Текст книги "Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой (СИ)"

Автор книги: Ирина Чеботарь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 38 страниц)

Глава XVI Чем дальше, тем всё запутанней

Книга перенесла меня на мою квадратную планету, крутящуюся в воздухе. На рёбра куба нацеплялись дождевые облака и висели как нестиранные тряпки.

Нет.

Так не годится. Я сгладила углы и сделала шар. Интересно, а когда Бог сотворял нашу планету, он сразу выбрал шарообразную форму, или экспериментировал? Думаю, сразу. Он физику знает.

«Знание внутри нас и вокруг нас. Научись его брать. Знание не для ума. Оно для сердца. Оно интуиция, оно чувство. Спроси. И узнаешь».

У кого спросить?

– Почему шар? Почему не треугольник? – выпалила я в пространство.

Ответа не последовало.

«Подумай. И мысль твоя сама найдёт решение, принесёт тебе ответ. Но ты должен сначала понять, нужен ли тебе этот ответ. Не знаешь? А Вселенная знает».

Но тут и думать не надо – шар мил сердцу моему. И если мне выпадет создавать новую Землю и её обитателей, я сделаю всё, как уже есть, по образу настоящей Земли, но не по подобию.

На моей планете никто никого убивать не будет. Пищей для всех станет богатая растительность. Я подумала и решила – смерть и болезни тоже прочь из моего мира. Расплодятся? Я налеплю бесконечное множество планет. Пусть живут. А чего я хочу от них в благодарность за то, что создала? Видеть их счастливыми. Я их творец, значит, все они мои дети. А чего мать хочет от своих детей? Улыбок и радости. Не нужны мне их поклоны и молитвы, всякие там ритуалы и жертвоприношения. Я люблю их, а настоящая любовь не требует преклонения. Они вольны жить, как хотят. Я дала им всё для счастья.

Так, не будем открывать Америку, сотворим людей, зверей, птиц и рыб.

Я, прикрыв глаза, любовалась, как живётся моим созданиям на планете. Не заметила, как задремала.

Когда вернулась в своё воображение, застала страшную картину: каракатица, та, что донимала меня с подоконника, прячется в кустах и с хищным интересом наблюдает за двумя прекрасными юношами блондином и брюнетом. Юноши смотрят вдаль и о чём-то беседуют, их взгляды полны взаимопонимания. Но вот блондин отошёл, а каракатица обернулась красивой девушкой, вылитой Машей, выбралась из своего укрытия, присела на траву, певуче заговорила с чернявеньким. Он слушал её. Глаза его сначала тлели, как угли, но скоро вспыхнули. Молодые взялись за руки, и в этом жесте я узнала плотскую страсть. Скоро вернулся блондин. Мнимая Маша сначала смотрела на него зачарованно, потом выдернула свою руку из ладони брюнета и устремилась к его другу. Чернявый звал её, но она не шла, с её губ лишь слетело повинное «прости».

Как же исказилось его миг назад восхитительное лицо, с болью смешались ненависть и зависть. Но что же делает блондин? Он видит страдания товарища и, глядя на девушку, отрицательно качает головой. Нет. Он не может принять её любовь, разворачивается и уходит. У девушки истерика, она падает на землю бездыханная. Чернявый кричит белявому. Тот возвращается, склоняется над несчастной, щупает её пульс, с сожалением смотрит на друга. Она умерла. Брюнет хватается за голову и истошно кричит. Блондин пытается его успокоить. Но чернявый тычет пальцем в товарища. Ты её убил. Тот не согласен. Импульсивный брюнет хватает с земли камень и с размаху ударяет им друга по темени. Рядом с телом девушки падает дитя, сотворённое мною, погубленное другим моим творением…

Книга выпадает из моих рук на паркет. Я потрясена, я растерзана. Первая гордыня, первая зависть, первое предательство, первое убийство, первая война. Всё когда-нибудь бывает в первый раз. Начало положено.

Я занесла руку над своей землёй. Один взмах и поднимутся океаны, они сметут всё на своём пути. Боже, как жаль.

Боже?

Как же больно тебе было видеть, как мы, люди, губим друг друга Ты в сердцах произнёс приговор, поднял руку. Но не опустил её. Ты оказался не в силах уничтожить своё творение. Я-то лепила с Твоих чертежей, я лишь строила, проектировал Ты. Ты не только зодчий, но и архитектор. Ты нашёл Ноя и рассказал ему о задуманной катастрофе. Через Ноя ты спас всё человечество.

Образумились ли мы?

О нет. Мы стали ещё хуже.

Дети Сима и Хама уничтожают друг друга. Дети Иафета подзуживают обе стороны. Но ты терпишь. Надолго ли хватит твоего терпения?

Я убрала руку от своей земли. Не сейчас. Не сегодня.

– Точат мечи, куют забрала,

Чтоб кровь невинная хлестала…

Я обернулась к окну. А вот и моя каракатица.

– Привет, детка. Чего радуешься? Натворила делов. Можешь гордиться собой. Правда… не оригинально. Было уже. Старо.

– Ты, Смерть, не спи, вздымай косу,

Я чью-то голову снесу…

Каракатица не шла на контакт. Вероятно, боялась, что я превращу её в белочку.

– Я говорю, придумай что-нибудь новенькое. – Мне смертельно захотелось спать.

– Летите, вороны, сюда!

Зовите коршунов с собой!

Кровь нынче льётся как вода,

У человеков снова бой!

Вот задолбала! Превратить её в белочку что ли? Я приникла к стеклу и зачитала:

– Мы мудрости Отца не вняли,

Мы слепо шли своим путём –

Крушили, лгали, предавали,

Но ждёт заблудших Отчий дом…

Каракатица плюнула в стекло. Есть контакт!

– Иди домой, Белочка, поздно уже. – Проговорила я ласково.

Белочка взмахнула хвостиком и ускакала. Я пошла спать.

***

Встала я рано. Нашла на кухне крупу, сварила кашу. Проверила наши с Ваней чашки. Чистые. Вскипятила чаю и выбралась на порог. Как вы понимаете, ни мыться, ни причёсываться я не собиралась.

Неудобно, конечно. Но лучше так, но живой, чем наоборот, но мёртвой.

Первыми пришли Пенелопа Витальевна и Ванечка. Меня поразила его бледность.

– Что с моим сыном?

– Не знаю, – Пенелопа Витальевна недоумевала, – будто из него кто-то силы сосёт.

Я повела сына на кухню, накормила.

– Как ты себя чувствуешь? – Нет, всё-таки нельзя посвящать его во все свои мысли и переживания.

– Хорошо. Только голова немного кружится. – Отозвался он обесцвеченным голосом.

– Ты видел Мали?

– Да.

– Как он?

– Передаёт тебе привет, скучает и предупреждает, что Августин,…ну помнишь тот негр из поезда?

– Помню, помню.

– Так вот, он тоже в Непорочном. – Ваня говорил шёпотом, оглядываясь на дверь. – Это он убивает зверей. Берегись его.

– Но на чьей стороне Августин? – Я надеялась, что Ваня обсудил этот вопрос с Мали. – Мне кажется непорочненцам его деятельность, как и нам, не по душе.

– Августин сам по себе. Но во время ритуала он выйдет из леса и попытается забрать наши тела… Он демон, охотник за жертвенными дарами.

Ваня опустил голову. Да. Неприятно говорить и думать о себе, как о теле.

– Не дождутся они наших тел. – Попыталась я ободрить сына. – Ты ешь, Солнышко.

Кто же силы сосёт из моего Ванечки? Галя? Пенелопа Витальевна? Другие девочки? Это происходит, когда меня нет с ним рядом. Может, во время уроков? Вчера были чтение, математика и русский язык. Это Галя, Алевтина и Юля. Потом Ванечка с Мали встречался. Но Мали я сразу отсеяла. Он жизнью рисковал ради нашего спасения.

– Кто-нибудь в гости к вам вчера приходил?

– Нет.

Значит, список подозреваемых определился.

В кухню вошли Алевтина и Юля. Есть у них обыкновение прийти в библиотеку пораньше и до девяти чаи гонять. Увидев нас с Ванечкой, девочки тут же ретировались, но через минуту явилась Пенелопа Витальевна, налила себе чаю в сервизную чашечку.

– Люба, тебя что-то беспокоит? – По её голосу я и не сказала бы, что вчера между нами была размолвка, окончившаяся битьём её любимой чашечки.

– Да. Здоровье моего сына. – Я не собиралась угрожать, но мой голос считал иначе.

– Я постараюсь ему помочь.

Чтоб он дотянул до ритуала?

– Я хочу отправить его в Питер. Там у папы есть хороший знакомый. Он примет Ванечку на несколько дней, пока папа за ним не приедёт. Пожалуйста. Вы же можете расколдовать дорогу. – Я готова была упасть на колени.

Если она отпустит Ванечку, я сама побегу к алтарю. А вдруг Мали ошибся, и не готовится никакой ритуал с закланием ребёнка? С сегодняшнего дня я это допускала. Зачем тогда им мой сын?

– Увы, я не могу открыть дорогу. Это невозможно. – Лицо директрисы стало непроницаемым.

– Но почему?

– Ищи в сложившейся ситуации хорошее. Например, то, что Ваню учат лучшие учителя…

– Да ваши уроки – бред! Нет такого в школьной программе! – Кажется, я занервничала.

– А кто сказал, что школьная программа совершенна?! – Пенелопа Витальевна заорала на меня.

– Целые институты придумывают школьную программу…

– Вот именно! Придумывают! А надо не придумывать, а учить тому, что есть.

– Значит, все дураки? Только вы тут умные в глуши собрались. Отпустите сына!

– Не могу! И, знаешь, – она вперилась в меня каким-то отрешённым взглядом, – могла бы – не отпустила. Он звено в цепи, которую нельзя разрывать. Я это чувствую. Короче, думай, что хочешь, но и ты и Ваня будете здесь столько, сколько потребуется. – Пенелопа Витальевна вскочила, я тоже. – И причешись.

Дверь хлопнула, директриса ушла.

Я рухнула на стул. Мой ребёнок смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Только что Пенелопа Витальевна подтвердила слова Мали и наши подозрения. Мы – пленники в Непорочном.

– Как ты думаешь, где алтарь? – Я затравленно созерцала сына.

– За рекой. Мали сказал, неподалёку от места, где расположился табор.

– Если он действительно там…

– Мы узнаем это.

Следующие три ночи дежурство шло привычной чередой. Я ночевала дома. С 21-00 до 22-00 мы с Ваней бегали в шалаш к Мали, носили ему еду. Пенелопе Витальевне не нравились наши поздние шастанья, но ночи-то белые, потому она и позволяла нам эту вольность.

Мы с Мали не скрывали чувств друг к другу. Целый час я сидела возле него, самого красивого мужчины в мире. Немытая распатланная, я ловила его восхищённые взгляды и буквально захлёбывалась собственным счастьем.

Мали одобрил моё решение не мыться и не причёсываться. Это, конечно, не спасёт, но точно даст фору. Мали расспрашивал нас о нашей жизни, если видел, что задел за больное, тут же переводил тему в другое русло. От него мы узнали, что родители его были знахарями, они научили своего единственного сына многим полезным, отрицаемым наукой, вещам. С детства он знал о чертовщине, творящейся здесь, на окраине Руси, и мечтал положить ей конец. И вот он на месте. Теперь его цель имеет два основания для осуществления: первое – остановить зло, второе – спасти любимую женщину и её сына, к которому он успел привязаться.

За дни, проведённые со мной, Ванечка поправился. Щёчки его порозовели, но в глазах всё больше поселялась глубокая задумчивость, приправленная тоской и страхом.

В четверг за завтраком, который я приготовила для всех обитателей нашей избы, мой сын был как никогда весел. Я тихо радовалась его живости и с ностальгией вспоминала счастливые дни дома.

– Пенелопа Витальевна, – чуть капризным тоном позвал Ванечка.

– Что, милый?

– А в это воскресенье мы снова будем садить огород? – Он склонил голову на бок, получилось очень мило. И я поняла – он хитрит.

– Нет. Всё посажено. – Мягко сообщила директриса.

– А можно тогда мы с мамой сходим за реку, посмотреть на электростанцию и табор? – Ванины глаза горели восторгом. В этот момент просто невозможно было ему отказать.

Пенелопа Витальевна пребывала в раздумье.

– И как это я сразу не догадалась сводить вас к Селивану? Там же природа – чудо, механизмы разные, а теперь и цыгане. То, что надо мальчику. – Зрачки Пенелопы Витальевны расширились от удовольствия. – Решено! В воскресенье идём в гости к дяде Селивану. Будет неплохо, Люба, если ты приведёшь себя в порядок, а то кикиморы примут тебя за свою и в болото утащат.

– А там есть болото? – Ваня от любопытства чуть на стол не вылез.

– И болото, и древнее капище Богу Велесу. Вы что думаете, если у нас глушь, то и смотреть не на что?

Мы с Ваней незаметно переглянулись. Вот и капище нарисовалось. Не иначе, как имеется ввиду тот самый пресловутый алтарь.

Для Пенелопы Витальевны я с усилием улыбнулась. Ваня соскользнул со стула. Упоминание ритуального места нас насторожило.

До воскресенья я так ни разу и не дежурила. Ваня ожил, и теперь его здоровье не вызывало у меня опасения. Мали ежедневно ждал нас в шалаше. Вечерние часы, которые я проведу с любимым человеком, я предвкушала дни напролёт, представляла, как мы будем сидеть рядышком, как огромные глаза Мали запылают восхищением, лишь я явлюсь пред его очи.

Всё у меня спорилось и настроение, несмотря на наше шаткое положение, было вполне хорошим.

Я влюбилась!

Неужели, это случилось со мною снова?

Я жаждала видеть Мали ежеминутно, касаться его, слышать его мелодичный голос. Мой любимый, я с лёгкой уверенностью перевела его в разряд женихов, почитал за счастье слушать наши рассказы о прежней жизни, его интересовало всё, до мельчайших подробностей. И мы раскрывались перед ним доверчиво и откровенно. Лишь одну страницу своего прежнего существования я не готова была листать даже с Мали. Рана, нанесённая бывшим мужем, всё ещё кровоточила. Но Мали меня понимал и не затрагивал больную тему.

Когда Ваня поведал Мали о предстоящей экскурсии, тот сначала нахмурился, но потом, всё обдумав, одобрил наше намерение посетить цыган и электростанцию, а за одно и удостовериться, что алтарь существует на самом деле. Очень просил нас быть осторожными во время гостевания у цыган. Хитрая нация, никем не превзойдённая в искусстве обмана. Я не стала возражать.

– Люба, если ты помнишь, – напомнил мне Мали субботним вечером, – я говорил тебе, что ты станешь божественно прекрасна и постигнешь некое магическое знание.

– Конечно, помню. – Как приятно его беспокойство.

– Ну, с красотой, как видно, у тебя ничего не выходит. Всё, чего ты добилась – это запах немытого тела и очень оригинальная причёска, которая тебе идёт, между прочим. Вряд ли это их отпугнёт. И, честно признаться, я удивляюсь, как это они до сих пор не затащили тебя в ванну. – Он окинул меня оценивающим взглядом, и на миг мне показалось, что-то циничное мелькнуло в его глазах.

– У меня есть права. По закону нельзя вот так хватать человека и без позволения заставлять делать то, чего он не желает. – О, я хорошо ориентировалась в законах.

– А в этом лесу есть законы? – Он стал театрально-затравленно озираться, вероятно, боясь увидеть милиционера.

– Этот лес в Советском Союзе находится. Тут тебе не Китай. – Впервые Мали вызвал у меня раздражение.

Да, нервишки ни к чёрту. Ещё не хватало с любимым человеком поссориться.

– То, что ты похорошела, видно даже через грязную корку. – Мечтательно проговорил Мали. И сердце моё тут же оттаяло. А его лицо вдруг стало озабоченным. – С красотой всё понятно. Что ты можешь рассказать мне о тайном знании?

Как Мали не старался выглядеть равнодушным, я заметила в нём перемену. На этот раз я увидела злобного, оскаленного зверя, загнанного в угол. Неужели так сильно переживал он за нас с Ванечкой?

– Пока ничего…

«Что есть красота» по-прежнему останется моей тайной. Даже ему, жениху, я не открою Наташин секрет.

Спросите, почему?

Сама не знаю. Женская интуиция или ещё там что-то. Не знаю!

– Совсем, совсем ничего? – Его лицо превратилось в непроницаемую маску, но уже через миг он вздрогнул и восхищённо улыбнулся, будто вспомнил, как надо себя вести.

– Нет, вообще-то. – Ободрённая новой волной восхищения, полившейся из глаз Мали, я затараторила: – Ванечка изучает что-то очень странное. И это на всех предметах, кроме моей истории.

Я, вдруг спохватилась – кроме нас с Мали, в шалаше находится и мой сын. Взгляд Ивана мне не понравился. Но я продолжила.

– На рисовании они чертят какие-то странные знаки, даже пение вызывает у меня море вопросов. Это не песни, а какие-то животные стенания…

Мали выглядел недовольным, Ваня и того хуже.

– Ты уверена, что это всё? – Мали меня испугал.

Что это с ним? Будто он сдерживается, но очень хочет ударить меня.

Нет, показалось.

– Я через Ваню постигаю тайное знание. – Кажется, я смотрела на жениха глазами заискивающего перед хозяином щенка.

Он мне не верил.

– Без тайного магического знания, остальное теряет смысл. – Наконец выговорил Мали.

– Но нет ничего другого. – Соврала я.

Получилось очень убедительно. Даже Ваня поверил. Мою растерянность Мали принял за чистую монету. Теперь он смотрел на меня, как на дуру.

– Думай, Люба, думай. Может, что из разговоров, или книга какая-нибудь странная подвернулась.– На слове «книга» был сделан акцент – Что ты сейчас читаешь?

– Достоевского.

– А на работе?

– «Быть, или не быть» Прокопа Ерохина. – Нашлась я. – О вреде алкоголя и курения.

Ваня заёрзал, слава Богу, Мали этого не заметил.

Конечно, мой сын помнил, что покалеченную книгу я давно прочла и сейчас она на полке прохлаждается.

– Хм… – Мали задумался. – Можешь её принести?

– Нет. Из библиотеки нельзя выносить книги. Это закон.

– Закон, придуманный теми, кто метит в твои убийцы. Плюнь на него. – Он не предлагал, он требовал.

– Мали, я библиотекарь. – Это прозвучало как можно мягче, но с уверенностью.

– Понятно. – По его лицу стало видно, как он относится ко всем библиотекарям.

Мали определённо начал открываться нам в новом, пугающем свете.

Ваня вёл себя тихо, но я слышала его мысли. Ребёнок напуган.

– Что ж. Ты – библиотекарь. Такие правила. – Мали сжал кулаки и улыбнулся. – Тогда пустишь меня в библиотеку ночью во время дежурства?

– Исключено.

Неужели он это сказал? Я же посвятила его во все правила библиотеки. Кем я буду, если нарушу их?

– Люба, ты не доверяешь мне? – Казалось, он сейчас заплачет.

– Разве Ваня не рассказал тебе, что там происходит? – Мне так не хотелось обманывать его надежд, но я чувствовала, что поступаю правильно.

А ещё предательская тень подозрения затаилась в глубине моего сердца. И вроде, всё нормально, но какая-то маленькая незаметная загогулинка пищала из угла мозга: «Не доверяй китайцу».

А кому тогда доверять?

«Никому!», – визжала загогулина.

Но я же люблю Мали, а он любит меня.

Мали отступился от своей идеи, и только сказал:

– Думай, Люба, думай. Времени совсем ничего осталось…

На этом мы и разошлись.

Впервые я покидала шалаш с чувством, которое сложно объяснить. Такой душевный дискомфорт, неудовлетворённость, что ли.

Я как-то читала у одного психолога, что настоящая любовь – это омут, в который кидаешься без оглядки. А меня глодали сомнения. Значит, нет любви.

А что есть?

Симпатия?

Интерес?

Жажда обладать уникальной красотой?

Что есть красота? И бывает ли она уникальной?

Переступая порог шалаша, я напоследок взглянула на Мали. В его лице пылало сожаление, он страдал и жалел меня. Китаец выбрался из укрытия и смотрел нам вслед.

Повернувшись спиной к любимому, я неожиданно почувствовала между лопаток взгляд хищника, самого безжалостного из всех, существующих в природе.

Может, виной тому моя мнительность?

Не знаю…

Но с тех пор я таяла на глазах у жениха и глотала подозрения лишь отойдя от него. Я его любила и боялась. Я отношусь к тем женщинам, что в первую очередь матери, а уж потом всё остальное.

А что, если Мали угроза моему сыну?

С Ваней своими страхами я решила пока не делиться. Он доверял Мали. И пусть. Паранойя, знаете ли, болезнь заразная. Я не люблю игры типа: «Передай глупость по кругу». Нет основания для боязни, так зачем ею, безосновательной, одаривать окружающих.

Глава XVII Экскурсия

В воскресенье я, Ваня и Пенелопа Витальевна, отведав завтрака, приготовленного мною, отправились за реку.

Я и не думала выполнять настоятельную просьбу начальницы, моя гигиена осталась на прежнем уровне – не мытая и не чёсанная я чувствовала себя прекрасно. Особенно, когда видела вокруг раздосадованные лица.

Ваня, наоборот, расфуфырился, надел лучшую рубашку, а на шею повязал косынку своего безвременно почившего отца.

При виде Ванечки, такого взрослого в отцовском платочке, я подавила вздох. Чем взрослее он становился, тем больше проявлялось его потрясающее сходство с отцом. Боже, как хотелось мне вернуть мужа.

Боль обожгла моё сердце, я присела на кровать.

– Тебе не нравится? – Ваня собрался было расстроиться.

– Ты не представляешь себе, как похож на папу. Мне просто на минуту показалось, что ты – это он. – Я подобрала слезу с ресницы. – Дура, правда?

– Нет, мамочка. Ты у меня самая большая умница. – Ваня засиял от счастья.

Я и Ваня вышли на порожек избушки. Пенелопа Витальевна что-то мешкала. Галя в экскурсии не участвовала, в её грандиозные планы на выходной входило приготовить что-нибудь этакое. Я любовалась распускающимися почками ближайших деревьев и с удовольствием подставляла лицо тёплым солнечным лучам. День будет чудесным.

Пенелопа Витальевна показалась из избы хмурая со свёртком под мышкой, на миг застыла, удивлённо рассматривая Ванечку, но, бросив взгляд на меня, скривилась и зашагала мимо нас.

Мы потянулись следом за директрисой. По дороге она много раз озиралась на нас. Я видела, как Пенелопа Витальевна старается не показывать своего недовольства, но морщинки, превращающие и так невысокий лоб в сморчок, выдавали её. Моё немытое тело источало теперь не душок, а устойчиво-неистребимый дух, да такой, что меня саму порой от него мутило. Ваню, казалось, данный факт нисколько не смущал, а вот мои коллеги при всякой встрече неприятно морщились и впадали в замешательство. Меня это мало волновало. Как я отметила выше, даже радовало. Ради них, сердешных, старалась. Их недовольство бальзамом лилось на мою душу.

Мы прошли мимо Наташиного дома, обогнули библиотеку и по извилистой тропинке снова углубились в лес. Минут через десять показалась избушка покрупнее той, в которой мы жили.

– Это моя резиденция. – С гордостью сообщила Пенелопа Витальевна. – Сейчас здесь обитают остальные наши девочки.

Из окошка выглянула Маша, помахала нам рукой. Через миг Маша, Нина, Юля, Оля и Алевтина высыпали на порог. Ну, нимфы леса, ничего не скажешь, одна краше другой. А Маша – бриллиант особой огранки, не земной.

– Чем, девочки, вы решили заняться в воскресенье? – Пенелопа Витальевна остановилась.

Мы с Ваней отошли чуть в сторону. Мне не хотелось общаться со жрицами. С каждым днём они всё больше пугали меня.

– Ой, дел у нас, Пенелопа Витальевна, на десять воскресений наберётся! – Беззаботно воскликнула Оля. – Но я первым делом к урокам на следующую неделю подготовлюсь. Надо столько всего впихнуть в два академических часа.

– И не говори. – Посетовала Юля.

– Ванечка, а что это вы с мамой в сторонке топчитесь? – Крикнула нам Маша.

Мы насилу заулыбались и потопали к остальным. Беседа директора с подчинёнными длилась не долго. Из неё мы узнали, что собственно ничем особенно важным девочки заниматься не собирались. Как я поняла, они были бы не против пойти с нами, но Пенелопа Витальевна по каким-то своим директорским соображениям не пригласила девушек. Часть разговора мы не услышали, так как снова удалились от говорящих.

Стараясь не сосредотачивать внимание на тесном кружке шепчущихся поблизости коллег, я всё ж заметила, что их взгляды то и дело обращаются ко мне. Неодобрительные, надо сказать, взгляды.

Скоро мы продолжили путь.

– Люба, почему ты ни с кем не дружишь? – Спросила Пенелопа Витальевна, по-прежнему шагая впереди. – Третья неделя твоего пребывания здесь на исходе. А ты не то что не нашла друзей, ты умудрилась усложнить отношения со всеми окружающими.

Я топала за Ванечкой, но его рост не мешал мне разглядывать директорскую спину. Увы, по затылку невозможно определить, какие чувства обуревают человека. Зачем она лезет мне в душу?

– Я такая, какая есть. Не нравлюсь… Извините. Мы не напрашивались здесь жить. – В голосе моём было больше доброжелательности, чем в произносимых им словах.

– Как бы там ни было, – Пенелопа Витальевна замедлила шаг, – но девочки уполномочили меня передать тебе их просьбу.

Я притормозила. Пенелопа Витальевна и Ваня остановились. Директриса обернулась ко мне.

– Я присоединяюсь к их просьбе. Имей совесть, приведи себя в порядок. На кого ты похожа?

– Я человек свободный, – потянула свою любимую шарманку, – мне по душе мой новый имидж.

– А для нас он не просто отвратительнейшее из зрелищ, твоя эта так называемая свобода мешает нам жить… – она дёрнула носом, – и дышать нормально. От тебя уже пахнет…

– А мне нравиться мамин запах. – Вдруг вставил Ванечка. Я одарила его нежным взглядом. – Это естественный запах человеческого тела.

Ване мною был отвешен одобрительный кивок.

– Нам придётся принять радикальные меры. – Отрезала Пенелопа Витальевна.

Я не стала уточнять, в чём заключаются эти самые радикальные меры. И не собиралась отвечать на явную угрозу. И так всё ясно: есть они, и есть мы. И, может, Пенелопа Витальевна этого не заметила, но только что она сделала акцент на слове «нам», как на некой силе, для которой и я и Ваня при любом раскладе нечто инородное. Мы изгои, и были для них таковыми ещё до того, как ступили в Непорочное.

Наша маленькая экспедиция продолжила путь. Позади осталась ещё одна изба, точь-в-точь, как наша. Если не всматриваться в некоторые детали, конечно.

– Тут жила Алевтина. – Сообщила Пенелопа Витальевна ровным голосом.

Скоро мы шагали по деревянному мостику, перекинутому через маленькую, шириной метра четыре, но норовистую речушку Непороченку. По валунам, торчащим из-под воды, я поняла, что характер у Непороченки ещё тот. Такие вот невинные малютки во время разлива, в отличие от огромных рек, превращаются в смертоносное стихийное бедствие, рушат всё на своём пути, губят жизни всех, кто оказался на дороге.

– А вот и царство Селивана. – Директриса указала вверх по реке, где из-за деревьев проглядывал целый комплекс высоких изб.

Очкарик дядя Селиван ждал нас на пороге одного из строений. Встреча получилась радостная. Он почти не морщился при виде меня и очень искренне тряс Ванину руку. На Пенелопу Витальевну бросил несколько вопросительных взглядов, на что та пожала плечами.

Я самодовольно ухмыльнулась.

Знают ли они, что я читаю их взгляды и жесты, как детскую книжку с картинками, и абсолютно всё понимаю. А что тут не понять. Профессора смущают ароматы, источаемые дамой. А кому понравится, что особа, избранная в качестве дара их Богу, – Как его там? Не помню, – оказалась натурой неуравновешенной и трудно-предсказуемой.

Первым делом дядя Селиван угостил нас вкуснющим чаем с пряниками собственного изготовления. Мой тщательный посудный контроль его немного смутил, но Пенелопа Витальевна, опять же, дала ему знак, не брать в голову, и он смирился.

Электростанция, водопроводная и котельная оказались смесью современных технологий с варварской смекалкой. Наряду с новейшим оборудованием мы повсюду натыкались на деревянные колёса и желоба, какие-то металлические вёсла и лебёдки. Ваня, естественно, смотрел на всё с восхищением. Особенно его поразил водопровод, я бы сказала, позаимствованный у инков.

– Это я тут экспериментирую. – Застенчиво улыбнулся техник. – Хочу знать, как оно у древних работало.

– А. – Я перевела дух. У нас такая штуковина точно работать не будет. Хорошо, что это не тот водопровод, что обеспечивает водой Непорочное.

Ваня порхал от прибора к прибору, я удивлялась идеальной чистоте, царящей вокруг, Пенелопа Витальевна между делом интересовалась, не появлялись ли во владениях дяди Селивана какие-нибудь странные гости, не находил ли он трупов животных. Дядя Селиван отрицательно качал головой и спешил объяснить Ванечке назначение очередного устройства.

Некоторые технические сооружения даже у Пенелопы Витальевны, которая гостила у дяди Селивана не впервые, вызывали удивление. Техник смущённо объяснял:

– Мои доработки. Решил усовершенствовать.

Я, полный профан в физике и прочих, родственных ей науках, всё же имела представление, как должны выглядеть электростанция и ТЭЦ. Те, что продемонстрировал нам Селиван, даже близко не соответствовали моим представлениям.

Не скрою, пришлось бороться с сомнениями, жизнеспособны ли творения дяди Селивана. Ответ был очевиден – все они работают. В наших домах были и свет, и вода, и тепло. Но лучше бы я не видела, откуда всё оно берётся. Теперь начну переживать, что однажды включу кран, а вода не польётся. И это будет не случайность, а самая что ни на есть закономерная закономерность.

День, как и обещало утро, выдался тёплый. Обедали мы под навесом на природе. Дядя Селиван устроил для нас пир с борщом и по-особенному потушенной картошкой.

Прежде мне ничего подобного есть не приходилось.

Мы с Иваном налегали на еду, Пенелопа Витальевна от нас не отставала. Само собой, я не забыла проверить посуду. Сам дядя Селиван ел мало, больше таращился на нас своими совиными глазами, мою персону особо жаловал вниманием. Меня постоянно одолевало желание передёрнуть плечами, чтобы стряхнуть этот его пристально-сосредоточенный шаманский взгляд.

– А вот скажите, спросила я, вытирая губы салфеткой и косясь на Ванечку, не объелся ли он, – пока вы тут с нами сидите, там ничего не случится? – Я мотнула головой в сторону построек.

Дядя Селиван улыбнулся с предвкушением, будто давно ждал подобного вопроса.

– Я могу неделю куковать тут и любоваться природой, всё само работает.

– А я бы, глядя на те деревяшки, не сказала, что они вообще могут работать. – Мне хотелось его задеть. Нечего так таращить на меня свои зенки.

– Но работают. – С детской невозмутимостью возразил технарь, озорно подмигивая Ванечке. Он и не догадался, что в этом месте следует обидеться. Зато Пенелопа Витальевна окатила меня грозным взглядом.

– А по законам физики…

– Что движется законами физики, а что и Велесовыми уставами зиждется. – Не дал мне блеснуть умной мыслью дядя Селиван.

Я поперхнулась. Велес. Он их Бог. Вспомнила и решила не продолжать разговор.

– А ты что так побледнела, Любушка? И Ванечка отчего-то притих. – Пенелопа Витальевна вальяжно развалилась в деревянном кресле.

– Сама не знаю. – Я нашла глаза Вани. Он, в отличие от меня, не так испугался.

– Небось, собственным ароматом задохнулась? – Зло пошутила директриса. – Перед цыганами не заробеешь? Они, не в пример тебе, чистюли.

Я промолчала. То, что обитатели странного табора на удивление чистоплотны, я заметила сразу. Но, скажу я вам, это не первые цыгане, из встреченных мною в течение жизни, страдающие подобной аномалией. Их непохожесть на типичных представителей своего племени, ещё один голос в пользу избранности для проведения ритуала.