Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)

Потом он аккуратно поставил пакет на асфальт у ограды, постоял ещё немного и пошёл к автобусной остановке.

Я досидел в машине до того момента, когда очередная скорая встала в хвост колонны, и понял простую вещь.

Понимаете, в чём штука. Я тридцать пять лет этой жизни строил стену между собой и такими вот моментами. Стена называется «деньги». Она работает почти всегда. Школа, врач, юрист, билет, очередь, чиновник, суд, любой замок в этом мире открывается, если правильно подобрать сумму, и я этот навык отточил до автоматизма.

А тут стена просто кончилась.

Не потому, что денег было мало. Потому, что в апреле двадцатого года в Коммунарке деньги ничего не решали. Кислород был не у тех, кто платит, а у тех, кого привезли. Реаниматолог, отработавший двенадцать часов в скафандре, не продавался ни за какие деньги не потому, что он герой, а потому, что у него на руках было восемь человек и одна пара рук.

Пандемия, как война, всех уравнивает. Я это всегда знал теоретически. А в то утро узнал на себе, сидя в машине с бумажником, который вдруг стал просто куском кожи.

И ещё одну вещь я тогда понял, и она мне не нравится до сих пор.

Через несколько часов стена у меня всё-таки появится. Не за деньги, но появится. А у мужика с термосом не появится никогда, потому что у него нет и никогда не будет знакомых, которые звонят главному врачу с самого верха.

Помогла мне, как ни странно, Элизабет.

Она позвонила в самый разгар всего этого, хотела обсудить какие-то рабочие вещи по рынку. Я был настолько никакой, что просто перекинул её на Андрея и отключился.

Андрей не стал играть в дипломатию. Он ей выложил всё как есть: бывшая жена в реанимации в Коммунарке, красная зона, доступ закрыт, бюрократия, детям семнадцать лет, я вторые сутки на ногах.

Через полчаса телефон зазвонил снова.

Это была та же Элизабет, но говорила она другим голосом. Без нью-йоркской вальяжности, без «дорогуша», без коньяка в стакане. Сухо, коротко, по делу: имя пациента полностью, дата рождения, точный адрес учреждения, диагноз, что уже сделано.

Я продиктовал.

Она сказала: «Жди» – и положила трубку.

Что именно она подняла, я до конца не знаю и, честно говоря, знать не хочу. Какие-то медицинские чиновники очень высокого уровня. Какие-то швейцарские фонды, с которыми её семья работает с прошлого века. Какая-то линия по дипломатическому ведомству.

У них там, наверху, существует свой мир, невидимый обычным людям. В этом мире нет очередей, потому что там вообще нет слова «очередь». Там есть один звонок, после которого дверь, которую полторы тысячи человек не могут открыть неделю, открывается за сорок минут.

К вечеру был оформлен экстренный перевод. Пришёл спецреанимобиль с бригадой, прошёл все кордоны, забрал Катю и перевёз её сюда, в закрытое отделение частной клиники.

Я эту разницу теперь буду помнить до конца жизни. Обеих жизней.

Здесь нет очереди из скорых. Здесь вообще нет ни одной скорой, они подъезжают с тыла, к отдельному входу, и подъезжают по одной.

Здесь на полу не кафель, а какое-то бесшумное покрытие, и шагов не слышно. На стенах картины. В холле стоит кофемашина, которая варит приличный эспрессо, и никто не берёт за него денег, потому что смешно брать за кофе с людей, которые платят за сутки столько, сколько эта машина стоит целиком.

Здесь не пахнет больницей. Пахнет ничем. Это, оказывается, отдельная технология и отдельные деньги – чтобы в больнице ничем не пахло.

Счёт мне выставляли раз в сутки, аккуратной строчкой на почту, и в этой строчке было больше нулей, чем стоила моя первая машина в этой жизни. Я смотрел на неё каждое утро ровно три секунды и подтверждал оплату.

Впервые за много лет цифра не вызывала у меня вообще ничего. Ни удовольствия, ни жадности, ни расчёта. Просто набор знаков, который нужно подтвердить, чтобы аппарат продолжал работать.

Если бы кто-нибудь тогда сказал мне, что за завтрашний день надо отдать всё, что я заработал в марте, я бы отдал и не поморщился. И сделка была бы для меня выгодной.

Здесь на каждого пациента приходится отдельная медсестра. Не одна на тридцать больных, а своя, персональная. Они меняются каждые двенадцать часов – всего их в команде трое. Из-за глухих защитных костюмов и прозрачных пластиковых щитков я даже не вижу их лиц – только белые, обезличенные фигуры. И медсестра работает здесь совершенно иначе. Так работают люди, которым не нужно разрываться и бежать в соседнюю палату, – просто потому, что никакой соседней палаты у неё нет.

Сама палата – это «красная зона». Сразу за дверью начинается широкий коридор и небольшой холл с мягким диваном и кофемашиной. Первая половина этого коридора – условно «жёлтая», отведённая для родственников. Но из близких здесь только я да та сильно сдавшая старушка, которая тихо проходит мимо, пока я сижу у Кати в «красной зоне». А вот вторая половина коридора – условно «зелёная», предназначенная исключительно для персонала, и туда мне вход строго воспрещён.

Здесь мне дали кресло, еду, мокрые салфетки.Все.

Я сижу у койки в маске и халате, я подписал все бумаги, я сдаю тест через день, и меня оставляют. В Коммунарке меня не пустили бы даже к дверям отделения

А теперь самое главное, ради чего я это всё рассказываю.

Аппарат тут точно такой же.

Та же марка, та же модель, тот же корпус, тот же звук. Щёлк, шипение, щёлк.Мне здесь дали за деньги многое. Тишину. кресло у койки. Отдельную медсестру. Право знать, что происходит, не раз в сутки, а когда спросишь. Это, кстати, самое ценное: не лечение, а информация.

Деньги не покупают только одного.

Лёгкие.

Лёгкие у человека свои, и они либо справляются, либо нет, и ни один известный мне перевод со счёта на счёт на это не влияет.

Я сидел на этом кресле четверо суток и занимался единственным, чем было можно.

Смотрел на монитор.

В той жизни я много лет проработал медбратом, и все эти цифры для меня не абстракция. Сатурация. Процент кислорода в смеси. Давление на выдохе. Частота. Я знаю, что означает, когда на аппарате меняют программу, и знаю, что это означает. Легкие не справляются .

Первые двое суток они меняли программу каждые четыре часа.

На третьи перестали .

На четвёртые врач, выходя, сказал мне: «Стабильно тяжёлая, но динамика есть», и я в этой фразе разобрал каждое слово отдельно, как разбирают отчётность, и три раза перечитал её в уме.

Катя лежала под трубками, и лицо у неё было такое, каким я его никогда не видел.

За двадцать два года я видел её всякой: смеющейся, орущей, красивой до невозможности, беременной, пьяной, счастливой, уходящей за ворота с двумя чемоданами. А спокойной – ни разу.

Здесь она была спокойной. Потому что ей не давали быть никакой другой.

Один раз я с ней заговорил.

Врачи говорят, что такие вещи полезны, что человек иногда слышит. Я в это, честно, не очень верю, но, просидев вторые сутки, начинаешь верить во всё подряд.

Я наклонился и сказал:

– Кать. Ты, конечно, умеешь выбрать момент.

Мне показалось, что нужно сказать что-то ещё, и я добавил:

– Девчонки тебя ждут. Дыши.

На четвёртый день я вышел в коридор. Просто попить ещё кофе. Старая шутка о том, что в моей крови врачи обнаружат не кровь, а только кофеин, уже давно не казалась шуткой.

Нет, я отрубался. Меня просто выключало прямо на кресле у ее койки, и мне даже снились какие-то рваные, бредовые сны. Но я упрямо ставил часы на каждые два часа. Будильник звонил, я вырывал себя из забытья, каждый раз проигрывал этой адской усталости очередную раунд-схватку и снова шёл пить кофе. И просто постоять. Постоять в коридоре, потому что глаза резало, как от песка, а в голове непрерывно гудел тяжелый, гул.

Катю как раз повезли на очередное КТ. Каталку катили мимо – медленно, тихо, с целой батареей портативных мониторов и капельниц. Я привалился спиной к стене и смотрел ей вслед, не в силах даже выпрямиться.

А из-за поворота коридора вышла женщина.

Маска шиток халат

Очень худая. Сильно сутулая. Шла медленно, тяжело, заметно хромая, опираясь на палку. Палка была деревянная, тёмная, с резной ручкой, явно не аптечная, а сделанная кем-то на заказ и давно.

Она остановилась.

Подняла голову и посмотрела на меня.

– Игорь?..

Голос был тихий и надломленный, но её.

И вот тут меня ударило током.

Марина.Не может быть

Ей сейчас пятьдесят три. Так вот, на пятьдесят три она не выглядела.

По ней прошлось что-то тяжёлое. Не время, время так не ходит. Время сушит ровно, а здесь было видно, что человека ломали и собирали обратно, и собрали не полностью.

Руки. На руки я посмотрел первым делом, привычка из той жизни. Коротко стриженные ногти, красноватая кожа, следы от постоянной обработки. Такие руки бывают у тех, кто по двадцать раз за смену моется до локтей.

Темные волосы предмет ее гордости совсем седые, так бывает, когда человек перестал закрашивать и решил, что и так сойдёт.

И глаза те же. Вот это самое неприятное. Всё остальное чужое, а глаза те же самые, и смотрят они на тебя точно так же, как смотрели тогда.

Мы не виделись очень давно. Настолько давно, что я успел прожить целую жизнь.

– Марина... Ты как здесь?

Более умного я ни чего не выдавил. Я стоял, облокотившись спиной на стену, не спал нормально несколько суток, в башке стучал метроном из палаты, и мозг просто отказался работать. Встретить её здесь, в закрытом отделении, куда пробиваются единицы, было настолько не по правилам, что я даже не успел удивиться как следует.

– Долгая история, – сказала она и на секунду закрыла глаза.

Потом перевела взгляд на каталку, которую увозили в конец коридора.

– Кто это?

– Моя жена.

Я хотел добавить «бывшая». Слово застряло в горле и не пошло.

– А-а, – Марина медленно кивнула, глядя на трубки и аппаратуру. – А у нас в ординаторской третий день только и разговоров, что привезли какую-то секретную пациентку. Говорят, перевод оформили за вечер, а звонили с самого верха, прямо главному. Все гадают, что за люди такие.Фамилия Пахомофф. Я даже и представить не могла

Я пожал плечами. Объяснять было нечего.

– Ладно, не моё дело, – она улыбнулась, и в этой улыбке на секунду мелькнуло что-то из тех лет, а потом погасло. – Приятно было тебя увидеть, Игорь. Выздоравливайте.

И пошла дальше.

Я стоял и смотрел ей вслед, и смотреть было физически тяжело.

Она шла, заваливаясь набок. Нога сгибалась не там, где должна сгибаться нога. Под тканью угадывался лишний угол, как будто в бедре у неё появился ещё один сустав, которого у человека быть не может.

Палка сухо стучала по полу. Раз. Два. Раз. Два.

Она дошла до двери следущего инфекционного блока, приложила пропуск, и пластиковая створка за ней закрылась.

Я остался в коридоре один.

.

. Значит, она здесь работает. С этой ногой, с этой палкой, в самом закрытом отделении самой дорогой клиники города, в апреле двадцатого года.

За спиной, в другой палате ровно щёлкал аппарат.

Я вышел в жёлтую зону, сел на диванчик у кофемашины и потянулся к кнопке.

Палец до кнопки дошёл. Кофе, кажется, нет.

Свет просто выключили. Без мыслей, без сна, без промежуточной фазы. Организм, который двое суток держали на одном упрямстве, наконец воспользовался тем, что хозяин отвлёкся.

Разбудила меня Полина.

Она стояла надо мной в маске, и я несколько секунд смотрел на неё совершенно диким взглядом, не понимая ни где я, ни какой сейчас день, ни почему у меня на плечах чей-то клетчатый плед.

– Поля? Ты как здесь?

– Приехала тебя сменить, – сказала она и присела рядом на корточки, чтобы не нависать. – Только медсёстры сразу предупредили: если ты выйдешь из блока, обратно тебя будут заводить полдня. Досмотр, пропуска, согласования. Я решила тебя не трогать. Ты спал.

– Сколько?

– Шесть часов.

Я дёрнулся.

– С Катей всё по-прежнему, – быстро сказала она. – Мадам Марина заходила проверять систему. Сказала, состояние очень тяжёлое, но динамика положительная.

Я потёр лицо ладонями. Щёки кололись, как наждак, глаза были сухие и засыпанные песком.

– Стоп. Какой плед? Кто такая мадам Марина?

– Плед мадам Зои, – терпеливо объяснила Полина. – Она увидела, что ты спишь в одной рубашке, и принесла. Сказала, в коридоре дует.

– А мадам Зои – это кто?

– Жена второго человека во французском посольстве. Её муж лежит через три палаты от нас. Тяжёлый, но уже без аппарата.

– Ага. А мадам Марина?

– Врач. Та, которая хромает, с палочкой.

Полина сказала это ровно. Слишком ровно, я бы сказал, для человека, который просто перечисляет персонал.

– Она заходила и сказала, что вы знакомы почти с детства.

Я кивнул.

– Вставай. Я тебе кое-что привезла. Сергей передал... как он сказал? «Пыльно-рыльные принадлежности».

– Мыльно-рыльные, – поправил я, ворочая сухим языком.

– Вот. Он сказал, ты поймёшь.

– Мыться тут негде. В палате душа нет.

– Мадам Лена сказала, что в конце коридора есть отличный душ.

– Так. А мадам Лена?

– Наша медсестра, – сказала Полина с лёгким укором, как будто я не выучил домашнее задание. – Иди мойся. Я пока разогрею тебе еду. Еда тут, честно говоря, так себе, но ты должен что-то съесть.

Я сидел на этом гномьем диванчике, смотрел на неё снизу вверх и медленно осознавал масштаб произошедшего.

– Поля. Ты здесь шесть часов. Шесть. И ты уже знаешь всех по именам.

Она пожала плечом.

– Я женщина.

И всё. Исчерпывающе.

Потом, видимо, решила, что для иностранца требуются пояснения, и добавила:

– Когда я пришла и села у Кати, ко мне в палату стали заглядывать медсёстры. Одна, вторая, третья. Придумывали дела. Поправить капельницу, принести бельё, посмотреть монитор. Просто посмотреть, кто я такая.

Она усмехнулась под маской,

– Экзотика.

Понятно

Полина – гаитянка. Мулатка. В Москве, в апреле двадцатого года, в закрытом отделении, где лежат дипломаты и чьи-то жёны, появление темнокожей женщины, которая садится у койки русской пациентки, – это, я думаю, было главным событием смены. Может быть, и недели.

Чистый человеческий интерес, из тех, которые в других обстоятельствах бесят, а в больнице почему-то нет. Как будто среди коридора, где всё серое и всё одинаковое, вдруг поставили что-то цветное.

– В итоге выяснилось, что по-французски кое-как говорит только мадам Лена, – продолжала Полина. – По-английски тут вообще никто. Так что она меня обо всём и расспросила.

– И что ты им сказала?

Полина выпрямилась.

– Сказала, что ты мой мужчина. А Катя – твоя бывшая жена.

Сказала она это спокойно, но подбородок при этом чуть приподняла.

Я на неё посмотрел.

Мужчине, вообще-то, положено в такие моменты думать о чём-нибудь возвышенном. Я же подумал ровно одно: женщина за шесть часов вошла в чужую страну, чужой язык, чужую больницу и чужую семейную историю и первым делом расставила там флажки. Тихо, вежливо, без единого лишнего слова, но так, чтобы весь персонал отделения к вечеру знал расстановку.

При этом все шесть часов она просидела у койки той самой бывшей жены.

– И что, – спросил я, – после такого заявления тебе даже слабительного в кофе не подсыпали?

– Мадам Мария почему-то меня недолюбливает, – иронично сообщила Полина. – Остальные нормально. А медсёстры вообще считают, что ты фантастический мужчина.

– Да ладно.

– Ну, они так сказали. Что ты четыре дня сидишь у бывшей жены и никуда не уходишь.

Она помолчала секунду.

– Я, вообще-то, тоже так считаю. Но ты иди мойся, от тебя пахнет даже через маску.

Она наклонилась, погладила меня по волосам

– Душ в конце коридора! – бросила через плечо. – И, кстати, если захочешь нормально поспать, мадам Лена говорит, есть свободная палата. Там вчера кто-то умер, но её уже продезинфицировали и всё вычистили.

Я поплелся следом на ватных ногах.

– Ты так спокойно об этом говоришь.

– Я с Гаити, – сказала Полина, не оборачиваясь. – У нас к смерти относятся философски. Наверное сначало поешь потом в душ.

Пока я ел то, что здесь называется едой, я сидел и смотрел в коридор через стекло.

И вот что я вам скажу.

Четыре дня я просидел в этом коридоре как в бункере. Аппарат, монитор, цифры, врач раз в сутки, счёт на почту. Мне казалось, что тут ничего нет, кроме болезни.

А стоило появиться Полине – и выяснилось, что здесь идёт жизнь.

Мадам Зои, оказывается, каждое утро красит губы. Под маску. Её муж лежит без сознания и губ её не видит, персонал не видит тем более, но она красит, потому что она так делает с двадцати лет и не собирается менять распорядок из-за какого-то вируса.

Мадам Лена учила французский в институте, двадцать лет не говорила на нём ни слова и теперь радуется как ребёнок, что нашёлся человек, на котором можно его вспомнить.

У сестры-хозяйки вчера был день рождения. В ординаторской стоял торт, который никто не ел, потому что все были в костюмах, а есть в костюме нельзя. Торт простоял всю смену.

Мадам Мария, которая недолюбливает Полину, – старшая, строгая и, судя по всему, считает, что в реанимации посторонним женщинам не место. Мужчинам, кстати, тоже. Она вообще, по-моему, считает, что человечество мешает медицине.

Через три палаты от нас француза начали отключать от аппарата, и по этому поводу у всего отделения было хорошее настроение.

Мадам Зои пришла за пледом сама.

Маленькая, сухая, лет шестидесяти пяти, в маске и в халате, из-под которого виднелись туфли, в каких по больницам не ходят. Она что-то быстро сказала Полине тихо по-французски, Полина ответила, обе засмеялись.

Я стоял с чашкой отвратительного кофе в руке и смотрел, как посреди коридора реанимации две женщины, у которых в тридцати метрах друг от друга лежат под аппаратами близкие люди, тихо хохочут над чем-то своим.

Потом мадам Зои повернулась ко мне, сказала что-то ещё и похлопала меня по плечу, как хлопают по плечу собаку хорошей породы.

– Что она сказала?

– Что ты хорошо выглядишь для мужчины, который четыре дня не спал,и что это очень по французски.Муж, жена и молодая любовница в больнице – перевела Полина.

Я посмотрел на неё.

– А на самом деле?

– На самом деле она сказала, что я слишком молода для тебя и чтобы я хорошо подумала.

Полина сделала паузу ровно на секунду.

– Я подумала.

Я повернулся к мадам Зои и произнёс по-французски:

– Я говорю ей это каждый день.

Если я надеялся смутить старую француженку тем, что прекрасно всё понимаю, то куда там. Она лишь иронично фыркнула и отмахнулась:

– Ну конечно, так я и поверила!

И, качнув головой, отправилась к себе в палату.

И ушла в палату.

Плед она так и не взяла. Карантин

Жизнь не останавливается, когда наступает ад. Она в аду продолжается. Люди внутри катастрофы всё равно красят губы, влюбляются, обижаются, сплетничают, пекут торты, которые некому съесть, и кому-то симпатизируют, а кому-то нет.

Мужчины в такой ситуации строят стену и садятся за неё с автоматом. Женщины внутри той же самой катастрофы за шесть часов создают общество. С именами, отношениями, союзами и своей маленькой политикой.

И работает, как ни странно, второе.

Потому что мою стену за четыре дня не открыл никто, а Полина за шесть часов узнала от медсестёр больше, чем я от врачей: и какая динамика на самом деле, и кто в ночную, и к кому можно подойти с вопросом, а кого лучше не трогать.

Ещё одно. Она за эти шесть часов ни разу не спросила у меня ничего про Катю.

Почему я так волнуюсь за Катю и почему я до сих пор здесь

Зато, когда я зашёл в палату, я заметил, что у Кати причёсаны волосы. Аккуратно, гладко, убраны назад, чтобы не лезли в трубку.

Медсёстры такого не делают, у них другие задачи. Значит, сидела рядом и расчесала.

А ещё я слышал из коридора, как она с ней разговаривала.

Тихо, по-французски, ровным голосом, как говорят с человеком, который спит. Минуты две или три.

Я не знаю французского настолько, чтобы разобрать хоть слово, и я не стал заходить.

Потом всё-таки спросил.

– Ты ей что-то говорила?

– Ничего особенного, – сказала Полина.

И всё..

Иногда я думаю, что знать это мне и не положено. Есть разговоры, которые ведутся строго между женщинами, и то, что одна из них в это время дышит через аппарат, а вторая – та, с кем ее муж, дела не меняет совершенно.

Вот это, я считаю, и есть женщины.

Она приехала через блокпосты, через пропуска, в чужую страну и в чужую беду. Села у кровати женщины, которой ей, по-хорошему, положено желать всего наилучшего исключительно издалека. Расчесала ей волосы. Расставила флажки на всё отделение. Привезла мне бритву.

Всё это одновременно, без малейшего внутреннего противоречия.

Мужчина так не может. Мужчина в такой ситуации выбирает что-то одно и потом до конца жизни гордится своим выбором.

– Игорь.

Я обернулся.

Полина стояла в дверях палаты, держась за косяк, и смотрела на меня спокойно.

– Когда её выпишут. Ты уже решил, куда она поедет?

Вопрос был абсолютно практический. Такой же практический, как еда, бритва и плед. Женщина просто уточняет логистику.

Я стоял с полотенцем на плече и думал секунды три.

– Не знаю, – честно сказал я. – Сначала пусть очнется.

– Хорошо, – кивнула Полина.

И ушла в палату.

Вот в этом «хорошо» было всё.

И то, что она услышала ответ. И то, что ответ ей не понравился. И то, что она не скажет об этом ни слова ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. И то, что она уже точно знает, что будет делать дальше, а я ещё нет.

Мужики в таких случаях говорят: «Нам надо серьёзно поговорить». И потом два часа выясняют отношения, теряя позицию на каждой фразе.

Женщине хватает четырёх слогов и одного кивка.

Душ в конце коридора действительно оказался отличным.

Я простоял под ним, наверное, минут двадцать. Вода была такая горячая, что кожа стала красной, и это было лучшее, что случилось со мной за неделю. С меня сходили четыре дня коридора, ночь на мотоцикле, Коммунарка, очередь скорых, прихожая на Малой Бронной и запах той квартиры.

Потом я побрился.

Из телефона, пока я одевался, посыпались голосовые.

Девчонки сидели свой карантин в отдельном домике и отчитывались мне так, будто я улетел в командировку, а не сидел четвёртые сутки в реанимации у их матери. Настя жаловалась на школьный зум и на то, что Татьяна Николаевна носит им еду и ставит под дверь, как в тюрьме. Аня коротко спрашивала одно и то же: «Пап, что врачи?»

А Серёга прислал одно сообщение, и от него я в первый раз за четыре дня нормально улыбнулся.

«Нашёл канал. Виталик с Альбертом гонят в котельной на самогонном аппарате Василича. Василич, зараза, в доле. Жду указаний».

Я написал: «Никаких указаний. Пусть гонят. Мы в аду, а у людей производство». Вот еще один вариант отношений

Из зеркала на меня смотрел человек, которого я не то чтобы узнал. Серое лицо, синева под глазами, складки, которых месяц назад не было. Пятьдесят один год, а выглядел я на все семьдесят.

Побрился, и стало семьдесят, но чисто выбритых.

И все же женщин мы не поймем никогда,только женщины могут во так

Не скандал, не допрос, не «нам надо поговорить». Один ровный, аккуратно положенный на стол факт – и полная тишина после него.

Я, между прочим, всю жизнь учил людей ровно этому приёму на переговорах. Назови цифру и замолчи. Кто первым откроет рот, тому нужнее.

Меня этим приёмом только что обработали в коридоре реанимации, на моём же поле. И, что самое интересное я даже не сразу заметил.

Женщины, я вам скажу, осваивают эту технику без всяких переговорных тренингов. Они рождаются с ней, как птицы с умением строить гнёзда.

Я вытерся, оделся в чистое, и мне впервые за неделю захотелось не спать, а работать.

А в голове крутилась совершенно дурацкая мысль, из тех, что приходят от недосыпа.

Если бы американцы взялись снимать фильм про Чапаева, Анку-пулемётчицу надо было бы отдать Полине. Без проб.

За обе жизни я не встречал женщины, которая умела бы так спокойно и вовремя подносить патроны в самом разгаре боя. Без паники, без истерик, без «поговори со мной», и главное – ровно в ту секунду, когда они нужны.

Стрелять, конечно, всё равно мне.

Но стрелок без патронов – это просто мужик с железкой.