Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

Глава 5 Глава клана

Мотоцикл стоял в дальнем углу гаража под чехлом с октября. Тяжёлый, литровый, серьёзный аппарат, который я купил пару лет назад с той дурацкой мыслью, которая бывает у мужиков в этом возрасте: вот теперь-то и поживу.

Пожить на нём я успел ровно три раза, и все три до ближайшей заправки и обратно.

Он завёлся со второго раза. Я натянул зимнюю куртку поверх свитера, вторые перчатки поверх первых.

Полина пришла в гараж следом. Ничего не сказала, сняла с себя шарф и замотала мне шею, туго, в два оборота, как заматывают ребёнка перед школой. Потом посмотрела в глаза и сказала по-английски три слова:

.– Bring them back, Верни их

– Полин я…

Все правильно, ты должен, ты Chèf fanmi -глава семьи – она поцеловала меня

Серёга, не глядя на меня, сунул мне свою балаклаву. Она пахла серегиным ужасным одеколоном. Я натянул её под шлем и не стал ничего говорить.

Серёга открыл ворота, и я выехал.

Первые десять минут было просто холодно.

Потом стало по-настоящему.

При минус трёх на ста сорока в час ветер делает с тобой то же, что минус двадцать пять делает с человеком, который просто стоит. Только тот может спрятать руки в карманы. Холод шёл не снаружи. Он шёл внутрь, через рукава, через воротник, через швы, находил каждую щель и заходил в неё, как вода в трюм. Через двадцать минут я перестал чувствовать пальцы на руле. Через тридцать – колени.

Холодный ветер с кусками жижи с машин бил в визор, как песок в лобовое. Визор запотевал изнутри от дыхания, и приходилось его чуть приоткрывать, и тогда крупа летела в лицо.

Дорога была чёрная, мокрая, и там, где на ней блестело,. Мотоцикл весит больше двухсот килограммов. На мокром шоссе это не транспорт, это двести с лишним килограммов, которые летят туда, куда им хочется, вместе с тобой.

В голове вместе с километрами крутилась как вихри мысли

. Что там. Почему три дня никто не отвечает.

Заболела. Лежит одна, или не одна, с температурой, без сил взять телефон. Влад со своим «слухи сильно преувеличены». А теперь в эту квартиру, к больному человеку, едут две мои семнадцатилетние дочери. Прямо внутрь того самого, от чего я строил стены, копил запасы и держал генератор.

Весь ковчег, все мои расчёты, два года автономности – и через одну незапертую калитку всё ушло в лес.

Хорошая работа, Игорь. Инженер.

. Я знаю, как выглядит человек, у которого садятся лёгкие. Не по телевизору, а вблизи, в три часа ночи, когда монитор начинает пищать не переставая,а человек чувствует себя как в воде . Первые дни это похоже на простуду. На девятый-десятый это уже совсем другое, и тогда счёт идёт на часы.

Три дня без ответа. Если она заболела неделю назад, то сегодня как раз девятый.

Я гнал эту мысль, и она возвращалась.

Я представлял их в этом джипе. Настя, конечно, прижалась к Ане и молчит. Аня держит телефон и в сотый раз набирает мать. Обе в куртках, застёгнутых до подбородка, с рюкзаками на коленях. Две одинаковые девочки, которые решили, что раз взрослые не справляются, справятся они.

Семнадцать лет. В семнадцать лет ты ещё уверен, что если очень быстро приехать, можно успеть всё.

В пятьдесят один я, судя по всему, уверен в том же самом.

Первый пост я увидел метров за пятьсот. Мигалки, конусы, полоса сужена до одной, в ней тянется короткая очередь: пара легковушек и фура.

Я пристроился справа от фуры.

Фура шла медленно и была высокая, как дом. Гаишник стоял слева, у своей будки, и смотрел в кабину на водителя, а водитель смотрел на него. Я прошёл вдоль правого борта ровно на её скорости, на пониженной, почти без газа, так что меня было не видно и почти не слышно, а на выходе из сужения выкатился вперёд и ушёл.

Фура прикрыла меня,.

Отъехав, я нажал на газ.Все таки мотоцикл это крылья.Страшно но это свобода .Мотоцикл рыкнул и помчался дальше

Через несколько километров пальцы окоченели совсем. Я прижался к обочине у тёмной автобусной остановки, стащил верхние перчатки и положил ладони прямо на двигатель.

Он был горячий, почти обжигал. Пахло раскалённым маслом и. Я простоял так секунд сорок, пока в пальцах не появилась боль. Боль – это хорошо. Боль значит, что пальцы ещё мои.

Потом натянул перчатки и поехал дальше. Весь привал, вместе с философией, занял меньше минуты.

И снова мысли

И вот тут, на пустой трассе, в темноте, при крупе, бьющей в визор, до меня дошла вещь, до которой должно было дойти ещё у ворот.

Мать – это мать.

Каким бы я ни был отцом.

Я могу построить им ковчег, купить им дом в Лейк-Форест, оплатить им любой университет на планете, закрыть их от вируса стенами, генераторами и охраной. Я могу быть сто раз прав насчёт Кати, насчёт Влада, насчёт всего.

А им всё равно семнадцать лет, и у них есть мать, которая три дня не берёт трубку.

И это перевешивает. Всё. И стены, и генератор, и мою правоту.

У ворот я поставил их перед выбором. Они выбрали меня, потому что я стоял рядом, а мать уводили. Это был не выбор. Это был момент.

А сегодня они выбрали по-настоящему. Сами. Никого не спросили. Ушли ночью в метель к матери, которая, может быть, больна, от отца, который, как им казалось, их всё равно не поймёт.

И самое неприятное, что они в этом не ошиблись. Я бы не отпустил. Я бы сказал «сидите, я сам разберусь», и разобрался бы по-своему, с юристами, звонками и Серёгой.

Я опять не подумал о том, что они её любят.

Второй раз за месяц.

А потом я подумал про саму Катю.

Может, она и не больна вовсе. Может, просто не берёт трубку. Назло. Чтобы все забегали, чтобы поняли, чтобы пожалели. Это вполне в её стиле, я за двадцать два года видел этот номер в разных постановках.

И я поймал себя на том, что где-то в глубине мне почти хочется, чтобы так и оказалось. Потому что тогда я буду прав. Опять.

Вот только быть правым мне в ту ночь было совершенно не нужно.

Второй пост был на развязке перед кольцевой.

Там стоял один. Он вышел на полосу прямо передо мной, поднял жезл и замахал им, как регулировщик на параде.

Я видел его лицо. Под маской, под козырьком, мокрое от крупы. Парень, который шестой час стоит на ветру и считает, что делает важное дело. Может, так и есть.

Я дал газу.

Он отпрыгнул, скорее от неожиданности, чем от страха. В зеркале мелькнуло, как он опускает руку с жезлом и что-то кричит в рацию.

Это была статья. Я это понимал. Штраф, лишение, погоня, может быть, ночь в отделении. Всё это лежало на одной чаше весов.

На другой лежали две девочки в рюкзаках в незнакомом джипе.

Весы даже не качнулись.

Погони не было. У парня был жезл и рация, у меня литр под сиденьем, а у московской полиции в апреле двадцатого хватало забот и без пятидесятилетних психов на мотоциклах.

Перед МКАДом стояла пробка. Небольшая, машин сорок, но плотная: впереди, видимо, проверяли пропуска.

Я ушёл вправо, на обочину, и пошёл по ней вдоль всей очереди. Обочина была в снежной каше, в ямах, в каких-то обрывках покрышек. Мотоцикл водило, руль вырывало из онемевших рук, дважды заднее колесо уходило вбок, и дважды я его ловил, и оба раза не понимал как.

Из машин на меня смотрели люди. Я их не видел, но знал, что смотрят. Кто-то посигналил. Кто-то, наверное, покрутил пальцем у виска.

Правильно покрутил.

Я вдруг вспомнил свои собственные правила, которые месяц назад так красиво раскладывал Андрею. Никогда не заходить всей суммой. Никакого плеча. Горизонт – годы. Держать запас.

Этой ночью я нарушил все пять. Зашёл всем, что у меня было. Плечо – собственная шея. Горизонт – одна ночь. Запаса ноль.

И если бы кто-нибудь в ту минуту предложил мне сделку поразумнее, я бы его послал. Потому что правила существуют для денег.

Для детей правил нет. Для детей есть только скорость.

А потом началась Москва.

Я прожил в этом городе тридцать пять лет, в этой жизни. Я видел его всяким. Девяносто первый, девяносто третий, девяносто восьмой. Пустым я его не видел никогда.

В девяносто первом по Садовому шли танки, и вокруг них всё равно толкались люди. В девяносто третьем стреляли у Белого дома, а в двух кварталах работали магазины. В девяносто восьмом рубль за неделю превратился в фантик, и вечером всё равно стояли пробки, потому что люди ехали менять то, что ещё можно было поменять.

Этот город пережил всё, и ни разу за всё это время не опустел.

Опустошил его вирус размером в одну десятитысячную миллиметра. Без единого выстрела.

Проспект, по которому днём не проедешь, лежал передо мной чёрный и широкий, как взлётная полоса, и на всю его длину было три машины. Светофоры мигали жёлтым для никого. Витрины погашены. Остановки пустые. Один раз мне навстречу прошёл курьер на велосипеде, с квадратным коробом на спине, в маске, и мы на секунду посмотрели друг на друга как два последних человека на Земле, которые оба не сидят дома по уважительной причине.

Садовое было пустым целиком.

Я прошёл его за четыре минуты. В обычный вечер на это ушёл бы час.

Над ним висели электронные табло, которые обычно показывают пробки. Теперь на всех было одно и то же: «Оставайтесь дома». Город вежливо просил меня не делать того, что я делал.

Навстречу медленно прошла патрульная машина. Я сбросил скорость, внутри всё сжалось. Они посмотрели на меня и поехали дальше. Видимо, решили, что человек на мотоцикле в такую ночь уже сам себя достаточно наказал.

И вот тут, на пустом Садовом, я принял решение.

Что бы там ни было за этой дверью, я не скажу Кате ни слова.

Ни про фортель. Ни про три дня. Ни про то, что она опять, в который раз за двадцать два года, выкинула номер, за который расплачиваться будут другие.

Потому что мне с ней больше нечего делить. Всё уже поделено. А детям с ней жить до конца её жизни, и им не нужно, чтобы отец и мать стояли друг против друга на лестничной клетке.

Если она больна, значит, у нас беда, и я разберусь с бедой. Счета потом. А может, и никогда.

Мужчина вообще, по-моему, отличается от мальчика не тем, что умеет воевать. Воевать умеют все. Мальчики особенно.

А тем, что умеет вовремя перестать.

Малая Бронная.

Патриаршие справа, Тонированного джипа у подъезда не было.

Я бросил мотоцикл прямо на тротуаре. Слез и чуть не упал, потому что ноги от колен вниз были чужие.

Код на двери я помнил. В подъезде было тепло и пахло хлоркой. Кто-то из жильцов мыл лестницу с дезинфекцией, как советовали по телевизору. Лифт стоял где-то наверху.

Ждать я не стал. Пошёл пешком. Сначала шёл, держась за перила, потом, когда ноги вспомнили, чьи они, побежал.

На третьем пролёте я увидел следы.

Мокрые, свежие, ещё не высохшие две пары. Маленькие, почти одинаковые. Я остановился и какое-то время просто смотрел на эти следы.

Потом пошёл дальше. Медленнее. Потому что вдруг понял, что боюсь того, что там увижу, больше, чем боялся всей этой дороги вместе с гаишниками, фурами и льдом.

Перед дверью остановился на секунду. Стащил шлем. Перчатки снял зубами.

Постучал.

Потом ещё раз, сильнее.

Я стоял и стучал в дверь квартиры, которую сам когда-то купил, в которой сам когда-то выбирал обои и спорил о цвете плитки в ванной.

И впервые за двадцать два года не знал, откроют ли мне.

Дверь открылась, и из квартиры на меня пахнуло спертым вохдухом.

Как выходит из погреба, где три дня никто не открывал крышку. Перегар, табак, подгоревшая пицца и ещё что-то кислое, чему я не стал искать названия.

На пороге стоял Влад.

Мятый, в засаленной майке, в спортивных штанах с вытянутыми коленями. Небритый дня три, красные, заплывшие, с тем мутным блеском, который бывает у человека, начавшего пить с утра и не видевшего причин останавливаться.

А за его спиной, в полутьме прихожей, стояли мои девочки.

Прижавшись друг к другу. В куртках, так и не раздевшись. С рюкзаками на плечах.

– Папа...

Голос у Ани сорвался. Она у меня никогда не срывается.

– Мама в больнице. У неё корона.

И внутри у меня как будто выключили свет.

Весь страх за Катю, который я вёз от самого ковчега через Москву, в одну секунду выгорел дотла. А на его месте осталось другое, ровное, холодное и очень простое.

Я посмотрел на Влада.

– Сколько?

– Три дня... – он попятился, выставив перед собой ладони, и ладони у него тряслись. – Дыхательная недостаточность... на фоне вируса...

Три дня.

Три дня мои дочери звонили матери. Три дня сидели в ковчеге, смотрели кино, ели пиццу и не говорили мне ни слова, потому что боялись меня расстроить. Три дня Аня набирала этот номер.

Я перешагнул через порог и увидел кухню.

В раковине стояла гора посуды, и по ней уже можно было определять возраст, как по кольцам дерева. На столе коробки из-под пиццы, заветренные корки, пивные банки, набитые окурками. Бутылка Катиного коньяка, почти пустая.

А посреди всего этого, между банкой и коробкой, лежал Катин телефон.

Экран светился. На нём висели пропущенные вызовы, столбиком, до самого низа.

«Анечка». «Анечка». «Настюша». «Анечка». «Анечка».

Он лежал здесь все три дня. Рядом с его пивом. И он слышал, как этот телефон звонит.

И не взял.

Ни разу.

Он не взял трубку, чтобы сказать двум семнадцатилетним девочкам, что их мать в реанимации. Не потому, что был занят. Не потому, что не знал номера. А потому, что для этого надо было сделать над собой усилие, а усилий этот человек не делал никогда, если их можно было не делать.

– Что о ней известно?

– Тяжёлая... Реанимация...

– В какой больнице?

Он заморгал.

– Ну... ковидная... коммунарка.... Там всё так быстро было...

сил.

Женщина, которая ради него ушла из дома, у которой он жил, ел и пил полгода, которая вытащила его за собой из ковчега и из собственной семьи, задыхалась у него на глазах..

– Ты был у неё?

И вот тут его прорвало.

– Да как я пойду?! – взвыл он, и голос у него поехал вверх, в визг. – Там корона! Москва перекрыта! В красную зону даже собаку не пустят! Без пропуска на улицу не выйти, патрули на каждом углу! Меня бы в кутузку загребли! Или заразили!

Он помолчал секунду и добавил, с обидой, как будто требовал медаль:

– Я, между прочим, скорую вызвал! Я!

Он вызвал скорую.

Один звонок по короткому номеру, который набирают дети в первом классе. И этот один звонок был у него главным подвигом за три дня. Он собирался предъявить мне его как алиби.

Я вспомнил, как час назад, на пустом Садовом, принимал решение. Катю не трогать. Ни слова ей. Никакой войны.

Про Влада у меня на Садовом уговора не было.

Я ударил с левой.

Коротко, без замаха. Не так, как тогда в зале по Феде, когда я на две секунды перестал себя держать. Здесь я себя держал. Именно поэтому только с левой и только один раз.

Его отбросило к стене, и он сполз по ней на пол, прямо под календарь с котиками, который Катя вешала каждый год.

И заплакал.

Не как мужчина, которому больно. Как ребёнок, которому не дали. Громко, сопливо, с подвыванием, размазывая нос по рукаву майки. .

.

Специалист по чужим душам. Человек, который полгода объяснял моей бывшей жене, что она заслуживает счастья и что её все эти годы не понимали. А когда ей понадобилось не понимание, а просто одна поездка в больницу, у него случился ресурсный дефицит.

Ссыкливое, бесполезное существо, которое испугалось патрулей больше, чем смерти женщины, за чей счёт жило.

Я сделал шаг и сжал кулак. На этот раз правый.

– Папа, не надо!

Настя повисла у меня на руке. Мёртвой хваткой, всем своим весом, как вешаются на ручку двери, которую нельзя открывать.

– Папа, тебя заберут в полицию, и ты маме ничем не поможешь! Папа, пожалуйста!

Вот это меня и остановило. Не жалость к нему, её не было ни грамма. А то, что моя семнадцатилетняя дочь в эту минуту думала яснее, чем я.

А Аня даже не шевельнулась в мою сторону.

Она сняла рюкзак, аккуратно поставила его на пол. Потом медленно прошла через прихожую к Владу, наклонилась над ним и сказала ему прямо в лицо. Тихо, ровно, без единой эмоции:

– Собирай шмотки. И уходи. Куда хочешь, на все четыре стороны. Пока мой отец тебя здесь не закопал.

Влад уставился на неё из-за мокрых пальцев.

– Вы что, с ума сошли?! Карантин! У меня нет пропуска! Меня внизу примут! Куда я пойду?! Я на вас в полицию заявлю!

Аня не моргнула.

– А я скажу полиции, что ты ко мне приставал, пока мама была в больнице. И что отец тебя застал. Посмотрим,кому поверят

Она сделала паузу.

И у меня от этой паузы прошёл мороз по коже. Не от того, что она сказала, а от того, как. Спокойно. Взвешенно. Как говорят люди, которые уже посчитали, куда ляжет удар и сколько он будет стоить.

Я не знал, что она так умеет.

И не был уверен, что хочу, чтобы она умела.

– У тебя пятнадцать минут.

– Но...

– Тебе сказано. Вон!

Она это не сказала. Она это рявкнула, так, что Влад подскочил на полу, как будто его ударило током, и на четвереньках, а потом боком, по стенке, кинулся в комнату за курткой.

Мы стояли в прихожей и слушали, как он там мечется. Как хлопают дверцы шкафа. Как что-то падает. Как он всхлипывает и одновременно, вполголоса, говорит сам себе что-то про токсичную семью.

Настя всё ещё держала меня за руку. Держала крепко, я чувствовал, как меня колотит, и она это чувствовала тоже, и не отпускала.

Через одиннадцать минут он вышел. В куртке, с сумкой, в одном ботинке, второй держал в руке. Прошёл мимо нас, глядя в пол. На пороге обернулся, открыл рот.

Аня посмотрела на него.

Он закрыл рот и ушёл.

Одиннадцать минут. Ей, между прочим, понадобилось меньше времени, чтобы выставить его из этой квартиры, чем ему понадобилось бы, чтобы доехать до матери её детей в больницу. Если бы он поехал.

Дверь за ним закрылась. Аня постояла ещё секунду, глядя на неё. А потом повернулась ко мне, и у неё вдруг задрожал подбородок, точь-в-точь как у Насти тогда у ворот. И она уткнулась мне в куртку, и я наконец обнял их обеих.

Я стоял в прокуренной прихожей квартиры, которую когда-то купил, держал своих дочерей и думал, что за эту ночь они прошли больше, чем некоторые проходят за всю жизнь.

Сегодня в этой запертой, испуганной, пустой Москве мои девочки дали свой первый настоящий бой.

ерез полчаса в комнату тяжело зашли Андрей с Сергеем. Стряхнув с плеч налипший снег, Андрей поднял экран смартфона:

– Игорь, пропуск в Коммунарку у тебя на телефоне. Пробили по срочной линии, статус «экстренный медицинский допуск». В базе всё горит зелёным.

– Отлично, – я тяжело перевёл дыхание, чувствуя, как собранность окончательно вытесняет панику. – План такой: детей – в машину, мотоцикл сгружайте в кузов пикапа и дуйте прямо домой Без остановок.

Я повернулся к близнецам, сурово сдвинув брови:

– А с вами у меня отдельный разговор. Застёгивайтесь. И признавайтесь: с кем контактировали? Кто вас сюда на джипе притащил в самый разгар карантина?

– Олег... – тихо, опустив глаза, пробормотала Аня.

– Кто такой Олег?

– Наш одноклассник, – вздохнула Настя, носками сапог ковыряя коврик.

Я прищурился, переводя взгляд с одной на другую:

– Та-ак... И чей он парень?

Девчонки переглянулись с абсолютным, почти мистическим синхронизмом, и Настя совершенно спокойно пожала плечами:

– Не знаем. Мы ещё не решили.

Я даже на секунду завис, качая головой. Внутри всё закипало от тревоги за Катю, но тут я не удержался от короткой усмешки:

– Ясно. Чистой воды использование молодого мужика в личных и корыстных целях. В мать пошли...

Андрей поправил на лице респиратор и быстро уточнил по делу:

– Игорь, на КПП у Коммунарки сейчас шмонают жёстко. Но по документам у тебя всё чисто: экспресс-тест и ПЦР отрицательные, три дня подряд систему обновляли. Ты не контактный, у нас с Полиной и всей охраной тоже всё в пределах нормы, отметки в реестре стоят. Тебя должны пропустить без задержек.

– А ты? – тихо спросила Настя, сжимая мою руку.

– А я – в больницу, – я натянул перчатки и жёстко застёгнул молнию на куртке. – вы три дня на карантине общаться только с Полиной и с Андреем , Исполнять.

Глава 6

14–21 апреля 2020 года. Мир, коронавирус и биржа14 апреля. Вторник

Москва. Число подтверждённых случаев коронавируса достигло 13 002. В больницах продолжает расти количество пациентов с пневмонией. В Коммунарке находятся 491 пациент, из них 39 – в реанимации. Город готовится к введению обязательных цифровых пропусков для поездок на транспорте.

Нью-Йорк. Власти включают в статистику смертности вероятные случаи COVID-19, не подтверждённые лабораторными тестами. Общее число зарегистрированных смертей, включая вероятные случаи, превышает десять тысяч.

Европа. Италия и Испания продолжают бороться с эпидемией. Врачи перегруженных больниц работают с тяжёлыми пациентами, однако в отдельных регионах появляются признаки замедления распространения инфекции.

Биржа. Американский рынок продолжает восстанавливаться. S&P 500 поднимается на 3,06%, до 2 846,06 пункта.

Moderna закрывается по $34,66. Amazon – по $2 283,40. Zoom – по $141,89. Nvidia – около $7,06, Tesla – $47,33 с учётом последующих дроблений акций.

Москва. Начинают действовать обязательные цифровые пропуска для поездок на транспорте. Проверки документов вызывают очереди на входах в метро и автомобильные пробки.

Нью-Йорк. Больницы продолжают лечить тысячи пациентов с COVID-19. Власти готовятся к постепенному увеличению объёмов тестирования.

Биржа. После сильного роста предыдущего дня начинается фиксация прибыли. S&P 500 падает на 2,20%, до 2 783,36 пункта.

Moderna продолжает дорожать, закрываясь по $37,25. Amazon поднимается до $2 307,60. Tesla достигает $48,66 в пересчёте на последующие дробления акций.

16 апреля. Четверг

Нью-Йорк. Губернатор Эндрю Куомо объявляет о продлении ограничений на работу предприятий и общественную активность до 15 мая. Количество подтверждённых случаев в штате достигает 222 284.

Вашингтон. Moderna объявляет о соглашении с государственным агентством BARDA. Компания может получить до $483 млн на разработку вакцины, клинические исследования и подготовку массового производства.

Первая фаза испытаний ещё продолжается, эффективность вакцины не доказана. Тем не менее новая финансовая поддержка становится важным событием для инвесторов.

Биржа. Moderna закрывается по $40,60. За два дня акция прибавила 17,1%. Tesla достигает $49,68, а Amazon – $2 408,20.

17 апреля. Пятница

Москва. В Вороновском завершено строительство нового инфекционного госпиталя. Медицинский комплекс, возведённый примерно за месяц, готовится принять первых пациентов 20 апреля. Московские власти продолжают увеличивать количество коек для больных коронавирусом.

Европа. Власти Италии и Испании оценивают возможность постепенного ослабления ограничений. Однако число тяжёлых пациентов остаётся высоким, а возвращение к обычной жизни откладывается.

Нью-Йорк. Ограничения продолжают действовать. Больницы остаются под серьёзной нагрузкой.

Биржа. S&P 500 прибавляет 2,68% и закрывается на отметке 2 874,56 пункта.

Moderna поднимается до $46,85. Amazon закрывается по $2 375, Tesla – по $50,26 с учётом последующих сплитов.

18–19 апреля. Выходные

Москва. 19 апреля выявлено 3 570 новых случаев коронавируса. Общая численность заболевших продолжает быстро увеличиваться. Власти готовят дополнительные инфекционные стационары.

Азия. В Сингапуре развивается крупная вспышка среди иностранных рабочих, проживающих в общежитиях. Власти усиливают противоэпидемические меры.

Биржа. Американские фондовые площадки закрыты на выходные. Инвесторы ожидают новой торговой недели, оценивая новости о пандемии, ограничениях и перспективах восстановления мировой экономики.

20 апреля. Понедельник

Нью-Йорк. На нефтяном рынке происходит беспрецедентное событие. Майский фьючерс на американскую нефть WTI закрывается по отрицательной цене – минус $37,63 за баррель.

Пандемия обрушила спрос на топливо. Нефтехранилища переполняются, а участники рынка избавляются от контрактов перед наступлением срока физической поставки.

Москва. Новый инфекционный госпиталь в Вороновском начинает принимать первых пациентов. Город продолжает расширять возможности лечения больных COVID-19.

Биржа. S&P 500 падает на 1,79%, до 2 823,16 пункта. Опасения относительно мирового экономического кризиса усиливаются.

Однако Moderna продолжает стремительно дорожать. Акция закрывается по $51,69, прибавив 10,3% за день.

Amazon закрывается по $2 393,60, Zoom – по $148,99. Nvidia и Tesla также сохраняют значительную часть роста после мартовского обвала.

21 апреля. Вторник

Москва. За сутки зарегистрировано 3 083 новых случая коронавируса. Общее число подтверждённых случаев в столице достигает 29 433.

Нью-Йорк. Губернатор Эндрю Куомо сообщает о признаках стабилизации некоторых показателей эпидемии. Однако больницы продолжают лечить большое количество тяжёлых пациентов, а возвращение экономики к обычной деятельности остаётся невозможным.

Европа. Италия сообщает о первом существенном сокращении числа людей, болеющих коронавирусом в данный момент. При этом за сутки зарегистрировано ещё 534 смерти.

Великобритания. Правительство объявляет о подготовке клинических испытаний экспериментальной вакцины Оксфордского университета. Первые испытания на людях должны начаться 23 апреля.

Азия. Сингапур сообщает о 1 111 новых случаях COVID-19 за сутки, преимущественно среди иностранных работников. Правительство продлевает ограничительные меры до 1 июня.

Биржа. S&P 500 теряет 3,07%, закрываясь на уровне 2 736,56 пункта. За два торговых дня индекс снизился почти на 4,8%.

Moderna открывает торги по $53 и поднимается до $56,38. Затем начинается резкая распродажа. Внутри дня акция падает до $43,11, а закрывается по $49,26.

От максимума до минимума за несколько часов она теряет 23,5%.

Amazon закрывается по $2 328,20, Zoom – по $143,27. Nvidia опускается до $6,70, Tesla – до $45,78 в пересчёте на последующие сплиты.

Портфель фонда на 14 апреля 2020 года

Moderna (MRNA) – до 1 апреля, всего $30 млн, затем дополнительная покупка на $40 млн. Общие вложения $70 млн. Стоимость акций $101,68 млн. Прибыль $31,68 млн (+45,3%)

Amazon (AMZN) – покупка 23 марта по $1 902,80 на $25 млн. Цена 14 апреля – $2 283,40. Стоимость пакета $30 млн. Прибыль $5 млн (+20%).

Tesla (TSLA) – покупка 23 марта на $25 млн. Стоимость пакета $40,87 млн. Прибыль $15,87 млн (+63,5%).

Nvidia (NVDA) – покупка 23 марта на $25 млн. Стоимость пакета $33,36 млн. Прибыль $8,36 млн (+33,5%).

Square (SQ) – платёжная система. Покупка 23 марта на $25 млн по условной цене $40. Стоимость пакета $39,01 млн. Прибыль $14,01 млн (+56%).

Peloton (PTON) – производитель домашних велотренажёров и фитнес-оборудования. Покупка 23 марта на $25 млн. Стоимость пакета $34,15 млн. Прибыль $9,15 млн (+36,6%).

Call-опционы на S&P 500 – покупка 23 марта на $30 млн. Стоимость на 14 апреля по принятому сценарию $85 млн. Прибыль $55 млн (+183,3%).

Общий финансовый результат

Показатель

Сумма

Вложено в акции

$195 млн

Вложено в Call-опционы

$30 млн

Всего вложено

$225 млн

Стоимость всех акций

$279,07 млн

Стоимость опционов

$85 млн

Общая стоимость портфеля

$364,07 млн

Общая прибыль

$139,07 млн

Вставка от автора

В этих миллионах нет ни капли гордости – только сухая выжимка. Они показаны лишь для того, чтобы вскрыть пропасть между миром живых людей и миром капитала. Те, у кого есть деньги, давно разучились оглядываться на чужие беды. Финансовая система жила по своим законам пищевой цепи, неумолимо увеличивая цифры на экранах: умирали старые хищники, рождались новые... Бесконечный круговорот, которому нет дела до человеческих слёз.

Щёлк. Шипение. Щёлк.

Аппарат искусственной вентиляции работал с идеальной, нечеловеческой точностью. Вдох, пауза, выдох. Вдох, пауза, выдох. В тишине палаты этот звук резал сильнее любого крика.

Я сидел на кресле в полуметре от кровати, в маске, в халате поверх одежды которую одел почти неделю дня назад, и слушал.

Метроном отсчитывал минуты жизни . А я сидел и пытался угадать, в какую сторону он считает. В плюс или в минус.

Четвёртые сутки.

Четвёртые сутки с того дня, как я вытащил её из Коммунарки.

Про Коммунарку надо рассказать отдельно, потому что я в жизни не видел ничего подобного, а видел я, поверьте, немало.

Это был совершенно новый комплекс в Новой Москве, который достраивали в спешке и открыли прямо под эпидемию. Издали – нормальные современные корпуса среди голого поля и молодого леса, стекло, бетон, аккуратная плитка. Вблизи – крепость.

Я приехал туда на следующее утро после Малой Бронной, в семь. Девочек Серёга уже забрал в ковчег и посадил в отдельный домик, и они звонили мне каждый час, и каждый час я говорил одно и то же: пока без изменений.

Первое, что я увидел, подъезжая, была очередь.

Скорые.

Они стояли вдоль дороги, одна за другой, и я насчитал двадцать две, прежде чем сбился. Двигатели работали, потому что внутри лежали люди и внутри должно было быть тепло. Из выхлопных труб шёл пар, над всей этой колонной висело белое облако, и в этом облаке ходили фигуры в синих комбинезонах, в капюшонах, в очках и двойных масках. Ходили они медленно и как-то боком, как ходят люди, которые не спали.

Ни одного лица.

Вот что било сильнее всего. Двести человек на территории, и ни одного лица. Только очки, респираторы и написанные маркером на груди фамилии, чтобы свои могли отличить своих.

У ворот стояли турникеты и охрана. Дальше турникетов не пускали никого.

Я пробовал всё.

Я приехал туда с документами, с доверенностями, со свидетельством о браке двадцатидвухлетней давности и со свидетельствами о рождении дочерей. Я объяснял, что я муж. Потом, когда прижало, честно говорил, что бывший, но что дети общие и несовершеннолетние. Я просил пять минут. Я просил, чтобы мне хотя бы сказали, в каком она состоянии.

Молодая женщина в регистратуре за стеклом, сама серая от усталости, объяснила мне терпеливо и без единой злой нотки: в красную зону не пускают никого. Ни мужей, ни жён, ни детей, ни депутатов. Информацию дают по телефону раз в сутки, и телефон не отвечает, потому что на нём один человек, а больных полторы тысячи.

Я предложил деньги.

Да, предложил. Не прямо, но так, что понял бы и ребёнок: любая сумма, любая форма, благотворительный взнос больнице, оборудование, что угодно.

И вот тут со мной случилось то, чего в этой жизни со мной не случалось уже лет пятнадцать.

Она посмотрела на меня и сказала:

– Мужчина, у меня мама во второй терапии лежит. Я её тоже не вижу.

И всё.

Ни возмущения, ни обиды, ни намёка. Просто факт.

Я вышел, но ушёл не сразу.

На парковке, у бордюра, стоял мужик лет шестидесяти в старой куртке. В руках у него был пакет: термос, пачка печенья, чистое полотенце, зарядка для телефона. Он держал этот пакет двумя руками, прижав к животу, и смотрел на корпус.

Передачи не принимали. Вообще никакие, ни от кого, это было написано на объявлении у входа и повторялось на каждом шагу.

Он стоял с этим пакетом минут двадцать. Я знаю, потому что сидел в машине ровно столько же.