Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц)

На этом месте тело моё стало наполняться благодарной теплотой и раздуваться от гордости.

– Ну, что, я, пожалуй, пойду. – Она по своему обыкновению хлопнула меня по плечу. В том месте, куда попала её лапища, я на следующий день внушительный синячище обнаружила. – Ты, золотко, на щеколду закройся и до тех пор, пока восток не порозовеет, не отворяй дверь. Поняла?

– Да. – Мне вдруг стало скучно. Целый день я вынуждена была выслушивать бредовые указания. Мало того, так они ещё взяли за моду повторять друг за дружкой этот явный абсурд. Будто я дебильная какая.

– Если кто-то из наших придёт, тоже не отворяй.

Глаза мои поползли к бровям. Так вот почему Наташа умерла – она, наверное, стучалась, звала, а её не впустили. Так она медведям-то и досталась.

– Наташа в ту ночь дежурила. – Запоздало ответила Марья Дмитриевна и вышла.

***

Я закрыла дверь на щеколду. Странная штука, надо сказать: медная, вся изрезана какими-то диковинными значками. Я, обнаружив их, задержалась у двери полюбоваться красивым и удивительно-манящим орнаментом. Мои пальцы непроизвольно воткнулись в потемневшие бороздки и пошли выводить символы по новой. Подушечки пальцев быстро нагрелись. По телу распространилось приятное ощущение. Я вовсе забыла о страхе. Скоро, оторвавшись от двери, я подошла к Наташиной фотографии.

– Не дура ты была…не дура.

Изображение на карточке кротко улыбалось мне, я улыбнулась в ответ и с лёгким сердцем направилась к себе в детский отдел. Но, не успела я сделать и двух шагов, как услышала тихое царапание с наружной стороны двери.

Думаете, я испугалась? Ничего подобного. Щас!

– Кто там?

– Это я. – Пробасил голос Марьи Дмитриевны с улицы. – Ключ от избы забыла. Хорошо, что вовремя вспомнила, а то бы пришлось тащиться сюда от самого дома.

– А чего так тихо стучали? Я могла и не услышать. – Поинтересовалась я нагловатым тоном.

– Так это…боялась тебя напугать. Открывай давай.

– Сожалею. – Отозвалась я без выражения, представляя себе Марью Дмитриевну, выжидающую с той стороны.

– Ты не сожалей, а впусти меня…

Приказной тон уборщицы мне не понравился.

– Не могу. Не положено. А что, ваши муж и сын не откроют вам?

– Их нет дома. Валера ещё из города не вернулся, а Захар на ночную охоту ушёл.

– На медведей, я полагаю?

– На лося. У него мясо полезное.

– Странно. А мне кто-то говорил, что все вы здесь вегетарианцы. – Я не знала этого наверняка, но небезосновательно подозревала, что все непорочненцы мясо не считают за еду. Впрочем, это и неважно сейчас. Марья Дмитриевна вернулась проверить, как я выполняю указания директора. Что ж…

– Галя сказала, что твой Ванечка котлетки любит…

Я взялась за щеколду. Забота посторонних о моём сыне всегда обезоруживала меня. Что если, Марья Дмитриевна и правда забыла ключи? Ну не спать же ей на улице.

– …я с мужем поговорю, он в следующий раз твоего сынишку на охоту возьмёт.

Мои руки сползли со щеколды. Никогда мой сын не будет участвовать в охоте. И что за дело из-за двух-трёх котлет убивать целого лося?

– Извините, Марья Дмитриевна, но я вам не открою.

Из-за двери послышался тяжёлый вздох, очень натуральный, мне даже стыдно стало. Ну, как понять, проверка это, или нет? Но ведь сама Марья Дмитриевна говорила мне, не открывать даже своим.

– Извините. – Я покинула вестибюль.

Поднявшись в мезонин, я устало огляделась по сторонам. Работать не хотелось, читать тоже…ничего не хотелось. Сдвинув два кресла, я устроилась в сооружённом гнёздышке. Сон быстро нашёл меня. И снотворного не понадобилось.

Глава IX «Быть, или не быть»

Разбудили меня птичьи перепевы и безоблачный рассвет. Надо же, выходит, наврала я родителям в письме. Жалует солнышко и эти места.

Расставив кресла по местам, я побежала умываться, но не устояла и приняла душ. Потом мокрая распаренная вытерлась и с сожалением надела, уже кричащую о необходимости стирки, одежду. Ничего, вечером разложу вещи по полкам старинного шкафа и вымоюсь как следует.

Позавтракав вчерашней картошкой, я пересекла вестибюль, отодвинула щеколду и вышла на порог библиотеки.

Что за чудесное утро встретило меня!

Воздух настолько свежий, что я едва устояла на ногах, прошиб мои лёгкие и они, будто освобождаясь от отложений какой-то гадости, затрещали и вздохнули как никогда полно. Я покачнулась, прохлада разлилась по моему телу, оно завибрировало в ритме птичьего хора, солнечные лучи увенчали мою голову пылающим нимбом, свет шёл ко мне, и свет шёл от меня. В тот момент я всем сердцем полюбила и приняла новое место моего местожительства со странным названием Непорочное.

Из-за деревьев мелькнула чья-то фигура, потом скрылась на миг, потом снова появилась между колонами и стенами здания.

Я узнала Пенелопу Витальевну.

По мере её приближения, я разглядела сначала нечёсанные волосы, потом ненакрашеные невыспавшиеся глаза. Директриса замедлила шаг. Всматриваясь в меня, она что-то обдумывала.

– Как ты? – Вопрос прозвучал неестественно жалобно.

– И вам – здрасьте! – Беспечно улыбнулась я. – Отлично! Выспалась! Снотворное вернуть?

– Не надо. – Она медленно приходила в себя. Вероятно, не оправдались её ожидания – я жива и здорова. А может, Пенелопа Витальевна боялась, что я за ночь спалю её любимую библиотеку?

– Завтракала?

– Ага.

– Молодец.

– А то! – Я была не просто счастлива, светлые чувства и ощущения пьянили меня. Наверное, со стороны это выглядело забавно.

Пенелопа Витальевна прислонилась к колоне. Я сбежала к ней по ступеням.

– Вам плохо?

– Нет. Нет. Всё нормально. Спала не очень. Мысли всякие лезли…

– И снотворное не помогло?

– Меня теперь и доза суицидника с ног не свалит. Привыкшая я.

Мы поднялись в библиотеку, я приготовила Пенелопе Витальевне кофе. Её замешательство приятнейшим образом ласкало моё самолюбие.

Что-то они все недоговаривают.

Ну, переночевала в библиотеке – подумаешь важность. Однако, Пенелопа Витальевна была встревожена не на шутку, и сейчас её надуманный страх легко читался и во взгляде, каком-то пришибленном, с примесью то ли стыда, то ли раскаяния, и в угловатых, словно она собиралась протискивать своё обширное тело в узкую щель, движениях.

Ну что она ожидала увидеть поутру?

Моё бездыханное тело?

Но Пенелопа Витальевна помалкивала.

Ох, не доверяют мне здесь.

– Марья Дмитриевна долго копошилась? – Успокоившимся голосом поинтересовалась директриса.

– Я на часы не смотрела. Поздно было. Ночь.

– А что ты хочешь? Три дня не убирала. – Пенелопа Витальевна тупо уставилась в кофейную гущу на дне чашки.

Я ничего от неё не хотела. Мои мысли всё больше занимало скорое появление сына. В открытую дверь кухни мы услышали, как кто-то вошёл в вестибюль. Я вприпрыжку поскакала к выходу. Но это был не Ваня.

– Привет! – Поздоровалась Нина.

– Здравствуйте! – Слегка склонилась Маша.

– Здравствуйте…здравствуйте. – Ответила Пенелопа Витальевна из-за моей спины.

– При… – Я не договорила. В проёме двери, за спинами девушек, мелькнул Ваня, поднимающийся по ступенькам.

– Ваня! – Кажется, я растолкала коллег, кстати, как и Пенелопа Витальевна, изрядно помятого вида.

У них что ночью шабаш был?

В следующий миг моё тело и душа наслаждались близостью с любимым чадом. Он принимал ласки безропотно, поглядывая по сторонам на библиотекарей с виновато-извинительным видом. Мол, мама, что с неё взять. А я от удовольствия аж слезу пустила.

– Как ты, Солнышко?

– Очень хорошо. – Он осторожно упёрся ладонями мне в плечи, прошептал: – ладно, мама. Не позорь меня.

Я отстранилась от сына, рассеянно поздоровалась с девушками. Все были в сборе. К своему удивлению, среди прочих обнаружила и Марью Дмитриевну.

А она-то зачем припёрлась?

– Как сон на свежем воздухе? – Я хитро улыбнулась. – Муж много дичи настрелял?

– Что? – Серые глаза Марьи Дмитриевны источали невинное непонимание. Вот актриса!

– Не притворяйтесь. Всё равно Оскара не дадут. Скажите честно, проверяли меня? – Театрально всплеснув руками и сделав жалобное лицо, я пролепетала: «Пусти меня, я ключи забыла…дома никого нет…».

Вчерашнее завершение нашей встречи наутро мне казалась забавным.

Однако, веселилась только я. Да ещё Ванятка кривенько улыбался, подыгрывая глупой мамочке. Остальные дико переглядывались друг с другом.

Вот точно, если не шабаш, то пьянка уж несомненно имела место. Достаточно вглядеться в лица, чтобы это понять. Я со своими веснушками сегодня выступала первой красавицей коллектива – умытая, выспавшаяся.

Гаденькая мыслишка о том, что все русские пьют беспробудно, замаячила в моём сознании. Вот и не верь после этого в слухи. А ведь я не верила. А теперь вижу – пьют. А как ещё объяснить эти тупые заспанные рожи вчерашних прелестниц?

Однако, что странно, перегаром не пахло.

– А ты молодец, не поддалась на провокацию. – Марья Дмитриевна рассеянно искала одобрения, но не у меня, а у Пенелопы Витальевны, которая всё ещё совой таращилась главным делом на меня.

Понятно. Не было указаний уборщице контролировать библиотекарей. Марья Дмитриевна посамоуправствовала, так сказать, превысила полномочия. Теперь раскаивается и не знает, к кому первому подлизаться.

– Но, когда вы сказали про Ванечку, что он котлетки любит, я чуть было не сдалась. – Мне захотелось поддержать Марью Дмитриевну.

– А он котлетки любит? – С Марьей Дмитриевной явно что-то не то происходило. Видать, водка палёной оказалась.

– Ладно, хватит девушку разыгрывать. – На лице Пенелопы Витальевны засияла добропорядочная улыбка. – Ты, Любушка, молодец, справилась с заданием – не открыла дверь. Так держать. Даже, если бы Марью Дмитриевну медведи загрызали – нельзя отворять. Правила есть правила. Щеколду не отодвигать ни при каких обстоятельствах.

Я с удовольствием принимала похвалы, но вот упоминания о косолапых могли бы и упустить.

***

Ровно в девять мы взялись за работу. Ванечка до обеда делал уроки. Правда, много отвлекался, или я его отвлекала. Мы не могли наговориться. Девочки оказались прекрасными учительницами.

Вчера был четверг. В расписании четверга стояли чтение, русский язык и пение. В первый раз я видела своего сына таким увлечённым русским языком. Оказывается, Юля учила его правилам расстановки твёрдого знака, но не по-теперешнему, а как было ещё до реформы языка.

И зачем это моему сыну?

Ну да ладно, не помешает для расширения кругозора.

На чтении Алевтина с Ваней разбирали русскую народную сказку «Иван Царевич и Серый Волк».

Не помню такого в программе.

Но сказка очень хорошая, потому, я только порадовалась. Ваня, хоть и парень взрослый, а сказки обожает и я, к своему стыду, тоже.

Урок пения оказался не менее, а, может, и более странным, чем два предыдущих. Нина разучивала с Ваней некую диковинную, или, я бы даже сказала, дикую песню.

Ване за час удалось усвоить только первую строчку. Я попросила его похвастаться музыкальными успехами, и он мне выдал такую сумасшедшую какофонию звуков, что первое мгновение я с выражением безотчётного ужаса таращилась за окно.

Думала, в лесу пожар начался, и звери бегством спасаются. Когда поняла, что источник воплей глотка моего дражайшего сына, чуть со стула не рухнула. И помыслить не могла, что человек способен одновременно и волком выть, и птицей щебетать, и медведем рычать. Прислушавшись, я уловила торжественную вибрацию, будто бы исполнялся гимн некоему языческому Богу. В какой-то момент мне даже захотелось бежать в чащу и кричать всем встреченным деревьям птицам и зверью: «Мы с тобою одной крови! Ты и я!» (помните, как в «Маугли»?).

Растроганная и обескураженная, я подскочила к окну, воззрилась на небо и была потрясена неслыханным видением: множество радуг гигантскими арками поднимались от горизонта насколько хватало глаз, солнце пылало причудливым, несвойственным ему сиянием – почти осязаемыми переливами меди, серебра и золота, перины облаков заполняли пространство между светилом и верхушками радуг. Каждое имело свою чёткую форму буквы неизвестного мне алфавита. Потерев глаза и убедившись, что ничего не изменилось, я поплелась на место. Ваня прекратил петь свою длиннющую первую строчку, и мы ещё долго сидели, ни о чём не говоря.

– Тётя Нина сказала, что у меня уникальный слух. – Сказал Ванечка через какое-то время.

– И голос тоже. – Прошептала я, ещё не окончательно пришедшая в себя.

В остальном день прошёл спокойно. Я освободила три книги, могла и больше, но боялась вчерашнего неудачного опыта.

Не помню, сколько раз я открывала тумбочку и с чувством не искупаемой вины осторожно перелистывала проложенные салфетками страницы «Быть, или не быть». Листочки разгладились, но пластырь держался крепко. Хорошо я саданула бедняжку, тяжело она, сердешная, заживает.

Всякий раз я одёргивала себя за такие мысли. Как бы я не любила книги, они не люди, они всего лишь бумага. Их в день по всему миру миллионы рвётся и сжигается. Что ж теперь? Но проходила минута-другая и я снова бралась за ручку стола, искреннее сожалея, что причинила боль книге.

Ваня во время этих моих покаянных визитов в нутро стола, отвлекался от своих дел и ждал. Когда я расстроено качала головой, он вздыхал и принимался за работу. Сынишка мой разлепил всего одну книгу и с увлечением прочёл её от корки до корки, чем меня сильно удивил.

Что я дома только не делала, лишь бы приучить его к чтению, а он всё стремился на улицу, или к телевизору.

***

Дежурить на ночь осталась Алевтина. Я с лёгким сердцем прибрала на рабочем столе и, взявши Ваню за руку, поспешила на выход из библиотеки. Галя уже ждала нас на ступеньках, весело переговариваясь с подружками.

Ваня, заметив девушек, выдернул ладошку из моей руки и приосанился. Понятно, теперь он ребёнок только наедине со мной, на людях он мужик.

Что ж. Это его воля, его право.

Дома я, наконец, разобрала чемоданы. Но, первым делом, постояла у иконы, от души помолилась. Пообещала, что обязательно выучу хотя бы одну молитву. Напоследок расцеловала Марию и её малыша, уверила, что когда Христос вернётся, я не позволю его снова распять. Этого больше не повторится.

Перекладывая одежду и другие вещи в шкаф, я дивилась маминому умению втискивать в ограниченное пространство огромное количество необходимых предметов. Она ничегошеньки не забыла, и лишнего я не нашла. Мне бы обзавестись таким талантом. Одежда оказалась подобранна с точным учётом нынешней погоды и с расчётом на близящееся потепление. Зубную пасту и зубные щётки, крем для рук и крем для лица (другой косметики не признаю), несколько серебряных украшений (из металлов ношу только серебро и медь), и прочую важную дребедень мама уложила в отдельные кулёчки.

На дне одного из чемоданов я нашла пакетик с письмами мужа и красную, аккуратно сложенную косынку, он носил её на шее. Я прижала лёгкую материю к губам и носу. Это странно, но косынка всё ещё хранила его запах. Она, как и моё сердце, оказалась не в состоянии отпустить своего хозяина, моего любимого. Боже мой, я готова всё ему простить, лишь бы вернулся.

– Мама, помнишь, ты обещала мне подарить папин платочек? – Ваня возник перед моим лицом, и я с трудом подавила вырывающиеся на свободу слёзы.

– Ну да, было дело, – призналась с неохотой.

Я растерянно взирала на сына. И как это он умудрился войти так неслышно? Ещё минуту назад он катал бревно вокруг избы, прилаживая его то под одно, то под другое окно так, чтобы удобно было заглядывать внутрь дома. Только что я грозила ему пальцем (по мельканию довольной сыновней головы за стеклом, я сделала вывод, что бревно шатается и, неравён час, рухнет вместе со своим любопытным пассажиром).

Косынка перекочевала к моей груди. Это непроизвольное движение, как явное и неприкрытое свидетельство недоверия, заметно смутило Ваню. Я же, глядя, как он сник, задумалась.

Разве потеря мужа только моя боль?

Он был Ваниным отцом. Значит, Ваня, равно как и я, имеет право на владение частичкой материальной памяти об отце.

– Возьми. – Я уверенным жестом оторвала косынку от сердца.

– Ты не бойся, мама, я сохраню её. – Он принял клочок материи, как драгоценность.

– Я и не боюсь. Просто никак не привыкну, что ты уже большой у меня. – Помогая Ване завязывать косынку, я поглядела на часы. Шесть пятнадцать. Что-то Пенелопа Витальевна на урок опаздывает.

– Тук-тук. Дома кто-то есть? – Поинтересовался директорский голос из коридорчика.

– Беги на урок.

Ваня поспешил к Пенелопе Витальевне. Хлопнула дверь. А через миг я увидела за окном директрису, втиснутую в шерстяной спортивный костюм. Моя начальница увлечённо размахивала руками и резво крутила бёдрами. Ванечка самозабвенно повторял её, надо сказать, чёткие и динамичные движения. Неплохой физкультурник Пенелопа Витальевна. А по внешнему виду и не скажешь.

Перед сном мы, наконец, помылись, как положено.

Укладывалась в постель, я с чувством заново родившегося человека, всё мне теперь нравилось, всё устраивало. Беспокоила только оторванность от родных. Когда я ещё получу от них письмо. Правда, во время обеда Пенелопа Витальевна успокаивала меня, что Валера доехал до Питера к полудню и первым делом отправил моё письмо, о чём доложит, как только вернётся, что случится завтра, часам к одиннадцати, так как дел у него в Северной столице на полтора дня.

Я напомнила, что нас с Ваней он вёз в Непорочное аж три дня. Если умножить это время на два и добавить полтора, то Валере на всё про всё понадобится не меньше недели. На что Пенелопа Витальевна мне сообщила удивительную вещь: оказывается блуд берёт не всегда, а если и случается, то исключительно на обратном пути. Добираться же до Питера одно удовольствие – не успеешь устроиться на сидении, глядишь – пора выбираться. Ясное дело, очередной бред я пропустила мимо ушей, чтобы лишний раз не нарываться на неприятности.

***

Первая неделя пролетела незаметно. Я работала, Ваня учился и помогал мне. С девчонками мы подружились, я полюбили их. В Пенелопе Витальевне я нашла не только наставницу, но и взрослую подругу, по крайней мере, мне так показалось. Она лишь иногда заходила в мой отдел, чтобы поинтересоваться, как идут дела, смотрела, сколько склеенных книг осталось на полке, листала освобождённые и всегда оставалась довольна.

Как-то она призналась мне доверительным тоном, что во всём мире катастрофически мало людей, способных делать нашу работу, даже среди библиотекарей их единицы. Вроде, и разъём берут правильно, и книги любят, а тычут в торец, тычут и всё без толку. Оказывается, многих присланных библиотекарей Валера уже на третий день отвозил обратно в город.

Пенелопа Витальевна любила захаживать к нам в избу вечерами. Её визиты случались чуть ли не каждый день. Непринуждённые беседы с директрисой обнаружили большую общность интересов, а ещё, я поняла, что не встречала в жизни людей более преданных своему делу и коллективу.

«Быть, или не быть», наконец, зажила. Я так разволновалась, что принялась зацеловывать обложку до тех пор, пока Ваня не отобрал у меня несчастное издание. Пока сын листал выздоровевшую книгу и поцокивал языком, я пробежалась глазами по апрельской полке и убедилась, что до конца месяца справлюсь с работой, даже если придётся прочесть все оставшиеся книжки по причине их десятилетнего простоя. Именно к таковым относилась «Быть или не быть». И мне не терпелось за неё взяться. Вернувшись к сыну, я требовательно выставила ладонь перед его носом.

– Что? – Похоже, его тоже заинтересовало содержание книги.

– Если помнишь, я начала её обрабатывать. – Напомнила важно, подобрала со стола разъём.

– И чуть не погубила.

– Этого не повторится. Давай сюда.

Ваня неохотно передал мне книгу. С чувством радостного предвкушения я завалилась в самое отдалённое кресло в отделе. Важно заметить, что прежде я в него не садилась. С библиотекарской точки зрения место не очень – обзора никакого, происходящее в отделе остаётся за кадром, или, если вам угодно, за стеллажами.

Пристроилась я, читаю и ёрзаю время от времени. Вставать лень, а ещё слышу – Ваня притих, зашевелюсь – вспомнит о моём существовании, начнёт приставать. Но и сидеть нет мочи – кресло оказалось на редкость некомфортным, будто в его обивку толчённых котельцов напихали.

«Быть, или не быть», как выяснилось, являла собой ненавязчивое и очень уважительное обращение к молодёжи и подростком. Вещала она, казалось бы, об обыденном – о вреде алкоголя и курения. В советское время на эту тему столько трактатов наштамповали, что и за две жизни всего не перечесть. Тема приелась так, что каждое упоминание о ней, рождало непреодолимое желание затянуться сигареткой да так, чтобы дым ушами пошёл, а после опрокинуть не рюмочку, и не стаканчик, а ведро двенадцатилитровое самогона, чтобы в реанимации, куда, без всякого сомнения, попадёшь, только от твоего перегарного дыхания весь персонал развезло, а лежачие больные домой на своих двух рванули, ещё и вприпрыжку.

Перевернув последнюю страницу, я отложила на окно не нужный теперь разъём, задумалась.

Как же всё просто, как легко.

Честно вам признаюсь, после такой книги вы сигаретку изо рта вынете, поглядите на неё в последний раз и отправите заразу в ведро помойное вместе с пепельницей и теми консервными банками, что расставлены в подъезде по углам. На алкоголь вы больше не позаритесь. И не потому что болезней будете опасаться или необратимого разрушения печени и мозга. Не таков русский человек, чтобы бояться чего бы то ни было. Дело в другом. Автор, никому не известный Прокоп Ерохин, обратился к читателю с особым почтением, о последствиях, к которым приводят вредные привычки, не упоминая, потому как не преследовал цели запугивать и, тем самым, унижать. Он просто завёл разговор о любви вечного человека к своему смертному и тленному телу, излагая собственные мысли в лёгкой, непринуждённой форме. В процессе чтения я множество раз горячо клялась себе, что больше никогда не прижму к губам сигарету, и даже в самый большой праздник не буду пить ничего горячительного. Правда, тут же я вспоминала, что не курю и не пью, и неоднократно жалела об этом, так хотелось бросить. Вот бы эта книга была у меня дома. Какую бы неоценимую пользу она принесла моим читателям. В единственном месте, в самом конце труда наимельчайшим шрифтом значилась смоленская типография по изготовлению бухгалтерских бланков (понятно, почему бумага такая некачественная), 1956 год, тираж – 10 экземпляров.

Ощущение неотвратимой катастрофы настигло меня, я долго думала над тем, как порой несправедливо случается. Сколько бездарных книжонок успешно разгуливает по свету, а жемчуга, подобные «Быть, или не быть», способные спасать здоровье и даже жизни, никому не известны. А ведь автор наверняка пытался протолкнуть в мир своё творение. Ну, не для себя же он писал.

В какой-то момент я обнаружила, что по причине глубоких раздумий долго не меняла позу, в результате чего, место, на котором я собственно сидела, затекло и болело.

Что же такое с этим креслом?

Растирая ягодицу, я неуклюже встала и провела рукой по поверхности сидения – неровное, с бугром посередине. Попробовала разгладить. Где там? Бугор ещё выше вывернулся. А может, седельную подушку перевернуть? Я так и сделала. Но с обратной стороны выпуклость оказалась ещё твёрже, точно там некий посторонний предмет затесался. Я вгляделась повнимательней – так и есть инородное тело явственно выступало над гладью остального. Сейчас узнаем, что так нагло врезалось в мой зад. Я переключила внимание на боковые швы, где-то точно должно быть распорото. Как и ожидала, пальцы нырнули в дыру.

Надо же!

Случайно такую щель не найдёте – ниток срезано ровно настолько, чтобы просунуть беспокоящий меня предмет. Ткань предельно натянута и место бывшего шва прилегает плотно. Хороший тайник. Но только до тех пор, пока кто-нибудь не сядет в кресло и не получит вмятину на попе.

А собственно, что побудило меня приземлиться именно сюда?

«Быть, или не быть»!

С другой книгой я бы не жаждала интимного уединения.

Ваня услышал мою суету и выглянул из-за стеллажей.

– У тебя всё в порядке?

– Да, Солнышко. – Моя рука уже скользила по поролону в надежде нащупать, наконец, искомое.

Вот оно!

Я покраснела от напряжения, пытаясь вынуть книгу (как только мои пальцы наткнулись на преграду, я поняла, с чем имею дело).

Действия мои были, вопреки обыкновению, предельно аккуратными. Можно было расширить щель, или доставать книгу рывками – получилось бы быстрее. Но мною отчего-то овладел священный трепет.

А что, если это Наташа устроила в кресле тайник? Если моя находка поможет разгадать тайну её гибели?

Я осторожно выталкивала книгу на свет Божий. Сначала выползло имя автора на зелёном переплете. Ерёма Веснушкин. Не Еремей – Ерёма. А фамилия? Я разочарованно ухмыльнулась. Моя огромная веснушка на носу с чего-то зачесалась. Пришлось остановить процесс извлечения книги и заняться носом. Успокоив веснушку, я снова вцепилась в обложку бессмертного произведения Ерёмы Веснушкина. Чего же такого он настрочил, что Наташа, вопреки всем правилам, затолкала его творение в кресло за стеллажами?

«Что есть красота» гласило название. Мне даже обидно стало. Я ожидала чего-нибудь вроде «Тайны загробного мира» или «Внеземные цивилизации». А тут «Что есть красота».

Ради чего столько усилий и синяк на попе, спрашивается?

Вон, Маша из комплектования – красота из красот. До сих пор привыкнуть не могу. Поразмыслив, я решила – как бы там ни было, но зачем-то же книгу спрятали. Надо срочно предъявить её Пенелопе Витальевне. Пусть она разбирается, с какой целью распарывалось кресло на тайник.

Обрадованная таким решением, я перенеслась за свой стол. Ваня с интересом наблюдал за мной. Глазки его горели, правда, название так взбудоражившей меня книги обескураживало. Банально.

– Ты это с полки взяла? – Он явно не понимал, с чего это у меня физиономия так светится.

– Хм… – Не могу сказать почему, но я не сказала ему правды. – Да. Странное название, правда?

Он ничего не ответил, не найдя в названии и доли странного.

– Отнесу её Пенелопе Витальевне, покажу.

Ваня с ещё большим удивлением вытаращился на меня.

– Пойдёшь со мной?

– Я тебе в хвосты не записывался. Мне надо книгу докончить. – Поджав пухлые губки, он взялся за свой мини-разъём, аккуратно провёл вдоль края слепленных страниц. «Дети сивой козы» – прочла я и, немного озадаченная, поспешила на выход.

Пенелопы Витальевны в кабинете не оказалось.

Я проверила в туалете, заглянула а отдел искусств. Галя сказала мне, что Пенелопа Витальевна забегала, но только на минутку, спешила к девочкам в комплектование. Отворив двери отдела комплектования, я не нашла директрису, но увиденное заставило меня задержаться на пороге, а потом стремительно, ни с кем по дороге не здороваясь, пересечь залу.

Помните, во время посещения кладовой я заинтересовалась дверцей на противоположной входу стороне?

Пенелопа Витальевна тогда меня заверила, что это ещё одно складское помещение для каких-то там строго подотчётных бланков, что ключик от комнатки только у неё, а остальным там нечего искать. Я вскоре прикинула, что склады соседствуют с отделом комплектования. А потом в отделе комплектования тоже заметила дверь и поняла, что между основным складом и отделом комплектования расположены две комнатки – кладовка Пенелопы Витальевны и ещё одна, с неизвестными мне функциями.

Во всём вышеперечисленном нет ничего из ряда вон выходящего, но как же больно и обидно мне было обнаружить, что дверца из отдела комплектования ведёт не в какую-то потаённую комнату и даже не на склад для строгих бланков, а аккурат в основную кладовую. Я узнала её по расположению коробок, по панелям на стенах. Просто узнала и всё.

– Что с тобою? – Маша, выносящая из склада коробки, вывела меня из оцепенения. Я вздрогнула, рассеянно уставилась в её прекрасные карие глаза. – Ты здорова?

– Да. – Борясь с желанием сделать Маше подобострастный комплимент, я ткнула пальцем в ту дверь, что зияла с другой стороны складского помещения. – Э… если я через неё выйду, окажусь в главном коридоре?

– Ну да. – Маша передала коробки Нине, та тоже глядела на меня озабоченно.

– Люба, ты что-то хотела? – Кукольный носик Нины дёрнулся.

– Да. – Я лихорадочно припоминала, зачем ввалилась в отдел комплектования. – Я…я Пенелопу Витальевну ищу. Мне сказали, что она к вам пошла.

– Была, но уже ушла. – Из-за Нининого плеча вынырнула улыбчивая Юлина физиономия. – Она или у Оли, или к себе отправилась.

Я ринулась на выход.

Надо же! Как меня провели! И ради чего? Шутка, или привычка лгать? Что из того, услышанного мною в течение долгих доверительных бесед с Пенелопой Витальевной истинно? Где граница между правдой и наглой ложью? Схема первого этажа библиотеки ярким пятном пылала перед моим мысленным взором. Никаких секретных комнат здесь не было, и быть не могло. Отдел комплектования соседствовал с кладовой и вестибюлем и ни с чем более.

Кровь бросилась мне в лицо. Не долго думая, я затолкала труд Ерёмы Веснушкина себе за пазуху и собралась подняться наверх. Но в этот момент меня нагнала Маша.

– Люба, давай вместе поищем Пенелопу Витальевну. – Каждая её черта говорила о беспокойстве, за меня, конечно же. Странно, но я впервые кроме красоты увидела на Машином лице ещё что-то крайне неприятное – фальшь. Боже, как же я раньше-то этого не замечала. Сколько же наигранности в Машиной белозубой улыбке. А взгляд? Да она ждёт наших восторгов, купается в восхищении окружающих. Какая же она страшная, однако. Все они тут врунихи, даже противно.

– А тебе зачем? – Мне удалось завуалировать прорывающуюся грубость.

– Я хочу помочь. – Пропищала Маша. Надо же! А я, дура, раньше наслаждалась звучанием этого голоса.

– Знаешь, – внутри меня кипело, снаружи всё выглядело вполне благопристойно, – я передумала. У меня был вопрос, но я сама нашла решение…

– А. – Машины глаза потемнели, наверное, от «переживаний» из-за коллеги, то есть, меня. Мне же хотелась врезать ей по носу. Устояла.

Не помню, как взлетела по ступенькам, пронеслась мимо Вани к креслу. Мне плевать было на обшивку, мне плевать было на всё. Я рывком разодрала шов седельной полушки так широко, что туда можно было просунуть две книги альбомного формата. В образовавшуюся дыру тут же была воткнута «Что есть красота». Когда Ваня приблизился ко мне, я сидела в кресле, упираясь локтями в колени и пальцами нещадно уничтожая порядок причёски (утром я причёсывалась с особым усердием, настроение было прекрасное).

– Мама, что-то случилось? – Я видела, он боится услышать ответ, его чёрные очи тлеющими углями обожгли моё сердце.

Неужели мой вид так красноречиво кричит о внутренних переживаниях? Надо взять себя в руки. Ну, обманули. Не в первый же раз. Проблема в том, что в лице обманщика выступил тот, кому доверяешь, на кого привык ровняться. И как я позволила себе забыть, сколько неприкрытой лжи было вылито на нас с Ваней в дни прибытия?