнувших к стеклу и глядевших на него во все глаза, посмотрел вверх. Мы отскочили от окна.

– Он нас видел! – Взволнованно воскликнул Ваня.

– Ну и что? Мы же просто лесом любовались. Это не преступление. – Уверенно отчеканила я, на самом деле испытывая неловкость.

Пока мы шастали туда-сюда, на моём столе снова появилась водоросль, по поводу чего Ваня сильно расстроился, а я впала в задумчивость.

Сегодня опять открою «Что есть красота». Что ж, заманчивая перспектива. Но за ночь и день колдовство книги рассеялось, и я побаивалась столкнуться с тем существом с подоконника. Мне страшно и противоестественно было искать объяснение всем странностям, происходящим вокруг. Скажем так, я запаниковала и всё, что могла предпринять – это сохранить личину беззаботности. Сомнительно, что Ваня в неё поверил. Однако, виду не подавал.

Водоросль канула в заготовленный для неё кулёчек, я поспешила к директору на доклад.

У двери Пенелопы Витальевны я замешкала. Через коридорчик и вестибюль я видела цыганского коня, маячащего за окнами. А это означало, что ромалэ всё ещё беседует с моей начальницей. Надеюсь, она предупредила его о том, что у нас не самое безопасное место? Думаю, да. Я не знала, стоит ли мне встречаться с цыганом.

Вы не думайте, цыган я не боюсь. Просто, есть у меня особая причина избегать это вольное племя, тяжёлая причина, болючая. Да только сердце моё уже трепетало, охваченное воспоминаниями. Решив, что хуже не станет, я постучала.

– Войдите.

– Извините, что прерываю.

Цыган и Пенелопа Витальевна обернулись ко мне. Мужчина был очень хорош собой, зрелый возраст не портил его внешности, более того – шёл на пользу, придавал солидности и значимости. Серебро, рассыпанное по чёрным кудрям, вызывало уважение. Тёмные глаза глядели по орлиному мудро и внимательно, но не хищно. На лице, бледном от длительного пребывания в северных краях, ещё имели место остатки давнишнего загара.

Я несмело улыбнулась, но губы цыгана, большие, чётко очерченные, остались неподвижны, а глаза вдруг накрыла дымка задумчивости. Кого я ему напомнила? Не знаю отчего, но мне стало не по себе, внутри что-то всколыхнулось. Я усмирила это что-то – определённо результат долгих переживаний. Пройдёт – успокоила себя.

– Познакомься, это Роман Эрнестович. – Настроение Пенелопы Витальевны застыло сейчас на отметке предел возможного, что меня порадовало. Жаль, не на долго. – Его семья некоторое время поживёт в Непорочном.

– Очень приятно. Люба. – Я опустила глаза. При звучании моего имени, Роман Эрнестович, цыган с нецыганским именем, ощутимо вздрогнул, чем ввёл меня в ещё большее замешательство.

– Ты что-то хотела? – Тем временем поинтересовалась Пенелопа Витальевна.

А я уж и забыла, зачем собственно пришла.

– Вот. – Я положила на директорский стол прозрачный кулёк с водорослью.

Цыган привстал, казалось, он знает, что означает этот отторгнутый от родной среды кусок озёрной фауны. Лицо Пенелопы Витальевны покрылось болезненным румянцем.

– Хорошо. – Проговорила она, зажевав половину слова.

Я, отвесив гостю прощальный кивок, вышла в коридор и наткнулась на Галю.

– Ты чего тут торчишь? Домой пора. – Поинтересовалась подружка, пытаясь заглянуть в щёлку закрываемой двери и увидеть цыгана.

– А что уже пять? – Я рассеяно посмотрела по сторонам.

– Ну да. Бери Ваню и айда. – Глядя на моё несобранное состояние, Галя покачала головой. – Ты что того дядьку с лошадью испугалась?

– Нет. Дома много цыган, я к ним привыкла. Подожди минутку, я приведу Ванечку. – Я шагнула к лестнице.

– А ты что не идёшь? – Крикнула подружка мне вдогонку, хитрым голосом предположила, – может, в табор на экскурсию пригласили?

– Нет. – Я улыбнулась, всё ещё думая о Романе Эрнестовиче. Что-то в нём всколыхнуло меня… – Я дежурю сегодня. Принесёшь мне завтра чистое бельё?

Галино хорошее настроение тут же улетучилось в неизвестном направлении.

– Как? Третью ночь подряд?

Я развела руками.

– Так что, начёт белья?

– Конечно.

Подошли Нина и Маша. Вид второй, как всегда прекрасной, заставил меня поёжиться. Больше я не считала Машу красавицей, а видела в ней лишь шаблон, вариант анатомического соответствия современным канонам красоты, ничего выходящего за рамки, никакой она не василёк. Усугубляли впечатление воспоминания вчерашнего ночного гостя, так неудачно выбравшего мою коллегу в качестве пугала.

– Ты чего, Люба, хмурая такая? – Прощебетала Маша.

– В того красавца влюбилась. – Не без восхищения воскликнула Нина, тыча пальцем в директорскую дверь. – Мы от окна оторваться не могли.

– Хорош, как языческий бог. – Догнала подруг Юля. – Честное слово, с таким и в кибитке бы жить не отказалась.

Мы потихоньку переместились в ярко освещаемый солнцем вестибюль.

– Девочки, он же старик. – Маша достала из сумочки зеркальце, критически осмотрела своё лицо, порастягивала губы, растирая помаду.

У меня эти жесты (мои знакомые модницы все так делают) вызвали ухмылку. Если Машу тяготит красота, зачем она так критически осматривает свои черты, боясь заметить какой-нибудь самый незначительный изъян?

– Не старик, а мужчина в расцвете сил. – Присоединилась к компании Алевтина. – Был бы он стариком, ты бы не вспомнила помаду, которая успела скиснуть в твоей сумочке. Фу, фу…выкинь её немедленно. – Алевтина смешно замахала руками.

– Ты тоже его видела? – Удивилась я. Окна взрослого отдела выходили на сад, не думаю, чтобы Роман Эрнестович решил прогуляться в нём перед встречею с нашей директрисой.

– Ха! – Хлопнула в ладоши Алевтина. – Девчонки в комплектовании так радостно визжали, когда этот прынц на коне прискакал, что я просто не могла к ним не заявиться.

В это время Маша закончила обнюхивать помаду.

– Между прочим, – высокомерно заявила первая красавица библиотеки, – косметика мне нужна, чтобы кожа не обветривалась, она знаете, какая у меня нежная.

– С каких это пор? – Оля входила в вестибюль, с трудом застёгивая сумочку из которой вываливался какой-то потрёпанный журнал.

– Ох, нежная ты наша. – Алевтина покосилась в коридор, не слишком ли громко происходит разговор. – А зачем так непростительно долго торчала под директорским кабинетом?

– Я Юлю высматривала. Раз мы теперь живём все в одной избе, веселее будет вместе домой идти. – Маша смерила Алевтину придирчивым взглядом и, закатив глаза, заносчиво сообщила: – Кстати, очень хорошо, что избушка Пенелопы Витальевны три комнаты имеет. А то, знаете ли, храп некоторых молодых особ, по которому можно подумать, что они вовсе не молодые и даже не особы, а особи, мне даже через стенку уснуть не даёт.

– Я что храплю? – Алевтина беспокойно уставилась на Олю.

– Нет, – Оля вперила в Машу взгляд поверх очков, – я полночи читаю, ничего подобного не слышала. Разве что Маша раз пять в туалет бегала.

– Я слабительного выпила… – Маша залилась краской. – Ну, мне показалось, что на бёдрах прибавилось.

– Ох, и глупая же ты, Машка. – Сказав, Алевтина подхватила Олю под руку и повлекла на выход.

Маша, Нина и Юля поспешили следом.

Галя, глядя вслед удаляющимся подругам и иронично качая головой, плюхнулась на диван.

Но Юля вдруг обернулась с порога, пересчитала нас и громко, чтобы услышали девочки на лестнице спросила:

– А кто сегодня дежурит? – Выразительные глаза ещё раз пробежались по всем. – Не говорите, что Пенелопа Витальевна.

– Я. – Не буду описывать, что прочла на лицах сотрудниц. Моё третье подряд дежурство выходило за традиционные рамки. Происходило что-то неординарное. И я меньше всех понимала, что именно.

Мои коллеги с обеспокоенными лицами вернулись.

Тут я вспомнила, что Галя ждёт Ванечку, и бросилась за ним, но мне не пришлось подниматься, Ваня как раз выходил из лестничного коридорчика. Он шёл медленно, чёрные глаза углями пылали на болезненно-белом лице. Я снова подумала о его здоровье.

– Ты плохо себя чувствуешь? – В сердце моём кольнуло. Сын – всё для меня. Надо немедленно отправить его в Ленинград.

– Хорошо.

Галя поднялась нам навстречу, нездоровый вид Вани не остался для неё незамеченным.

– Я поговорю с Пенелопой Витальевной. У меня в Питере есть старая знакомая…

– Я имею к кому его отправить. – Полторы недели назад, разбирая вещи, я нашла бумажку с номером телефона папиного друга, не знаю зачем, но я заткнула её за икону. – Лишь бы Пенелопа Витальевна на это согласилась.

– Попробую… По крайней мере, Пенелопа Витальевна осмотрит его. Может, организм пищу какую не принял, или акклиматизация…Ваня, что тебя беспокоит?

– Мама. – Ответил мой сын с детской прямотой.

Директорская дверь отворилась. Мы застыли в ожидании. Таинственный цыган будоражил наше воображение.

– Жаль. Ночи у нас холодные, в кибитках вам будет некомфортно. Пожили бы в наших избушках.

– Мы люди вольные, нам опасно привязываться к месту. Дом – это якорь. Зацепишься, привыкнешь и всё – прощай свобода.

Пенелопа Витальевна и Роман Эрнестович поравнялись с нами.

– А это вся моя армия. – Пенелопа Витальевна гордо указала на нас.

– Серьёзная сила. – Цыган сказал это, не шутя. Внимательный взгляд скользнул по каждой из нас, особо задержался на Ване, не обошёл и портрета в траурной рамке, вернулся к Пенелопе Витальевне. – Так вы говорите, лес опасный? Да с такими воительницами нам нечего бояться.

Девушки заулыбались. Ваня прижался ко мне, я ободряюще трепала его волосы, такие же, как у цыгана, только мягче и без седин.

Роман Эрнестович, влюбивший в себя в одночасье всех моих юных коллег, уже спешил на выход.

– Позвольте раскланяться. – Он сделал неглубокий поклон и, сбежав по ступеням, вскочил на лошадь. Девушки и Ваня провожали его восхищёнными взглядами. Только я и Пенелопа Витальевна глядели не на гостя, а друг на друга.

– Он пришёл не только засвидетельствовать почтение, но и предупредить. – Тихо проговорила Пенелопа Витальевна и поглядела на Ванечку. – Дорога на Питер очень опасна…

– Но цыгане пришли не по дороге на Питер… – Я схватилась за лоб. Это отказ. Ещё не прозвучавший, но уже готовый и бесповоротный.

– Потому и выбрали другой путь. На Питер ехать очень и очень неразумно. Я не буду рисковать жизнями Валеры и Ивана. Ребёнок останется с нами. – Отрезала директриса.

Скоро все разошлись. Пенелопа Витальевна немного покрутилась между клумбами, придумывая, как в этом году рассадит цветы. Я уныло наблюдала за её передвижениями. Уже перед уходом директриса сообщила мне, что Марья Дмитриевна сегодня не придёт убирать, осталась дома помогать мужу и сыну. Ещё двух зверей нашли, заколотых копьём, волка и медведя.

– По характеру убийств, – Пенелопа Витальевна вздохнула, – они безошибочно определили, что имеет место не охота, а истребление, специфический вид спорта, замешанный на бесчеловечной жестокости.

Я попросила Пенелопу Витальевну осмотреть Ванечку и, поднявшись в библиотеку, задвинула щеколду.

Наскоро перекусив, я побежала к себе. Мне не терпелось приступить к чтению.

День, ещё живущий за окном, придавал мне бодрости.

Найдя нужную страницу, я принялась читать:

«Есть вы, есть день и ночь и больше ничего. Вам этого достаточно?»

Я почесала лоб. Разве слово «достаточно» можно применять к человеку? Мы, люди, никогда не останавливаемся на достигнутом. Ненасытность – наше второе я. Удовлетворение? Оно случается, но лишь на миг. А порой, сворачивая целые горы, мы достигаем цели в поисках этого удовлетворения. А оно, словно бы отлучилось куда-то. Столько усилий и никакого удовлетворения. «Покой нам только снится».

«Чего вам не хватает?».

Хм. Трудно сказать. Всего. Я обозрела свет вокруг себя, тот мысленный, что создала ещё вчера. Скучно вот так вот висеть.

«Сотворите что-нибудь».

Но как?

«Придумайте. Себя же вы придумали».

Ха. Придумала! Фантазии, той, что я всегда считала богатой, хватило лишь на то, чтобы сварганить копию уже существующего экземпляра, сотворённого Богом.

«Ну, давайте, не бойтесь. «Вначале сотворил Бог небо и землю…».

Вот, вот. Он её сделал круглой, а я сейчас квадрат сваяю, чтобы не повторяться. Скоро вдалеке замаячила кубическая планета. Отлично. Только как-то зловеще.

«Нравится?»

Я критически оглядела своё произведение, подумала, что надо бы ему вращаться. Куб дрогнул, нашёл ось в двух углах и пошёл кувыркаться, окончательно лишая меня того самого удовлетворения. Я принялась крутить его то влево, то вправо и в результате получила досаду. И что я за бездарь? Может, это потому что я физику не учила?

«Придумайте свою физику».

А действительно.

– Ты умрёшь…

Я вывернула шею к окну. Надо же, прошли и белый день, и белая ночь. На подоконнике уже устроилась каракатица.

– Привет, Белочка.

Она зашипела, подняла хоботки и набрызгала на стекло чего-то разноцветного и гадкого.

– Бедняжка, тебя тошнит. – Я сдержала рвотный позыв.

А каракатица принялась плеваться какими-то эмбрионами.

Вспомнив вчерашний урок, я мобилизовала разум. Ничего не вышло. Тогда я отбросила разум и принялась за чувства, добрые чувства.

Из каракатицы полезла шерсть. Обрыгивание стекла прекратилось. На меня взирали две милые бусинки. Рыжая лапка приветственно махала.

Я помахала в ответ.

Приятно созерцать своё творение, жаль, скроенное по чужому образу.

Я положила руки на грудь и продолжила давать волю чувствам. Хотелось придумать что-то своё. И вот белочка обзавелась аккуратненькими рожками. Мило, но она всё же оставалась белочкой. Выпрямим спинку, изменим разрез глаз, перекрасим шёрстку, загнём хвостик в другую сторону… Из-за стекла на меня таращилась рогатая собака с треугольными глазами. Симпатичная. Но… Лучше уж белочка.

Да, богатая фантазия, ничего не скажешь.

Попрощавшись со зверьком, я пошла вниз спать.

Утром меня снова разбудили. Пришли все библиотекари, соответственно, приволокли и моего Ванечку. Взгляды коллег спрашивали: «Ты ещё живая?». Это несколько расстраивало моё, поначалу, прекрасное настроение. Ваничкин вид на этот раз вызвал у меня ещё больше беспокойства. К бледности добавились жёлтые круги вокруг глаз.

Пенелопа Витальевна сообщила мне, что он полностью здоров. Но здоровые дети шалят и улыбаются. А Ванюша сидел весь день понурый, усердно занимался, потом освобождал страницы книг и читал без интереса. Не предпринимал попыток заговорить со мною.

Галя, принесшая мне в отдел бельё, шёпотом сообщила, что ел Ваня плохо, совсем без аппетита.

– Ванечка, расскажи, как прошёл вчерашний вечер? – Поинтересовалась я, проводив Галю.

– Учился, кушал, немного посидел на пороге и пошёл спать… – Было сказано монотонно.

– Ясно. А что учил?

– Русский, математику. Только все предметы местами поменяли. И половины русского языка не было, Пенелопа Витальевна меня щупала и смешные вопросы задавала.

– Смешные вопросы? – Мне показалось, он чуть оживился.

– Ну, как я какаю, и не играет ли у меня в животе музыка. – Румянец чуть подёрнул его щёчки, пухлые губки изогнулись в смущённую улыбку.

– А как на физкультуре, побегал? – Я постаралась придать вопросу наибольшую заинтересованность. Все мальчики балдеют от урока физкультуры.

– Физры не было. Заменили рисованием. Пенелопа Витальевна спешила в табор, чтобы до темноты вернуться.

– Успела?

– Белая ночь уже переходила в тёмную.

– Во даёт. – Я покачала головой.

– Мы с тётей Галей волновались.

Вот и всё наше общение за день. Была суббота, я думала, что ночью отдежурю, а воскресенье – законный выходной, проведу с Ванечкой. Однако Пенелопа Витальевна за обедом сообщила, что в воскресенье все мы идём на плантации деда Захара садить картошку, лук, морковку, болгарский перец и прочее богатство.

– Но холодно ещё. – Со знанием дела возразила я. Честно говоря, я сомневалась, что все названные культуры, дают урожай в суровом северном климате. Пенелопа Витальевна погорячилась. Конечно, обошлось без ананасов, но про морозостойкий болгарский перец я тоже не слыхала. Дома мы его рассаживаем на окне в деревянных ящиках, рассаду холим и лелеем месяца два. И только в конце весны пересаживаем в огород.

– Для Захара в самый раз. – Пенелопа Витальевна взглядом указала мне на Ванечку.

Мой сын сидел понуро, глядел в тарелку пустым взглядом, ложку в руки не брал.

– Ты чего не ешь, Ванечка? – Я не знала, как с ним говорить и как вообще себя вести. С ним творилось что-то странное.

– Не хочется. – Ваня с отвращением отодвинул тарелку с супом.

– Давай пять ложечек, или сразу второе. – Я готова была отменить всегда обязательное первое, с самого рождения не любимое моим сыном. Пойти на уступки, лишь бы он ел.

– Мама, я не маленький. – Мой восьмилетний сын нервно дёрнул плечами, встал из-за стола и вышел из кухоньки.

Я оставалась сидеть, как оплёванная. Что с моим ребёнком? Он никогда себя так не вёл. Всегда был образцом кротости. Как же так? Для переходного возраста рановато. А может, перемена климата сыграла роль? И что мне делать со всем этим?

– Он уже два дня неподалёку от дома какой-то шалаш сооружает. – Сказала Галя с обидным сочувствием в голосе.

– А мне говорил, что сидел на ступеньках…

– У детей должны быть свои секреты. – Пенелопа Витальевна обняла меня, я спряталась у неё на груди.

– Но вы же сами его просили всё рассказывать, чтоб никаких тайн.

– Я имела в виду странности, несообразности. Шалашик тот мы проконтролировать можем, тем более, Ванечка разрешения попросил.

– А что если зверь какой забредёт? – Идея с шалашом очень мне не понравилась.

– Люба, у Захара со зверьём договор. Мы их не трогаем, они нас. Живём, так сказать, в гармонии. – Меня довольно грубо оттолкнули от груди.

– Но кто-то же нарушил уговор! Метал в них копья…

– Этот кто-то и наш враг. Звери это знают.

Проглотив ещё одну ложь, я снова переключилась на переживания, связанные с сыном. Наверное, я мало ему внимания уделяю? В этом всё дело.