Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц)

Глава XIV Снова влюблена?

К моему удивлению, ночное дежурство выпало Маше. Покидая библиотеку, мы с Ваней столкнулись с нею в дверях, и я обратила внимание, что Маша, не то что бы прибывает в состоянии нервозности – не первый раз ей выпало ночевать на рабочем месте, но явно чувствует себя не в своей тарелке. Мне стало жаль её. Не знаю почему, но я была уверенна, что ей решительным образом ничего не угрожает. Ночные визитёры избрали меня своей мишенью, к Маше они, точно, не заявятся.

Я улыбнулась своим глупым мыслям. Ещё немного и ревновать начну. Белочка – моё творение, я её слепила из страшнючей каракатицы, и никто не имеет на неё прав, только я.

– А знаешь, Маша, я от души тебе завидую. Ночное дежурство – это, и правда, замечательный повод выспаться. – Подмигнув Ивану, уж очень обиженное сделалось у него лицо, я махнула рукой в направлении близстоящих деревьев. – Мне даже прыгающая по подоконнику белка не помешала.

– Белка? Ты уверена? – Сопровождающая нас Галя смерила меня недоверчивым взглядом.

– А что, это странно?

– Ну, в общем, я не помню, чтобы такое случалось в моё дежурство. Они же ночью как бы спят.

– Ну не прям ночью скакала… Ты что, думаешь, я вру? – Мой вопрос смутил Галю, а Маша повеселела и, пожелав нам спокойной ночи, скрылась в библиотеке.

Вечером я выжидала, пока Оля и Маша проведут уроки природоведения и рисования. Надо сказать, это ожидание меня сильно нервировало, казалось время тащиться на черепашьем ходу. Когда, наконец, наступила моя очередь заняться с сыном замечательнейшим из предметов – историей, я предложила ему перенести урок из комнаты на свежий воздух, в его шалаш.

На такой шаг меня подвигли пойти два соображения: во-первых, я чувствовала, что сын отдаляется; во-вторых, меня несказанно беспокоило то, что он теперь вечерами находится один, пусть и не так далеко от дома, но всё-таки в чаще. И чего греха таить, я хотела поговорить с Ваней, докопаться до причины его странного поведения, внезапно зародившейся отчуждённости в его такой молодой, в земном, конечно, понимании, душе. Урок в шалаше призван был убить всех зайцев сразу. По крайней мере, я очень на это надеялась.

– Кто тебе сказал? – Из воспалённых глаз сына в меня метнулись стрелы.

– Галя… – Я растерялась.

– Вы, конечно, вдоволь наохались по поводу моего рано начавшегося переходного возраста и о том, как опасно ребёнку одному в лесу находиться? – Он сейчас казался повзрослевшим лет на пятьдесят. В глазах появилась какая-то усталая неудовлетворённость.

– Да нет. Мне сказали, что ты разрешения испросил. В общем, охала только я. Почему ты сам не сказал мне о шалаше?

– Как будто тебе это интересно! – Его лицо покрылось пятнами. – Шалаш – это место, где я отдыхаю от всех вас, глупых баб! Мне не нужна там юбка! Учи меня здесь!

Я слышала, как Галя на кухне уронила что-то тяжёлое и мысленно поблагодарила небеса, что Пенелопа Витальевна задержалась в библиотеке. Он смотрел на меня злобно, испепеляющим взглядом, и мне казалось, что моё тело пронзают тысячи молний. Он никогда не был так груб ни в отношении ко мне, ни к кому-нибудь другому. Напротив меня сидел сердитый взрослый человек. Он ждал.

– Хорошо. – Моё согласие походило на сдачу, но я не сдалась. – Но ты хотя бы покажешь мне свой…

– Нет!

Урок шёл натянуто. Я постоянно сбивалась, путала имена египетских фараонов и названия древних городов. Ваня слушал меня внимательно, но в его ядовито-колючем взгляде я видела плохо завуалированную насмешку.

В конце урока, глядя на меня в упор, Ваня заявил:

– Ты самый бездарный учитель в Непорочном. Сорок пять минут невыносимой скуки… ты думаешь, в шалаше всё было бы иначе?

Комната расплывалась у меня перед глазами. С большим усилием я вернула предметы на места. Даже если я потеряю сознание, вряд ли это его впечатлит. Но как же спасти ситуацию?

– А ко мне ночью опять белочка приходила, она сидела на подоконнике и махала лапкой. – У меня даже получилось изобразить восторг.

– Она загрызёт тебя, когда ты выйдешь из библиотеки. – Прошипел мой ребёнок. – Ты умрёшь.

– Что? Кто тебе сказал такое? – Я готова была поверить, что каракатица вселилась в тело моего сына.

– Тебя уже нет. – Кажется, он меня не слышал. – Ты уже умерла. Ты обречена. Я остался один!

– Нет же! Нет! – Я знала, Галя и недавно вернувшаяся Пенелопа Витальевна топчутся под нашей дверью. Они не меньше меня в ужасе. – Я живая! Смотри. – Я протянула ему руку. Заставила дотронуться. – Тёплая. Я дышу. Моё сердце бьётся.

– Ты приговорена. – Его беспомощный шёпот, прозвучал ещё страшнее крика.

– Каким судом?

– Их судом.

Я расхохоталась сквозь страх, сковавший руки и ноги. Это не мой сын – добрый, ласковый, внимательный. Существо, бесстрастно глядящее на меня, не может быть моим сыном.

– Кто такие, эти они? Ты хоть понимаешь, о чём говоришь? – Я неловко взмахнула рукой, ударилась об угол стола, рассекла кожу. Брызнула кровь. Тупо уставившись в раненую конечность, я боялась смотреть на сына. Мне казалось, что его страшные прогнозы сбываются и вместе с тоненькой струйкой крови из меня вытекают последние капли уверенности в том, что всё обойдётся. Да что там говорить!

Ваня вдруг заплакал. Его огромные чёрные глаза с ужасом взирали на капли, пачкающие столешницу. Мне не было больно. Когда в душе такое творится, боль физическая становиться незаметной.

Что с моим ребёнком?

От потрясения я на какое-то время утратила способность двигаться.

– Мама, – вдруг горячо зашептал незнакомый мальчишка, – Помнишь Мали?

Помню ли я Мали?

Моё тело не то чтобы вздрогнуло, его сотрясло на все девять балов.

Возможно ли забыть того нереально красивого сногсшибательного китайца? Ещё немного и я бы влюбилась в него без памяти. Красота превыше всего! Существует ли предел красоте? Ради таких, как Мали, бросают всё, идут за ними на край света, за таких умирают со счастливой улыбкой на устах.

– Тот китаец? – Силясь изобразить равнодушие, выдавила я.

– Да.

– С чего это ты о нём заговорила? – Я всматривалась в сына. Теперь он был прежним.

Наверное, Мали именно та тема, где мы сможем найти точки соприкосновения и вернуться к прежним отношениям. Со стыдом признаю, что мне хотелось говорить о китайце не только ради сближения с Ваней. Упоминания об этом мужчине ласкали моё самолюбие.

Помните, он, способный влюбить в себя любую, обратил внимание именно на меня? А то, что он ещё и ребёнку моему понравился – большой плюс в его пользу.

– Это Мали посоветовал мне шалаш строить.

– Что? – Я будто вывалилась из приторно-приятного сна. Оглянулась на дверь. Вроде, тихо. Но что если мои коллеги всё ещё там притаились? На кухне зашумела вода, хлопнула дверь туалета. Нас не подслушивают.

– Я встречался с дядей Мали. – Уточнил Ваня.

Полный бред.

Наверное, пробел в общении с мужчинами толкает моего ребёнка на фантазии.

Но почему именно Мали?

Не мог же ребёнок оценить его мужскую красоту.

– Ты уверен? – Если я уличу его во лжи, он замкнётся и, Бог знает, смогу ли я до него достучаться. Надо действовать с умом. – А как он добрался сюда? И главное, зачем?

– Он, когда вышел из поезда, отправился к себе на квартиру, собирался дальше учиться в институте, встречаться с друзьями, но не смог. Он влюбился в тебя, мама.

Я затрепетала, как лист на ветру. В голове случилось сладкое помутнение. Чудесные фантазии, как хорошо, что в них нашлось место и для меня.

Но нормально ли это?

Нормально.

Мой сын романтик и мечтатель, только и всего.

– Он хочет увезти нас отсюда. Жениться на тебе и усыновить меня. – Ваня сразу повеселел. Это был мой прежний ребёнок. – Я согласен. А ты?

– Ну, если меня не загрызёт белка… – это была шутка с тайной надеждой убедиться, что Ваня просто хотел напугать меня и ничего более. Я старалась не вспоминать, что в момент жутких пророчеств он больше походил на зомби, чем на нормального человека. – А, кстати, как Мали нашёл нас?

Ваня радостно улыбнулся моему вопросу.

– Он проследил за нами, записал номер машины. В Ленинграде через знакомых, у него там большие связи, узнал, кому принадлежит колымага и где прописан водитель.

Всё казалось просто и правдоподобно.

Ну почему нет?

Добрались же сюда цыгане. Я вспомнила несчастных погибших животных. Мне стало страшно за Мали. А что если Августин решит поохотиться на зверя посерьёзнее медведей и косуль?

– И сколько дней он сюда добирался? – Щёки мои горели, как майские тюльпаны на День Победы.

– Пять часов мотоциклом. – На меня глядел мой дорогой малыш, румяный, любящий, ласковый. – Но сначала он узнал о Непорочном много нехорошего. Ему рассказали, что здесь живёт секта, этих как их, ну которые не одному Богу…

– Язычников, – я оглянулась на дверь. Подозрения резанули разум с новой силой.

– Да. Язычников. Они приносят страшные жертвоприношения своим многочисленным богам уже много сотен лет. Эту секту давно бы закрыли, но милиция всегда сбивается с дороги. А из Непорочного раз в два месяца привозят мёртвую женщину или девушку. А раз в десять лет убитую молодую мать и её сына.

Всё складывается. Я не зря беспокоилась, не зря боялась доверять Пенелопе Витальевне и её весталкам. Теперь я знала, каждое Ванино слово истинно. Мали здесь, он друг. Я не одна – нас трое. Нет…ошибаюсь – четверо. Мёртвая Наташа оказалась первым человеком, указавшим мне путь. Пожалуй, я верила ей больше чем себе самой, перепуганной и запутавшейся.

Я пригладила волосы, мне казалось, они шевелятся. Перед глазами вспыхнул костёр, суетливо замелькали коллеги в мантиях. Они кружат вокруг алтаря. Меня и Вани нет среди них. Мы в лесу привязанные к дереву, ждём своего часа, чтобы лечь на холодный камень и окрасить его своей кровью. Я с тревогой взглянула на свою вяло-кровоточащую руку. Так вот почему Ваню так напугал вид крови.

– Веди меня к Мали. – Поискав в тумбочке бинт, я замотала больное место.

Мы выскочили из избы, пробежали мимо Пенелопы Витальевны и Гали, разбивающих клумбу неподалёку от порога, и устремились в лес. Я успела посмотреть на коллег с озорством, поймала их понимающие, полные надежды взгляды, будто очень переживали из-за нашей с Ваней ссоры, а теперь вот расслабились. Что ж, пусть думают, что мы пребываем в полном неведении.

***

Шалашом оказалась довольно искусно скроенная хижина, подобные иногда ставят на детских площадках.

– И ты соорудил это за два вечера? – Моё искренне восхищение подняло Ваню до самых небес. Я говорила с ним, как со взрослым.

– Ну,…– он застеснялся, – дядя Мали мне помог.

– Совцем цють-цють – Сильно пригибаясь из травянистого проёма вынырнул Мали, одетый в дорогую куртку и потёртые джинсы.

Мой Мали!

Он любит меня, а значит, и мне можно!

Ваня чуть посторонился. Я подошла к красивейшему из мужчин и растворилась в его глазах. Он обнял меня, я вдохнула его запах. От Мали пахло неведомыми травами, немного приторными, отчего у меня закружилась голова.

– Любимая.

– Милый.

Мы продолжали обниматься, я поманила Ваню. Он, обрадованный, бросился между нами.

Чем не семья?

Семья!

Самая счастливая в мире.

Только…мне на миг почудилось, что в нашем гармоничном трио закралась какая-то фальшивая нотка. Это с непривычки, счастье тоже искусство. Надо уметь быть счастливой.

Мали погладил Ванины чёрные волосы.

– Сынок.

– Папа.

Лишь миг, я боролась со странным чувством, хлипким воспоминанием, где мой прежний муж с любовью обнимал Ванечку.

Неужели, я снова счастлива?

Мне показалось – я сплю. Так не бывает. Лишь бы этот сон подольше не кончался.

Когда мгновение счастливой встречи закончилось, Мали пригласил нас войти. В шалаше царил полумрак. Мы уселись на устланный травами пол.

– Итак, Люба, я здесь, чтобы спасти тебя и Ваню. – Заговорил он всё тем же мягким, любящим голосом, но без акцента.

Мои брови рванулись вверх. Он понял моё удивление.

– Скажи, ведь странно видеть классического китайца, говорящего на чисто русском?

– Да. Но ты не классический китаец.

– Оставим это. – Отмахнулся Мали, и я поняла, что для него, как и для Маши, красота больше обуза, чем счастье. – С теми, кто мне не безразличен, я такой, как есть. Прими это.

Я усердно закивала головой и почему-то вспомнила Августина, который не прятал своих лингвистических способностей. А африканец, балаболящий на русском, как на родном, явление куда более диковинное, чем русскоговорящий китаец.

– То, что мы задумали, очень непросто осуществить. Боги ваших палачей уже одобрили вас в качестве жертвы. К закланию всё готово, кроме самих агнцев. Богам нужна не обычная женщина, а могущественная ведьма. Ты, Люба, сначала постигнешь некое знание, станешь шаманкой, лучшей из всех. Тебя озарит свет…вернее сказать – тьма, но ты будешь думать, что свет. Ты и сейчас хороша, но к тому времени преобразишься до неузнаваемости, красотой своей уподобишься богам. Каждая клеточка твоего тела превратится в священную материю. Опоенная и обманутая, ты дашь клятву богам сумрака. А в день жертвоприношения будешь равнодушно взирать, как избранные цыгане, единожды за десять лет останавливающиеся лагерем в Непорочном, поволокут твоего сына к алтарю. Жертвенный нож вспыхнет в твоих руках, ты должна будешь воткнуть его в сердце ребёнка-полукровки. А когда он умрёт, выпьешь несущего смерть зелья и ляжешь рядом с ним. Ваши тела без объяснений отправят домой. Ваши души навеки будут связаны с богами тьмы.

Я сидела на мятой подсыхающей траве, ошеломлённая услышанным откровением.

– Так было уже не раз. – Добивал нас Мали своею жестокой правдой.

– Но как ты узнал? – Я ещё надеялась, что он напутал, ошибся.

– Три дня провёл в Публичке. Обычаи лесных дикарок очень красочно описаны сразу в трёх древних книгах. Этот беспредел длится уже не одну сотню лет.

Всё совпадает. Теперь ясны причины непрерывной лжи и вкрадчивой доброжелательности. Я должна стать одной из них. Пройти этот путь. Вот откуда странные взгляды украдкой. Я заметила, что все на меня смотрят так. Даже тот цыган с нецыганским именем. А непростительное балование моего сына? Зачем беспокоиться о его будущем – он никогда не станет взрослым. Мы – священный дар богам. А до нас была Наташа. А до неё…

Ещё немного пообщавшись с Мали, мы с Ваней вернулись в избу.

***

Я была страшно подавленна, но понимала, что надо стараться вести себя как ни в чём не бывало. Дорого же мне стоил этот непрерывный спектакль. Нервная система разрывалась на части. Только оставаясь наедине, мы с Ваней снимали маски и предавались унынию.

А что ещё нам оставалось?

Мали искренне хотел нас спасти. Но у него пока не было никакого реально-осуществимого плана. Он подтвердил слова Пенелопы Витальевны, что дороги на Питер больше не существует. Тёмное волшебство отрезало нас от реального мира. Вероятно, это продлится до тех пор, пока не будут принесены жертвы.

– Ваня, а ты не обсуждал с Мали ту дорогу, по которой приехал табор? Может…

– Говорил. Её тоже нет.

Мой взрослый Ваня сидел под лампой и листал тетрадь по пению. Иногда что-то напевал. От будоражащих душу звуков почему-то становилось легче на душе.

– Всё ту же песню учите?

Судя по словам Мали, знание должна постигать я, а не Ваня.

– Да. Мне кажется, от неё в комнате светлее становится…

– «Тебя озарит свет…вернее сказать – тьма, но ты будешь думать, что свет». – Процитировала я Мали.

– Вот именно – тебя. Я тут не при чём.

Как же он вырос. Он больше не малыш, с которым дозволительно сюсюкать. Я всё отчётливей чувствовала в нём мужчину, на которого можно положиться.

– А ты так нехорошо себя вёл, потому что был зол на меня? – Не скоро я смогу забыть его обидную грубость.

– Я злился на весь мир…

– Прошло?

– Нет. Но я научился скрывать свои чувства.

***

В воскресенье мы с утра до вечера проработали на плантациях деда Захара. Он оказался не старым ещё синеглазым человеком (я, конечно, помнила рассказ Пенелопы Витальевны про долгожительство семейства Марьи Дмитриевны, и теперь, благодаря Мали, верила в эту чертовщину), ростом не менее двух метров с аккуратно зачёсанными на затылок длинными волосами и прилизанной бородой, растущей аж до груди. Чтобы волосы не рассыпались, дед Захар носил на голове повязку со странной вышивкой.

Что странного?

Свастика!

Да, да, настоящая фашистская свастика.

Хотя бы ребёнка постеснялся.

Я не раз замечала затравленный Ванин взгляд на головной убор хозяина непорочненских полей. Ходит между нами невозмутимый важный, как само собой разумеющееся отдаёт распоряжения и не замечает подозрений, поселившихся на наших лицах.

Одежда дяди Захара была по-русски не простая – холщёвая, вся в чудных вышивках рубаха с длинными узкими у кисти рукавами, подпоясанная широким, густо испещрённом рисунками поясом, и холщёвые штаны. На ногах он носил, вы не поверите, – лапти.

Гардеробчик, не иначе как позаимствованный в музее этнографии. Одни вышивки чего стоили. На рубахе преобладали солнца, на поясе – дерева. Это то, что я узнала. Большинство символов я увидела впервые.

У деда Захара в хозяйстве имелось шесть лошадей. Все они сегодня играли роль тракторов. Впряжённые тремя парами, они выполняли главную работу. Три пары лошадей тянули тяжёлые металлические сеялки.

Не берусь судить, но что-то несуразное мне привиделось в этих сеялках, – небось, местное изобретение.

Я бывала на полях, видела, как должна выглядеть настоящая сеялка. Захаровские сеялки похожи на общепринятый стандарт лишь отдалённо. За каждой из трёх пар тянулось аж пять аккуратных неглубоких бороздок уже снабжённых семенами и засыпанных землёй.

Одной парой лошадок управлял сам дед Захар, за сеялкой шла Марья Дмитриевна. Вторую пару вёл Валера, за сеялкой изящной походкой вышагивала молоденькая цыганочка. Кажется, Дойной Валера её называл.

К слову сказать, цыган тоже пригласили на работу, за что им обещались горы продуктов.

Третья пара лошадей досталась нам с Ваней. Ваня сидел на лошади с красивым именем Жасмин и раздувался от гордости. Я намерено плелась позади всех, наслаждалась свежестью воздуха, слепящим золотом ещё не жаркого солнца и созерцанием скудной зелени, где нигде распускающейся на ветвях отдохнувшего после зимы леса.

Работа оказалась несложной, надо было просто идти и смотреть, чтобы сеялка не съехала в сторону. Лошади хорошо знали своё дело – ничто нигде не съезжало.

Вдалеке я слышала смех и беззаботные голоса остальных коллег и цыган. Они занимались рассадой. Очевидно было, что работа всем нравится. Даже мы с Ваней на какое-то время позабыли о своих страхах, по крайней мере, очень старались забыть.

Обед на природе показался нам царской трапезой. Мы ели картошку, запечённую на костре, лепёшки, варённые яйца и всевозможные соленья. Ваня довольно хрустел чёрной подгоревшей коркой и радостно мне улыбался, показывая золу, застрявшую между зубами.

Я почти не прикасалась к пище. Увы, тяжёлые мысли, улетучившиеся в поле, вновь посетили меня. Вот эти люди, что сейчас улыбаются мне, в любой момент могут и готовы воткнуть нож мне в спину. И не только мне, но и моему сыну. Я смотрела на библиотекарей и цыган, рассевшихся по полянке беспорядочными кучками, и не могла поверить, что все они циничные, безжалостные убийцы.

Марья Дмитриевна размахивала перед мужем куском лепёшки и что-то звонко выкрикивала, Валера заразительно хохотал над шутками огромной матери, дед Захар морщился, Нина и Маша, примкнувшие к семейству, держались за животы и едва дышали от смеха.

Каждый раз, отсмеявшись, Маша поправляла волосы под платком и разглаживала отвороты не старой ещё куртки. От меня не ускользнуло несколько пристальных взглядов, брошенных ею на Романа Эрнестовича.

Пенелопа Витальевна донимала расспросами какого-то древнего цыгана, тот беспомощно поглядывал на Романа Эрнестовича и неохотно отвечал. Сам Роман Эрнестович пожимал плечам и оглядывался с единственной целью – чтобы увидеть нас с Ванечкой.

Я делала вид, что не замечаю его внимания.

Оля с умным видом что-то вещала целой группе молодых цыган, те с упоением внимали каждому её слову и даже есть перестали.

Юля и Алевтина, устроившиеся за спиной деда Захара, изучали вышивку на его рубашке и тихо о чём-то спорили. Юля несколько раз стучала Маше по плечу, наверняка девушкам нужен был совет художницы. Но Маша только отмахивалась от подруг и продолжала смеяться своим божественно-чистым голоском и тайком таращиться на ничего не замечающего Романа Эрнестовича.

В стороне от всех рядом с совсем юным и привлекательным цыганом сидела Дойна, та самая, что помогала Валере управлять парой лошадей. Молодые неотрывно глядели друг на друга и что-то горячо шептали.

Я поспешно отвела от них глаза, некрасиво подглядывать за влюблёнными.

Галя прямо передо мной беседовала с Ваней. Но разговор у них явно не вязался. К нам подсел вышедший из чащи дядя Селиван. Его, как и деда Захара, сегодня я увидела впервые. И не представь их мне Пенелопа Витальевна ещё утром, я всё равно бы догадалась кто из них лесник, а кто технарь-алхимик.

Под именем Селиван скрывался всклоченный тощий очкарик с зелёными выпуклыми, как у совы, глазищами. Узкое лицо оказалось побритым лишь с одной стороны, вторая, не удостоенная внимания хозяина, темнела крапинками пробивающихся из кожи щетинок. Но всё-таки, ей повезло больше – на бритой части лица пролегали две свежие царапины. Следы неудачного бритья были заметны и на шее под подбородком. Одет Селиван был достаточно опрятно. Старенькие джинсы, добротные кроссовки и зелёная ветровка, точно иностранного покроя и качества, лежали ладно и придавали технарю вид давно путешествующего учёного-геолога.

После обеда все садили картошку. Лошади уже другими орудиями делали борозды, люди кидали в них средней величины картофелины. Таким образом, мы посадили до вечера целую подводу крахмалистого овоща. Пенелопа Витальевна отлучалась в библиотеку, чтобы узнать, кому дежурить ночью в библиотеке. Оказалось – Гале. Её тут же отпустили.