Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)

Глава 12 Заговор

Перед сном я взял телефон и чертыхнулся.

Шесть пропущенных. Все от Паулины.

Аппарат стоял на беззвучном. Старая привычка: перед серьёзным разговором я всегда выключаю звук

В мессенджере висело голосовое. Двенадцать секунд.

Я послушал.

«Игорь, позвони. Надо поговорить. Срочно».

Всё. Ни одного лишнего слова.

Время – двадцать ноль четыре.

Я посмотрел на часы. Начало второго.

Звонить в час ночи женщине, вряд ли

Но перед тем как лечь, я всё-таки минут пять полежал в темноте и разложил варианты.

Шесть звонков подряд – это не «соскучилась». Соскучившиеся звонят один раз и ждут. Шесть подряд с интервалом в несколько минут – это либо что-то случилось с ней, либо что-то случилось вокруг неё.

Вариантов было немного.

Первый: неприятности дома, с матерью, со здоровьем. Тогда я мало чем помогу, но помогу.

Второй: неприятности на работе. Сегодня в её конторе весь день творилось чёрт знает что: гостя водили в кабинет без таблички, партнёра выставили за дверь, старик вызывал сына. Ресепшн всегда всё видит первым.

И третий вариант, который мне не понравился.

Что кто-то у них уже сложил два и два. Про меня и про неё.Не хотелось бы создавать ей проблемы

Я повернулся на бок и заснул. В час ночи всё равно ничего не решается.

Утром я вышел на кухню в начале восьмого.

От вчерашних пирогов остался один кусок. Настя, Аня и Андрей за вечер и утро уничтожили оба противня практически подчистую – с капустой не осталось вообще ничего, от яблочного оставался один кусок с краю, самый подгоревший.

Я налил чаю, сел и стал доедать этот кусок.

Алиса сидела напротив.

В пижаме, с растрепанными волосами, подперев щёку кулаком. Не ела. Просто смотрела.

Это, кстати, было первое, что меня насторожило. Она беременная, на шестом месяце, встаёт голодная и обычно первым делом лезет в холодильник. А тут сидит и не ест.

– Доброе утро, – сказал я.

– Пап. Что происходит?

– Что, зай?

Она смотрела на меня.

– Кто она?

– Кто «она», малыш?

– Не притворяйся.

Она даже не сменила позу. Так и сидела, подперев щёку.

– У тебя есть женщина?

Я отпил чаю.

Я умею держать лицо. .

– Не говори ерунды, – сказал я. – Какая женщина.

– Пап.

– Алиса.

– От тебя пахнет духами.

Дальше был разбор.

Я его выслушал целиком, как выслушивают приговор, – молча и с некоторым профессиональным уважением.

– Духи хорошие, – сказала моя дочь, всё так же подпирая щёку кулаком. – Но недорогие. Цитрус, немного зелени, лёгкие.

– Мгм.

– Дальше. Женщины твоего возраста такими не пользуются. Такие берут в двадцать пять – тридцать пять, потому что они несерьёзные и их не жалко долить. У мамы таких нет и никогда не было, у неё всё дорогое,.

– Алиса.

– Я такими тоже иногда пользуюсь, пап.

Она наконец опустила руку.

– Она моя ровесница?

Вот тебе и раз.

Я сидел с куском яблочного пирога в руке и думал одну простую вещь.

Вчера я за четыре часа разобрал по косточкам восьмидесятилетнего американца, волка уолл стрита и волчонка его тоже. Я знал, куда он сядет, что скажет, где сломается. Я довёл их до кондрашки и вышел из кабинета с тем, за чем пришёл.

А сегодня меня расколола девчонка в пижаме. За завтраком. По запаху.

Причём не просто расколола – выдала полный расклад: цена, возраст, ситуация, характер отношений. Всё точно. Из шести пунктов ошиблась в нуле.

Профессионалом в этой семье, оказывается, был не я.

Я это заслужил. Тридцать лет я твердил всем вокруг, что информация лежит на поверхности и что девяносто процентов людей просто не умеют смотреть.

Ну вот, посмотрели.

– Пап, – сказала Алиса. – Я не буду тебя ни в чём обвинять.

– Я и не жду.

– Я вообще не знаю, что мне про это думать.

Она помолчала.

– Я маму люблю. Она мне не мать, но она мне мама, если ты понимаешь, о чём я.

– Понимаю.

– И тебя я тоже люблю. Ты у меня один.

Она посмотрела на свои руки.

– Так что я не буду выбирать сторону.

Я допил чай.

Знаете, что я почувствовал?

Не стыд. Стыда не было.

Гордость. Идиотскую, совершенно неуместную гордость за собственного ребёнка, который в тридцать лет умеет сказать двум взрослым людям: разбирайтесь сами, я вам не арбитр.

– Хорошо, – сказал я. – И не будем.

Алиса кивнула. Потом всё-таки встала, полезла в холодильник, достала оттуда йогурт и села обратно.

– Один вопрос, – сказала она, открывая крышку.

– Ну.

– Она хорошая?

Я подумал.

– Ее нет , – сказал я. – точка

– Ладно, – сказала Алиса.

И начала есть.

Я встал и вспомнил что не позвонил Паулине. Взяв телефон я пошел в свою комнату чтобы позвонить

В коридор я выйти не успел.

В дверь позвонили.

Я стоял с телефоном в руке, а Алиса тяжело поднялась из-за стола, буркнула «сиди, я открою» и пошла в прихожую.

Я всё равно пошёл за ней. Не знаю зачем. Просто пошёл.

Алиса открыла дверь.

.

На площадке стояла Паулина.

На пороге стояла Паулина.

Красиво накрашенная, в ярком красном приталенном пальто, с маленькой сумочкой в руках. Замерла и испуганно смотрела на Алису. В глазах – страх и полная неуверенность. Стояла молча и переводила взгляд с моей дочери на меня и обратно.

Я, для полноты картины, был в пижаме. С чашкой чая.

Алиса медленно перевела взгляд с меня на неё.

Секунды три.

За эти три секунды моя дочь успела всё. Я видел, как это происходит: сначала обычная вежливая заготовка на лице – «здравствуйте, вы к кому», – потом узнавание, потому что эту девушку она видела в конторе мужа, потом взгляд на меня, потом обратно.

И тут её лицо изменилось.

Духи.

Цитрус, немного зелени, лёгкие, недорогие. Ровесница.

Всё сошлось у неё в голове за одну секунду прямо на пороге собственной квартиры.

– Здравствуйте, – сказала Паулина. – Простите, что я так... Мне очень нужно поговорить с мистером Пахомовым. Это срочно. И... и с вами тоже.

Алиса не ответила.

Она стояла в дверях – в пижаме, беременная, босиком – и смотрела на девушку своего возраста, которая в девять утра приехала к её отцу.

Я шагнул вперёд.

– Алиса.

– Помолчи, – сказала она.

Не повернувшись. Не повысив голоса.

Я замолчал.

А если честно: я запаниковал.

Не так, как паникуют в кино, – я не побледнел и не начал заикаться. Внешне я, думаю, выглядел абсолютно спокойным.

Внутри у меня в этот момент работал примерно такой текст.

Так. Ничего страшного. Мне пятьдесят один год. Я взрослый человек, я никому ничего не должен, брак мой фактически закончился одиннадцать дней назад в собственной гостиной, и вообще меня поймала дочь.

Дочь. Не жена.

Это, если разобраться, вообще ерунда.

Вот с этим «вообще ерунда» я и стоял, повторяя его про себя . С каждым разом оно звучало всё менее убедительно.

–

Дальше произошло то, чего я не ожидал.

Я готовился к сцене. К слезам, к «как ты мог», к хлопнувшей двери. Я даже успел прикинуть, как буду это гасить.

Алиса отступила в сторону и сказала:

– Заходите. Раздевайтесь.

Спокойно. Ровно. Так говорят гостье, которую ждали.

Паулина растерялась. Она, судя по всему, тоже готовилась к сцене.

– Я...

– Заходите, там холодно.

Я сделал движение, чтобы взять пальто.

Алиса меня опередила. Легко, не глядя, как перехватывают у ребёнка ножницы.

Взяла пальто. Повесила.

Потом обернулась ко мне и сказала:

– Ты побудь здесь.

И, уже Паулине:

– Пойдемте.

Дверь закрылась.

Я остался в коридоре.

Нет, я точно подкаблучник.

Стою под закрытой дверью, в квартире собственной дочери, в пижаме, с чашкой чая и открытым ртом. Сюр и ужас.

Из-за двери не было слышно ничего. Изоляция у них в комнатах хорошая,.

Через минуту из своей комнаты высунулась Настя.

– Пап, а кто пришёл?

– Никто.

– Я слышала голос.

– Настя.

– Кто она?

– Иди к себе.

– А почему они закрылись?

– Настя!

Она исчезла.

Через секунду из-за той же двери высунулась Аня.

Посмотрела на меня очень внимательно. Секунды две. Ничего не спросила.

И тоже исчезла.

Стоял я минут пятнадцать.

Пятнадцать минут – это очень долго, если ты стоишь без дела в коридоре и не знаешь, что происходит за дверью.

Я перебрал за это время всё.

Что она рассказывает. Что уже рассказала. Как Алиса это принимает.

Что скажет Катя, когда узнает, – а она узнает, потому что они разговаривают три раза в день, и я не имею никакого права требовать от дочери молчания. Я вообще не в том положении, чтобы чего-то требовать.

Тут, кстати, я поймал себя на очередном витке той же самой мысли: а собственно, что такого? Мы с Катей всё выяснили. У неё Владик, у меня... ну, вот.

Мысль была абсолютно логичная, стройная и совершенно бесполезная, потому что ни одна логика в мире не помогает мужику, который стоит в пижаме под дверью.

Ещё я думал про то, что мне сейчас, вообще-то, полагается испытывать стыд.

Стыда не было.

Была неловкость – обычная, бытовая, как когда тебя застали за чем-то дурацким. И глухое раздражение на себя: не за то, что было, а за то, что я, тридцать лет умеющий не оставлять следов, попался на духах.

И только на десятой минуте до меня наконец дошло главное.

Паулина приехала не объясняться.

Она приехала сюда в девять утра, полтора часа протрясшись в автобусе по этой мерзкой погоде. Накрашенная, в лучшем пальто – а это, если подумать, тоже говорит о многом: женщина, которая едет каяться, так не одевается. Так одеваются, когда идут делать что-то страшное и хотят хотя бы выглядеть прилично.

И приехала она домой к жене своего начальника.

Туда, где её точно увидят. Туда, откуда потом не отвертишься.

Значит, это не про нас с ней.

Это про что-то другое.

И это что-то настолько серьёзное, что она была готова заплатить за него всем сразу.

–

Дверь открылась.

Алиса вышла первой. Прикрыла за собой. Посмотрела на меня.

– Так, – сказала она. – Врун.

– Алиса.

– Молчи.

Она стояла и смотрела на меня секунды три.

– Про тебя и про неё мы поговорим потом. Отдельно.

– Не думаю, – сказал я и пожал плечами.

Это было глупо. Пижама и чашка чая делали мою позицию особенно внушительной.

Но Алиса даже не стала цепляться.

Она выглядела встревоженной и очень задумчивой. Провела ладонью по лицу – тем самым усталым движением, которое я знаю у неё лет с пятнадцати.

– Пап. У Андрея, по-моему, проблемы.

–

Она достала телефон и набрала.

– Андрей. Домой. Сейчас.

Пауза.

– Мне всё равно, что у тебя встреча.

Пауза. Я слышал, как он что-то быстро говорит в трубку.

– Андрей, – сказала она. – Домой.

И положила.

Тона этого я у своей дочери никогда не слышал.

Хотя, в общем, знаю, откуда он у неё. Просто раньше он не был направлен в мою сторону.

Андрей приехал через двадцать пять минут.

Как он проехал утренний Манхэттен за двадцать пять минут, я спрашивать не стал – судя по лицу, было напряжённо.

Влетел, скинул пальто, увидел в гостиной Паулину и остановился.

– Паулина?

– Мистер Андрей.

– Что ты здесь...

– Сядь, – сказала Алиса.

Он сел.

–

Вы когда-нибудь видели мужика, который ни в чём не виноват, но уже понимает, что все факты против него?

Вот это было оно.

Жена звонит и говорит «домой», не объясняя. Дома сидит девушка с его собственного ресепшена. Рядом тесть – в пижаме.

Он сел на край дивана, выпрямил спину и приобрёл то самое глупое, испуганное выражение, которое бывает у совершенно невинных людей в первые тридцать секунд.

Я даже его пожалел. На нервах.

Хотя, признаюсь честно, мне немного стало легче.

Всё-таки не я один тут утром выгляжу идиотом.

–

Настю с Аней Алиса выгнала в комнату лично.

Мы остались вчетвером.

– Рассказывайте, – сказала Алиса. – С самого начала. Пожалуйста.

Паулина посмотрела на меня.

– Рассказывай, – сказал я.

– Я вчера задержалась, – начала она.

И посмотрела на меня. Не на Алису, не на Андрея – на меня.

– Конец недели, накопились бумаги. И потом, после всего, что творилось с утра...

Она чуть замялась.

– Ты. Приезд мистера Джона. Партнёра вызвали в кабинет без предупреждения.

Все в конторе чувствовали, что происходит что-то не то. А когда там чувствуют, что происходит что-то не то, работать перестают. К шести половина этажа тихо рассосалась, каждый сославшись на свои дела, и к семи я осталась почти одна и разбирала то, что накопилось за день.

Около без четверти восемь на общий принтер возле ресепшена пришёл документ из кабинета Джона-младшего.

У них так устроено: у партнёров свои принтеры, но, если один занят или завис, система автоматически отправляет задание на ближайший свободный. Случается это постоянно. Секретарь забирает пачку и относит хозяину.

Паулина подошла к принтеру.

Взяла листы.

И прочитала первую страницу.

Документ назывался скучно.

«Внутренний меморандум. Предварительный расчёт».

Ниже стояла сегодняшняя дата.

А ещё ниже – два имени.

Моё и Андрея.

– Речь шла не о вас лично, – сказала Паулина. – Речь шла о договорености договоренности...

– Стоп.

Я поднял руку.

– О какой договорённости идёт речь?

В комнате стало тихо.

Паулина замолчала на полуслове и посмотрела на Андрея.

Алиса тоже посмотрела на Андрея.

Я посмотрел на Андрея.

–

Он сидел на краю дивана, выпрямив спину, и рассматривал собственные руки.

– Ну... – сказал он.

– Андрей.

– Вчера, после того как ты уехал, ко мне зашёл Джон-младший.

– Так.

– Он спросил, что я могу предложить фирме. Конкретно. И как мы...

– Стоп, – сказал я во второй раз. – Кто это – «мы»?

Он поднял голову.

И вот тут я увидел на его лице то самое выражение, которое бывает у взрослого человека в кабинете директора.

– Чёрт, Игорь. – Он развёл руками. – Я не могу тебе всё выложить. Ты сам мне запретил говорить.

Я молчал.

– Ты вчера сказал: организуй встречу и передай, что я приду не с идеей, а с предложением. Ты сказал: ничего из того, что ты мне рассказал, им говорить нельзя. Ни слова.

– Сказал.

– Ну вот я и не говорил и сейчас не могу.

–

Я откинулся на спинку.

Знаете, что в этот момент было самым неприятным?

То, что он прав.

Я вчера сам, своими руками, поставил зятя в положение человека, который знает всё, не имеет права сказать ничего и при этом должен что-то делать. Я дал ему невыполнимую задачу и ушёл довольный собой.

А он её выполнил. По-своему.

– Продолжай, – сказал я.

–

– Он спросил напрямую, – сказал Андрей. – Что именно мы можем предложить фонду. Я ответил, что могу изложить стратегию. Не источник – стратегию.

– И ты изложил.

– Изложил.

– Целиком?

Он помолчал.

– Не целиком. Но в общем виде – да.

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде впервые за это утро не было ни растерянности, ни вины.

– И я предложил им тот же план, что и ты. Только расширенный.

Ты предлагал фонду стратегию на ближайшие два месяца.

Я предложил её на четыре.

То есть ты предложил ему – задумчиво сказал я

-Не совет.

–Не предположение.

–Не «мне кажется, рынок упадёт».

–Полный план.

–Какие позиции сокращать. Сколько оставить в деньгах. Где покупать защиту от падения. Какие отрасли рухнут первыми. В какие даты усиливать позицию. Когда начинать выходить.

и он этот принял ?

Нет он посмеялся и сказал что чтобы такое случилось с надо что бы небо упало на землю ..

–План сам по себе где? снова прервал я его

В сейфе– он пожал плечами

хорошо -я успокоился

И что за условия ?– спросила Алиса

– Первое: тридцать процентов от прибыли, полученной благодаря моей стратегии. Второе: я становлюсь старшим партнёром фонда, – спокойно сказал Андрей. – Буквально через час пришёл Джон-старший, и мы поговорили. Он всё время расспрашивал, что за информацию ты держишь и что может случиться. Он верит тебе, Игорь, но я сказал, что эта информация твоя, и я…

– Андрей. Короче.

– Мы ударили по рукам, – сказал он.

– Так мы никуда не продвинемся, – перебил я. – Мне нужен меморандум.

Тишина.

Паулина посмотрела на Алису.

Не на меня. На Алису.

Та едва заметно кивнула.

Тогда Паулина открыла свою маленькую сумочку, достала оттуда флешку и положила её на стол.

Андрей тихо охнул.

– Паулина.

– Мистер Андрей...

– Ты понимаешь, что ты сделала? Это до пяти лет по закону штата. До пяти.

– Я знаю, – сказала она тихо. – Но это неправильно. Вот...

– Андрей, заткнись, – рыкнула Алиса.

Он замолчал.

– Паулина, спасибо, – сказала моя дочь.

–

Я молча взял флешку и вставил её в ноутбук.

Двенадцать страниц. Без подписей. Шапка, дата, два имени.

Я начал читать.

Первая проблема, как следовало из документа, состояла в формулировке.

«Прибыль по стратегии Пахомова».

Мы произнесли эти слова вслух.

Но не определили их юридически.

А значит, определить их позже мог фонд.

Дальше начиналась настоящая работа.

Если я говорю: продавайте акции круизных компаний, – а через месяц они рушатся на семьдесят процентов, то вроде бы и заработок, и избежанный убыток связаны с моей рекомендацией.

Но юристы могут сказать иначе.

Продажа акций – обычное решение риск-менеджмента.

Если фонд и без меня обязан контролировать риски, значит, нельзя утверждать, что вся выгода принадлежит моей стратегии.

Часть результата – заслуга управляющих.

Часть – инвестиционного комитета.

Часть – риск-менеджеров.

Часть – общего портфеля.

А моя?

Вот её ещё предстояло определить.

Причём определять собирались они сами.

Второй пункт был ещё красивее.

Из той суммы, которую всё-таки признают результатом моей стратегии, предлагалось вычесть расходы.

На первый взгляд – абсолютно справедливо.

Только список расходов был замечательный.

Комиссии.

Стоимость исполнения сделок.

Премии по опционам.

Административные расходы.

Юридические услуги.

Вознаграждения управляющих.

Обязательные выплаты инвесторам.

И, наконец, накопленные убытки по тем позициям, которые существовали до моего появления.

Вот здесь я даже улыбнулся.

Представьте.

До меня фонд потерял на какой-то бумаге двадцать миллионов.

Я говорю: продавайте её и ставьте на дальнейшее падение.

Они на этом зарабатывают сорок.

Человек с улицы скажет: стратегия принесла сорок.

Их бухгалтер скажет: нет.

Сначала закроем старый убыток. Двадцать.

Остаётся двадцать.

Вычтем расходы.

Остаётся пятнадцать.

Теперь возьмём мои тридцать процентов.

Не двенадцать миллионов.

Четыре с половиной.

И всё законно.

Следующий пункт объяснял ещё больше.

Окончательный размер прибыли утверждает инвестиционный комитет.

То есть те же люди, которые должны мне деньги, сами решают, сколько именно они мне должны.

Неплохо.

Но самое красивое было оставлено для Андрея.

Повышение до старшего партнёра рекомендовалось оформить без предоставления доли в капитале управляющей компании.

Тут я мысленно снял шляпу.

Они собирались выполнить обещание буквально.

Сказать:

– Андрей, поздравляем. Теперь ты старший партнёр.

Дать новый кабинет.

Новую подпись в почте.

Возможно, повысить зарплату.

Посадить на совещаниях ближе к хозяевам.

Но ни одной акции управляющей компании.

Ни одного процента собственности.

Никакого права на капитал.

Никакой возможности влиять на владельцев.

Красивое кресло вместо доли.

Я откинулся . Черт бы побрал этот английский с его зубодробильными оборотами.

В сухом остатке .Научись включать телефон.

В восемь вечера вышла из офиса и начала мне звонить.

Шесть раз.

Я не ответил.

Как итог.Утром она сидела у нас в гостиной.

Что там – Алиса кивнула на ноут бук

.

Я откинулся на спинку кресла.

Триста.

Тридцать процентов – девяносто миллионов.

Даже если вычесть реальные расходы, разница всё равно оставалась чудовищной.Вместо 90 миллионов заплатят двадцать

Но злости я почему-то не почувствовал.

Я почувствовал уважение.

Профессиональное.

Потому что схема была действительно хорошая.

Жулики украли бы деньги.

Дураки отказались бы платить.

А умные люди заплатят двадцать миллионов.

И попробуй потом выйти на улицу и кричать:

– Меня обокрали! Мне дали всего двадцать миллионов!

Любой нормальный человек посмотрит на тебя как на идиота.

Двадцать миллионов – это не сумма, после которой начинают войну.

Это сумма, после которой человеку предлагают бокал шампанского, фотографируют рукопожатие и рассказывают журналистам об успешном партнёрстве.

И именно поэтому схема работала.

Не оставить меня без денег.

Оставить достаточно, чтобы мне было трудно жаловаться.

– Кто это написал? – спросил Андрей.

– Не знаю. Подписи не было. Документ печатали из кабинета мистера Джона-младшего.

– Джон старший видел?

– Не знаю.

Андрей замолчал.

Я смотрел на него и прекрасно понимал, что сейчас происходит.

Ещё вчера он отказался уйти из фонда вместе со мной.

Не потому, что любил хозяев.

Не из-за денег.

А он рассказывал мне про какую-то старушку.

Теперь он сидел, смотрел в пол и понимал, что вчера выбрал этих людей вместо меня.

А эти люди в тот же вечер начали считать, как уменьшить его долю.

– Десять лет, – сказал он наконец.

Никто не ответил.

– Десять лет я работаю с ними. Десять лет думал, что понимаю этих людей.

Он поднял голову.

– Они ведь действительно собирались меня повысить.

– Конечно.

– Я бы пришёл домой. Сказал Алисе: меня сделали старшим партнёром.

Он посмотрел на жену.

– Ты бы радовалась?

Алиса кивнула.

– Конечно.

– А потом я бы узнал, что у меня нет ничего, – сказал Андрей. – Просто должность.

– Не совсем ничего, – сказал я. – Зарплату бы подняли.

Он молчал.

– И двадцать бы, скорее всего, выплатили. Не сразу и не живыми деньгами. Оформили бы красиво – золотой парашют, отложенное вознаграждение, три транша, привязка к результату фонда.

Я отодвинул ноутбук.

– А в апреле пришли бы к тебе и сказали: слушай, время тяжёлое, рынок валится, клиенты нервничают, ты же всё понимаешь. Оставь пока в фонде. Тем более ты теперь старший партнёр. Тебе надо подавать пример.

Андрей смотрел в стол.

– Ты бы оставил, – сказал я.

– Оставил бы.

– Вот и всё.

–

Он поднял голову.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Больше я на эту тему ничего не сказал.

Сочувствие тут не помогает. Помогает один раз в жизни почувствовать полную цену собственной доверчивости – желательно до того, как за неё выставят счёт.

Он её сейчас чувствовал. Добавлять было нечего.

–

Хотя одно я всё-таки добавил.

– Андрей.

– Что?

– Вчера ты поступил правильно.

Он усмехнулся.

– Заметно.

Я постучал пальцем по столу.

– Ошибиться в людях не стыдно. Стыдно не пересчитать после.

Алиса всё это время сидела молча.

Потом повернулась к Паулине.

– Почему вы приехали?

Паулина ответила не сразу.

– Потому что это неправильно.

– И всё?

– Нет.

Она посмотрела на свои руки.

– Я три года сижу на ресепшене. Вы себе не представляете, что люди говорят при секретаре.

– Например?

– Например, всё.

Она чуть пожала плечом.

– Для них я не человек. Я часть стойки. Телефон, пропуск, девушка, которая вызывает машину. При мне не понижают голос. Я знаю, кто ищет другую работу. Знаю, кто в прошлом году потерял деньги клиента и три недели ходил и улыбался.

– И вы никогда никому не рассказывали.

– Ни разу за три года.

– Почему сейчас? – спросила Алиса.

Паулина подумала.

– Слышать чужой разговор – это одно. Люди болтают, люди дураки, это не моё дело.

Она помолчала.

– А это была бумага. Её кто-то писал. Сидел, формулировал, подбирал слова. Считал в таблице, сколько можно не отдать, чтобы человек не пошёл в суд и ещё сказал спасибо.

Она посмотрела на меня. Первый раз за весь разговор – прямо.

– Такое не в запале делают.

– Вас уволят, – сказала Алиса.

– Возможно.

– Рекомендаций не дадут.

– Да.

– Вам ещё три года учиться.

– Я знаю, – сказала Паулина.

Голос у неё не дрогнул ни на одном из трёх ответов. Она всё это просчитала сама, ночью, и приехала сюда уже с готовым решением.

– И вы всё равно приехали.

Паулина не ответила Алисе.

Она смотрела на меня.

– Я вчера звонила тебе шесть раз.

Вот тут меня накрыло.

Пока эта девчонка стояла с чужой бумагой в руках и решала, ломать ей себе жизнь или нет, – пока она набирала мой номер шесть раз подряд и слушала гудки, – я сидел за столом, ел пирог и двигал фишку по картонной доске.

Я встал, взял руку Паулины и сказал:

– Я не забуду этого. И… – я запнулся, но пересилил себя и продолжил: – Пойдём позавтракаем где-нибудь. Тебе до работы ещё час.

Она кивнула.

И это был ответ простой и храброй девочки, которая почему-то решилась на этот шаг и позвонила именно в нашу дверь.