Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)

Первый – рабочий. Алюминий, семь метров, плоское дно, водомёт под двести пятьдесят сил. Ему безразличны мель, топляк и лёд по кромке. На нём можно уйти туда, куда не пройдёт ни один нормальный корпус, и вытащить его на любой берег вдвоём.

Второй – тяжёлый. Одиннадцать метров, дизель, каюта с четырьмя спальными местами, камбуз, автономный отопитель, запас хода около шестисот километров. На нём можно неделю жить, не сходя на берег, и это доплнтеьный уход сажу девочек и на выход если в доме вспыхнет корона

Оба стоят на подзарядке, оба готовы к спуску за двадцать минут.

Топливо – своя ёмкость на пять кубов, зарытая, с ручной помпой на случай, если электричества не будет вообще.

Я знал, что два катера в эллинге со стороны выглядят как блажь и дорогие игрушки уставшего от жизни мужика. Возможно. Когда я подписывал счёт на укрепление береговой линии и постройку закрытого пирса, я и сам себе это сказал.

Но у любой настоящей крепости должно быть минимум два выхода. Иначе это не укрытие, а мышеловка с очень хорошим евроремонтом.

– Серёга, – повторил я в трубку. – Слушаю, Игорь Иванович. – Держи всё в полной готовности. Скоро начнётся. – Да без проблем, – ответил он. А потом помедлил пару секунд и спросил с лёгким недоумением: – Только... что ты с этим всем делать-то будешь, когда корона закончится?

Эх, Серёга... Знал бы ты, что пройдут годы, и некоторые события будущего заставят людей вспоминать эти маски и карантины с тихой, почти нежной ностальгией. Я вспомнил, как в своей прошлой жизни нырял с семьей в израильское бомбоубежище под вой сирен во время ночного обстрела Ираном, и точно знал: эпидемия – это далеко не самый страшный кошмар, который может свалиться на человечество.

– Серёга, старость – это просто неистребимое желание ни от кого в этой жизни не зависеть. И не мне одному, а всем нам. Тебе-то самому плохо там будет жить?

– Да не, наоборот, – в голосе сурового управляющего проскользнула непривычно тёплая нота. – Тем более Дашка вторым беременна.

– Да ладно? – я искренне улыбнулся. – Мужик, поздравляю! Кто?

– Вроде девочка.

– Как назовёте? – ухмыльнулся я.

– Понятное дело, Лена, как ещё? – расхохотался Серёга.

–Черт Серега, Алиса возможно тоже назовет Леной– проворчал я

–Ну и что Будет у нас теперь в домедве Лены бегать!-продолжал смеяться Сергей

– Ладно, на связи. Спасибо за работу, Серёга. – Не за что, Игорь Общее дело делаем.

Я прервал связь и убрал телефон в карман пальто.

Всё было готово.

Осталась самая сложная часть плана: загнать в этот ковчег мою строптивую, семейку..

Резкая триоль звонка выдернула меня из воспоминаний.

Оказывается, пока я механически набирал номер и раздавал Серёге распоряжения, где-то в глубине головы всё это время крутилась Катя.

Скажу честно, как есть.

Ревности не было.

Я ждал её. Я к ней готовился, я знал, как она работает, я видел, что она делает с мужиками моего возраста, – и приготовился давить её в себе неделями.

А она не пришла.

Двадцать два года брака, «Мустанг», ночь, аккуратный Владик с дипломом – и внутри пусто. Не больно, не горячо. Как отмороженная щека: трогаешь пальцем и понимаешь, что трогаешь, а ощущения нет.

Мне не хотелось ни звонить, ни выяснять, ни, тем более, ехать разбираться. Я даже поймал себя на том, что не могу вспомнить, как он выглядит, – хотя видел фотографии.

Раздел имущества меня тоже не трогал. Деньги, квартиры, дома – цифры в ведомости и куски бетона. Отдам сколько положено, спорить не буду, у меня на это нет ни времени, ни желания.

Не давало покоя другое.

Чего тебе не хватало?

Вот единственный вопрос, который во мне сидел, и сидел он не как обида, а как заноза в ладони: не болит, а мешает.

Двадцать два года. Ни одного дня, когда бы ты чего-то не могла себе позволить. Ни одной ночи, когда бы ты не знала, где я. Ни одного случая, чтобы я поднял на тебя руку, голос или лишил деньги.

Ты хоронила мать – я всё сделал сам, ты только стояла рядом. Ты рожала двойню в, и три недели после этого я не выходил из клиники, а бизнес шёл сам, как хотел, Ты сказала «хочу квартиру» – я купил. Ты сказала «хочу море» – я купил на море.

Чего не хватало?

Я задавал себе этот вопрос под дождём на Манхэттене минут пятнадцать и в итоге получил ответ, который мне не понравился.

Всего перечисленного.

Точнее – того, что во всём перечисленном не было ни одной вещи, которую она сделала бы сама.

Я хоронил её мать. Я строил дом. Я решал, где море. Ей оставалось только смотреть и говорить спасибо, а спасибо, если говорить его двадцать два года подряд, постепенно начинает жечь горло.

Вот и весь ответ.

Она пошла к Владику не за мужиком. Она пошла туда, где её впервые за двадцать два года о чём-то спросили.

Тоже мне, открытие. Мне для этого понадобилось полвека и один снежный барс за стеклом.

Я смахнул с экрана каплю и прижал телефон к уху.

На дисплее горело: Алиса.

– Да, дочка.

– Пап, ты где вообще? – Голос был собранный, строгий, с отчётливыми командирскими нотками. – Я по локатору смотрю: ты пятнадцать минут стоишь на одном месте перед отелем. Там ледяной ливень. Ты под навес хотя бы зашёл или опять изображаешь бессмертного?

Я усмехнулся.

Минуту назад я стоял и ковырялся в двадцати двух годах собственной жизни, а теперь мне в ухо цепко и деловито стучало настоящее.

– Зашёл, командир, – сказал я, делая шаг под сухую арку. – Не ворчи. Дышал воздухом и думал.

– Поменьше думай на холоде.

Тон у неё смягчился.

– Пап, Андрей освободится раньше. Просил, чтобы ты приехал к нему в офис.

Я помолчал секунду.

– А сам он попросить не мог?

– Пап.

– Я просто уточняю. У человека есть телефон. Телефон у него в руке восемнадцать часов в сутки.

– Пап.

– Всё, понял. Еду.

Она положила трубку раньше, чем я успел добавить что-нибудь ещё язвительное.

Я застегнул воротник и вышел из-под арки в дождь.

Такси в это время ловится плохо. Стоишь, поднимаешь руку, мимо проезжают занятые, и злишься уже не на жену и не на зятя, а на весь этот город сразу.

Интересно а Поулина готовить умеет ?– что за мысли

Такси я поймал через семь минут, промокнув окончательно.

К подъезду мы подъехали в двенадцать. Я вышел, отряхнулся, и пошёл к дверям, на ходу приводя себя в состояние человека, который приехал разговаривать,.

Андрей ждал меня внизу.

Это было первое, что я отметил. Он не сидел в кабинете, не прислал секретаря, не написал «поднимайся, шестнадцатый». Он спустился и стоял в лобби у лифтов.

И выглядел он совсем не так, как вчера.

Хмурый, тяжёлый, придавленный мужик, который весь вечер таскал в голове что-то неподъёмное, куда-то делся. Передо мной стоял собранный человек в идеально сидящей тройке, гладко выбритый, с прямой спиной и абсолютно пустым лицом.

Так выглядит мужик, который принял решение и больше его не пересматривает.

– Игорь. – Он коротко пожал мне руку. – Ты промок.

– Я заметил.

– Пойдём.

–

Паулина сидела на своём месте.

Прямая спина, собранные волосы, блузка застёгнута под горло. Та самая девушка из первого дня, к которой невозможно придраться и о которой невозможно ничего сказать.

Я шёл мимо стойки в полушаге за Андреем.

И, проходя, подмигнул.

Но Поулина продолжала печатать.

Только левая бровь у неё поднялась на миллиметр и тут же вернулась на место.

Всё. Больше ничего не было.

Умеет держать себя.

Странная вещь, о которой я, наверное, не должен думать но мне нравится её видеть..

Не «хочется» – с этим как раз всё просто и понятно, и в этом нет ничего нового.Новые отношения. А именно нравится сам факт: я вхожу в помещение, там за стойкой сидит эта девочка, становится спокойно.Как лекарство от боли. Нет ,его болит, есть– облегчение.

Я это отметил спокойно. Не стал ни отмахиваться, ни разбираться. Просто зафиксировал: есть такой факт, вот он.

Потом разберусь.

Хотя, если по-честному, разбираются с такими фактами обычно уже задним числом и, как правило, с чужой помощью.

Мы прошли коридор насквозь, мимо стеклянных кабинетов, мимо кухни, мимо переговорных с номерами на дверях.

В самом конце Андрей открыл дверь без таблички.

Кабинет был стильный. По-настоящему, без дураков.

Тёмное дерево на стенах – не панели под дерево, а дерево. Ковёр глубокого зелёного цвета, гасящий шаги полностью. Три кожаных кресла и низкий стол между ними. Небольшой диван у стены. Буфет , за стеклом – стаканы толстого хрусталя и два графина.

И окно во всю стену.

Отсюда была видна река и мост, и низкое январское небо, придавившее город так, что верхушек нескольких башен просто не существовало – они уходили в серое и там кончались.

Дождь шёл ровно, без ветра, и по стеклу текло сплошным полотном.

Ни одного компьютера. Ни одного монитора. Ни одной бумаги.

– Чей кабинет? – спросил я.

– Ничей.

Андрей подошёл к буфету, налил из графина воды, поставил один стакан передо мной, второй взял себе.

– Формально числится за фондом. Фактически сюда водят тех, кого не хотят вести ни в переговорную, ни у себя.

– То есть?

– Клиентов, которые уходят. Людей, которых увольняют. И тех, с кем разговаривают о вещах, которых потом не было.

Он сел в кресло напротив окна.

– Отец Джона-младшего сидел в этом кресле, когда решал, брать меня или нет. Десять лет назад.

– И как оно?

– Тогда было очень неудобное, – сказал Андрей.

Я сел напротив.

Кресло действительно оказалось так себе: слишком глубокое, слишком мягкое, из тех, в которых невозможно принять деловую позу. В таком кресле мужчина автоматически откидывается назад и оказывается ниже собеседника.

Я это отметил и сел на край, выпрямив спину. Старая привычка. Меня в своё время учили, что в кабинете нет ни одного случайного предмета, и с тех пор я в чужих кабинетах сажусь как в приёмной у следователя.

– Он опаздывает? – спросил я.

– Нет. Он всегда приходит вовремя. – Андрей помолчал. – Игорь. Он в очень плохом настроении.

– Из-за сына?

– Из-за всего.

Мы с ним ни разу в жизни не виделись.

Ни разу. Тридцать три года.

Только телефон. Иногда по делу. И обязательно – Рождество: каждый год, в один и тот же день, он звонил сам и поздравлял. Не я его. Он меня. Тридцать три декабря подряд, включая тот, когда у него умерла жена, и тот, когда у меня убили Лену.

Я не искал с ним встречи. Он не искал со мной.

Думаю, мы оба понимали одно и то же: пока между нами провод, всё держится. Голос можно объяснить чем угодно – везением, чутьём, наглостью молодого русского. А если сядешь напротив и посмотришь человеку в глаза, придётся что-то с этими делать.

Ни разу за все эти годы он не спросил меня, откуда я знал.

И я попросил его ровно один раз. Взять Андрея.

Один звонок. Одна фраза: возьми парня, посмотри сам, Он не задал ни одного вопроса, и через две недели мой будущий зять сидел в этом самом кабинете в этом самом неудобном кресле.

Тридцать три года долга и одна просьба.

Сегодня, наверное, спросит.

Дверь открылась, и вошёл старик.

Лет под восемьдесят. Сухой, лёгкий, без единого лишнего килограмма. Тёмные глаза, тёмные брови и копна абсолютно седых волос – густых, как у молодого. Свитер, обычные брюки, в руке трость, на которую он почти не опирался.

Итальянец. Или испанец. Кто угодно, только не тот, кого я тридцать три года себе рисовал.

А рисовал я его так: рыжий, полный, громкий ирландец с красным лицом, любитель пива и барбекю на заднем дворе. Не знаю, откуда это взялось. Наверное, из голоса – он всегда говорил быстро, шумно и с хрипотцой.

Ничего общего.

Передо мной стоял сухощавый интересный старик, на которого женщины его возраста, подозреваю, до сих пор оборачиваются.

–

Он сделал два шага и остановился.

Смотрел на меня молча. Я поднялся.

Мы стояли и разглядывали друг друга, как разглядывают вещь, о которой тридцать три года слышали, но никогда не видели.

– Вы Игорь Пахомов?

Он спросил это так, будто заранее не верил в ответ.

– Да, – сказал я.

– Ну да, – сказал он. – Ну да.

Он опустился в кресло у окна, поставил трость рядом и продолжал меня рассматривать. Без всякого стеснения, как смотрят в его возрасте, когда на приличия уже жалко времени.

– Я вас тоже представлял другим, – сказал он.

– Каким?

– Старше.

Я усмехнулся.

– Глупо, да? Мы разговаривали тридцать три года. Я знал, сколько вам лет, я мог посчитать. И всё равно в голове у меня вы были старик. Потому что так не бывает: мальчишка не может знать того, что вы знали.

Он помолчал.

– Вы тогда были молодой. И сейчас выглядите молодым.

– Тридцать три года прошло, – сказал я. – Молодость – штука временная.

– Это вы мне рассказываете?

Он положил обе руки на подлокотники.

Руки у него были старые, в пятнах, с тяжёлыми венами. Но лежали они спокойно, ровно, без единой дрожи.

– Я вас не узнал бы на улице, – сказал он. – Ни за что. Я бы прошёл мимо.

Потом посмотрел мне прямо в глаза.

– Но ваш голос я не забуду никогда.

И тут он замолчал. Долго.

Я не стал ничего говорить. Я понимал, где он сейчас находится.

Он находился в девятнадцатом октября восемьдесят седьмого года, в яме, в мокрой рубашке, с трубкой у уха, и кричал в неё, что он сейчас всё потеряет, а голос с другой стороны Атлантики говорил ему, что делать, минута за минутой, одиннадцать часов подряд.

Этот голос он слышал тридцать три года.

И вот у голоса наконец появилось лицо, и лицо оказалось не то.

Он первый вышел из этого молчания.

– Что вы пьёте? – спросил он, и голос у него снова стал деловым. – Кофе? Виски? У нас, кстати, приличный виски, что бы там ни говорил мой сын.

Чай, – сказал я. – Эрл Грей. С молоком.

Он удивлённо приподнял брови:

– Русский… и чай с молоком?

– Русский, – спокойно согласился я.

И ведь не станешь же объяснять человеку, что я родом с Дальнего Востока, где соседство с Азией давным-давно смешало все традиции и где такой чай – совершенно обычное дело. Для него, как и для большинства местных, Россия до сих пор оставалась бесконечной ледяной пустыней, по которой бродят медведи и уныло ползут танки. А в секретных бункерах при этом сидят вот такие непонятные русские, которые почему-то разбираются в устройстве мировой биржи получше половины аналитиков с Уолл-стрит.

Что-то в его лице сдвинулось.Он потянулся к массивным деревянным часам на столе, возле которых аккуратно притаилась панель селектора, и нажал клавишу:

– Паулина. Три чая, пожалуйста.

А затем перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Андрея, который всё это время сидел в глубоком кожаном кресле абсолютно молча, натянутый как струна, и, кажется, даже боясь лишний раз вздохнуть.

Через пять минут в дверях появилась Паулина, ловко толкающая перед собой изящную тележку на колёсиках. На ней красовались фарфоровый заварник, серебряный молочник, три чашки и на отдельном блюде – вот же зараза! – аккуратно выложенные те самые наши утренние пирожные Ispahan из Ladurée.

Она расставила всё с безупречной грацией так, чтобы шеф сразу не сообразил, откуда здесь кондитерский эксклюзив, и на долю секунды пересеклась со мной взглядом, едва заметно подмигнув.

Нет, ну она что, всерьёз решила подёргать судьбу за усы прямо на глазах у начальства? Ну-ну.

– Вот уж не думал, что у вас в офисе подают такие пирожные, – произнёс я, забирая из её рук чашку с чаем и с ироничным прищуром глядя ей прямо в глаза.

– Э-э… Да, Поулина, – удивлённо протянул Андрей, разглядывая роскошный десерт на столе. – А откуда у нас вообще такие вкусные пирожные взялись?

Я перевёл взгляд на Паулину, изо всех сил пытаясь сохранить каменное лицо и не засмеяться во весь голос. Ну, красавица, твой ход.

– Извините, сэр, – с абсолютно невозмутимым, профессиональным видом отчеканила она, повернувшись к Джону. – Сегодня утром было много учеников с курсов.Буфет пуст.А эти пирожные я получила в подарок.Но если я что то сделала неправильно я их заберу

– Не-не-не, – тихо рассмеялся Джон, добродушно махая рукой. – Спасибо, Полина! Ты у нас просто золото. Мы тебе явно должны поднять зарплату за такую внимательность.

И вот тут Паулина с изумительным артистизмом распахнула свои карие глаза, изобразив искреннее, святое удивление и детскую благодарность.

Ну Полька… Ну молодец! Не просто выкрутилась из пикантной ситуации, так ещё и премию себе у босса на ровном месте выбила.

Паулина улыбнулась и вышла.

Джон смотрел на меня и улыбался.

– Я часто тебя вспоминал, – сказал он. – Ты даже не представляешь, как часто.

Он положил ладонь на подлокотник.

– Каждое Рождество вся семья собирается у меня. Дети, внуки, теперь уже правнуки, невестки, соседи – человек тридцать. Мы садимся за стол, и первый тост говорю я. И каждый год я говорю одно и то же: дай бог здоровья одному человеку, без которого никого из нас за этим столом не было бы.

– Они знают, о ком речь?

– Знают, что был один русский. – Он усмехнулся. – Остальное им знать необязательно.

Вот тебе и объяснение тридцати трёх декабрей подряд.

Он звонил мне не из вежливости. Он звонил после тоста.

Улыбка ушла с его лица медленно, как уходит вода в песок.

– И именно поэтому, Игорь, мне очень тяжело сказать тебе то, что я сейчас скажу.

– Говори.

– Я не могу сделать то, о чём просит Андрей.

Он произнёс это спокойно и твёрдо, как человек, который решение принял ещё до того, как вошёл в кабинет, а сюда пришёл только для того, чтобы объяснить.

– Это против правил. Не моих – вообще всех правил, на которых стоит этот бизнес.

Он поднял руку.

– Нельзя вот так, ни с того ни с сего, развернуть корабль и пойти неизвестным курсом. У нас полтора миллиарда под управлением. Мандаты, лимиты, инвестиционная декларация, комитет по рискам, аудит. За каждым процентом стоят живые люди, и каждый из них подписывал бумагу, где написано, во что мы вкладываем и во что не вкладываем .

А дальше произошло то, чего я, честно говоря, немного ждал.

Он начал мне объяснять.

Мягко, доброжелательно, с той особенной интонацией, с какой пожилой профессионал разговаривает с талантливым любителем.

Он рассказал мне про диверсификацию. Про то, что рынок в принципе непредсказуем, а те, кто утверждает обратное, либо жулики, либо будущие банкроты. Про то, что в две тысячи восьмом все тоже были уверены, что знают, чем всё кончится, – и большинство ошиблось не в направлении, а в сроках, а на рынке ошибиться в сроках хуже, чем ошибиться в направлении.

Он объяснил мне, что такое фидуциарная ответственность.

Он сказал: «Игорь, ты частный инвестор, ты играешь своими деньгами, и это прекрасно, ты можешь себе позволить любую смелость. А я управляю чужими».

Я слушал внимательно.

Внимательно, потому что каждое его слово было правдой, а ещё потому, что напротив меня сидел человек, которому я тридцать три года назад по проводному телефону диктовал, что покупать и в какую секунду продавать, – а он выполнял и плакал в трубку.

И вот теперь он объяснял мне, как устроена биржа.

Я не обиделся.

Так всегда и бывает. Человека вытаскивают из ямы, а потом он совершенно искренне помнит, что выбирался сам, – просто ему тогда немного помогли. И это не подлость. Это устройство памяти. Она милосердна к своему хозяину.

Обидно другое. Пока он говорил про фидуциарную ответственность, я понимал, что цифрами его не взять. Ни моими миллионами, ни падением круизов, ни чем угодно.

Значит, придётся иначе.

– Андрей, – сказал я. – Выйди, пожалуйста.

В кабинете стало очень тихо.

Андрей вскинул голову. На лице у него появилось выражение, которого я у него никогда не видел: растерянность.

Он сидел в этом кресле как приклеенный, и в его мире то, что сейчас произошло, было невозможно. Его выставляли из разговора, который он сам организовал, в конторе, где он партнёр, и делал это его собственный тесть.

Он посмотрел не на меня. Он посмотрел на Джона.

Вот это, кстати, было очень полезно – увидеть, к кому он поворачивается в такой момент.

Джон помолчал секунды три и кивнул.

Один раз, коротко, не глядя на него.

Андрей встал и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, и мы остались вдвоём.

Я поднялся, взял со стола свою чашку и отошёл к окну.

Дождь к тому времени почти кончился. Небо стояло низкое, ровное, серое от края до края, и в этом сером тонули верхушки башен – этажа с шестидесятого они просто переставали существовать.

Внизу шла река. По ней тащилась баржа, медленно, поперёк всей этой спешки, и было в ней что-то основательное.

Чай оказался хороший. Крепкий, с бергамотом, молока ровно столько, сколько надо. Паулина не спросила меня, сколько наливать, и налила правильно.

Я стоял к нему спиной и молчал.

Пусть посидит. Пусть подождёт. У мужика восемьдесят лет, миллиард под управлением и абсолютная уверенность в своей правоте – и вот он сидит один в кресле, а гость ушёл к окну и не разговаривает.

Ковёр в этом кабинете и правда отличный. Ни одного лишнего звука.

Я повернулся.

– Джон. Скажи мне одну вещь.

– Спрашивай.

– Что для тебя главное?

Он поднял брови.

– В смысле?

– В прямом. Вот ты, Джон. Восемьдесят лет. Всё построено, всё есть, всё в порядке. Что для тебя главное?

Он посмотрел на меня, и до него дошло, что вопрос не риторический.

– Ты же итальянец, – добавил я.

Он усмехнулся. Впервые за десять минут.

– Дед из Салерно. Приехал в двадцать восьмом.

– Тем более.

Он не думал ни секунды.

– Семья, – сказал он. – Конечно, семья. Что ещё.

– Правильно, – сказал я. – Семья.

Я поставил чашку на подоконник и подошёл ближе.

– Тогда слушай меня внимательно, Джон, потому что я скажу это один раз.

Я не пришёл спасать твой фонд.

Мне на него плевать. Абсолютно, полностью. миллиарды, мандаты, декларация, комитет по рискам – мне всё равно, что с этим будет. Сгорит – значит, сгорит. Я тебе не сотрудник, не клиент и не партнёр.

И я даже не пришёл спасать вот этого осла, который только что вышел за дверь– я ткнул пальцем в сторону двери

Он взрослый мужик и сам решил, что главное для него не семья, а вкладчики. Вкладчики, которым, между прочим, глубоко наплевать, как его зовут, – они завтра перейдут в другой фонд и не вспомнят его фамилию.

Он сделал свой выбор. Пусть живёт с ним.

Я подошёл к креслу и остановился прямо напротив него.

– Я пришёл только за одним. Мне нужна моя семья. Вся. В одном месте.

– Я не вижу связи, – сказал он.

– Не видишь?

– Нет.

Я взял с подоконника чашку, отпил и поставил обратно.

– Джон. Твой дед.

– Ну?

– Когда он встал, продал всё, что у него было, и купил билет на пароход в Америку, – он объяснял семье, что и зачем?

Старик замер.

Он сидел с прямой спиной, положив руки на подлокотники, и молчал. И я видел, как в нём это разворачивается: медленно, тяжело, через восемьдесят лет собственной жизни.

Потом он покачал головой.

Один раз. Из стороны в сторону.

– Нет, – сказал он. – Дед был глава семьи.

– Вот именно, – сказал я.

Я вернулся к креслу и сел напротив него. На край, выпрямив спину.

Джон смотрел в окно.

Долго. Молча.

Я дал ему это время. Потом наклонился вперёд.

– Девятнадцатое октября восемьдесят седьмого. Четыре часа торговом до конца и утро двадцатого. Сколько ты тогда заработал?

Он поморщился.

– Игорь.

– Сколько, Джон?

Он помолчал.

– Сто тысяч, – сказал он. – Около ста тысяч.

– Хорошие деньги для восемьдесят седьмом. Отличные, я бы сказал.

– Это были очень хорошие деньги.

– А я, Джон, – сказал я, – с двухсот тысяч сделал девять миллионов.

–

В кабинете стало совсем тихо.

Он смотрел на меня, и я видел, как у него бледнеет лицо.

Он это знал. Не мог не знать: он сам исполнял мои ордера, он их видел, он их сводил. Но одно дело помнить, а другое – услышать вслух, в этом кресле, от человека, которого ты тридцать три года представлял себе стариком.

–ты делал то что я говорил, – сказал я. – Слово в слово. Ты слышал каждую цифру, которую я произносил, за секунду до того, как исполнить.

Он молчал.

– Ты взял сто тысяч. Я взял девять миллионов.

– И это было раз.

Я загнул второй палец.

– Найк. Я заходил через тебя, ты видел объём. И ты зашёл тоже – своими, следом, потому что уже начал верить.

Он кивнул.

– А потом ты звонил мне и спрашивал, когда я собираюсь продавать. Не «что ты думаешь о компании». Не «какие у неё перспективы». Ты спрашивал, когда продаю я.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Я прав или нет?

Джон сидел неподвижно.

Потом молча кивнул.

– Дальше. Я продаю Найк и захожу в Интел. Ты купил?

Кивок.

– Девяносто восьмой. Я выхожу из Интела. Ты вышел следом.

Кивок.

И тут он не выдержал.

– Но он ещё рос, – сказал Джон.

Впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то живое. Не вежливость, не осторожность старого человека – обида. .

– Игорь, он рос ещё полтора года. Я вышел за тобой и потом полтора года смотрел, как эта бумага делает плюс шестьдесят процентов без меня.

– Рос, – согласился я. – А потом сложился втрое. И те, кто досидел, вернулись к тем же деньгам году к две тысячи седьмому. Девять лет в никуда.

– Тогда я этого не знал.

– И я тебе этого не сказал. Верно.

– А ушёл я в русскую нефть, – сказал я. – Осенью девяносто восьмого, сразу после дефолта, когда она стоила меньше, чем бумага, на которой её печатали.

Он смотрел на меня.

– Ты тогда не мог за мной пойти, я знаю. Но ты помнишь эту историю. Ты помнишь, чем она кончилась.

– Помню, – сказал он.

– Так вот, Джон. Я не выходил из Интела. Я перекладывался. Рост дал минимум десять хвостов

Он кивнул.

Я загнул следующий палец.

– Две тысячи первый. Я снова захожу через тебя. Эппл и ещё пара таких же акций, которые тогда никто не хотел брать даже даром.

Он молчал.

– Эппл в две тысячи первом стоила меньше, чем деньги, лежавшие у неё на счетах. Компания стоила дешевле собственной кассы, Джон. Аналитики писали, что её купит кто-нибудь на по частям. Я хорошо помню, что мне сказал твой трейдер, когда принимал заявку. Он спросил, точно ли я не ошибся тикером.

Я посмотрел на него.

– Ты шёл за мной?

Он ответил не сразу.

Опустил глаза, посмотрел на свои руки

.

– Да, – сказал он. – Я купил.

Помолчал.

– А потом, в две тысячи пятом, ты исчез.– тихо сказал он

Это была правда.

В две тысячи пятом умер Пётр Васильевич, и следом за ним у меня началась война, и я свои активы разбросал по другим счетам, скрывая о Аркадия.

– Скажи мне честно, Джон, – сказал я. – Ты как? Преуспевал?

Он поднял голову.

И вот тут я увидел то, ради чего, собственно, и задавал вопрос. Подбородок пошёл вверх, шея выпрямилась, и передо мной снова сидел не восьмидесятилетний старик, а тот тридцатилетний парень из ямы.

– Да, – сказал он. – Я преуспел.

Он произнёс это с абсолютно понятной мне гордостью. С той самой, которая держит человека на плаву дольше, чем любые деньги.

– Три года подряд выше рынка. Я открыл свой миленький, но фонд. Первые серьёзные клиенты пришли именно тогда. Я в те годы построил всё, что ты сейчас видишь вокруг.

– Верю, – сказал я.

И выждал ровно секунду.

– Ровно до две тысячи восьмого.

.

– Сколько ты потерял, Джон?

Он не ответил.

– Сколько?

– Половину, – ответил он.

– И?

Он посмотрел на меня.

– И продал.

– Хорошо, – сказал я. – Идём дальше.

Я сел обратно в кресло.

– Две тысячи девятый. Март. Я покупаю много. Очень много и почти без разбора, потому что в марте девятого разбирать было нечего – там всё лежало на полу.

Он молчал.

– Когда ты пошёл за мной?

– Через полгода, – сказал Джон.

– Через полгода. И сколько ты за эти полгода недобрал?

Он поморщился.

– Джон.

– Около ста процентов, – сказал он. – я опоздал на сто процентов.

– Но в выигрыше ты всё равно остался.

Кивок.

Я подождал секунду и пошёл дальше.

– Две тысячи четырнадцатый. Осень. Андрей начинает шортить нефть.

Он поднял на меня глаза.

Медленно. И в этих глазах впервые за весь разговор появилось что-то помимо усталости.

– Это тоже ты?

– Я.

Он смотрел на меня секунды три.

– Скажи мне честно, Джон, – сказал я. – Сколько вы тогда подняли на том, что нефть сложилась вдвое?

Он усмехнулся.

– Двести.

– Двести миллионов, – повторил я. – Хорошо.

– Но, – сказал он и поднял палец, – твоего зятя партнёром сделал я. Я его поднял. Я дал ему кресло.

– Ты сделал его младшим партнёром, – сказал я.

– И что?

– А он в тот же год принёс в пять раз больше, чем стоило это кресло. И эти деньги, между прочим, до сих пор крутятся у тебя, а не у него.

Он резко поднял руку. – Хватит.

Впервые за весь разговор он повысил голос.

– Что ты хочешь этим сказать? Что это всё ты? Что за тридцать три года я не сделал ни одного самостоятельного движения? Что вся эта контора, все эти люди внизу, всё, что здесь построено, – это ты?

Он подался вперёд.

– Игорь, я работал. Каждый день. Сорок лет. Я вставал в пять утра, когда ты ещё в школу ходил.

Я дал ему договорить.

Потом покачал головой.

– Нет, Джон. Я хочу сказать совсем не это.

– А что?

Я помолчал.

– Я хочу сказать, что ты звонил мне каждое Рождество тридцать три года подряд не потому, что ты помнил меня

Он замер.

– А потому, что боялся, что я уйду к другому брокеру.

В кабинете стало очень тихо.

Он сидел неподвижно. Смотрел не на меня – куда-то в сторону окна, где висело серое небо.

Я не стал ничего добавлять. Здесь вообще нельзя было ничего добавлять: любое лишнее слово превратило бы это в оскорбление, а мне не нужно было его оскорблять. Мне нужно было, чтобы он это услышал.

Прошло, наверное, полминуты.

– Знаешь, что самое паршивое? – сказал он наконец.

– Что?

– Что это действительно так

– Так какого чёрта ты сейчас рассказываешь мне про биржу и объясняешь, что такое риски, – тихо, проговорил я, – если как минимум половина всего, что ты выстроил, было сделано благодаря тому, что ты тупо ловил от меня инсайд?

Он молчал, уставившись в ковёр. На его щеках выступали темные, неровные пятна. Всё его великое прошлое, тщательно задрапированное легендами о собственном финансовом гении и строгом следовании правилам, только что треснуло прямо у него на глазах.

– Ладно, Джон, – я вздохнул, роняя паузу. – Я не хотел тебя обидеть. Пожалуй, я пойду.

Я поднялся с кресла, сдержанно одёрнул полы пиджака и сделал полшага к выходу.

– Нет, Игорь, нет! – Джон почти выскочил из своего кожаного трона, вытянув руку вперед. В его голосе проскочила отчаянная, почти детская просьба. – Извини меня. Давай продолжим. Так друзья не заканчивают. Давай… давай я сейчас позову Джона-младшего и Андрея, и мы всё переиграем. Мы договоримся, слышишь?

Я выдержал паузу – ровно такую, чтобы он до капли прочувствовал цену своей минуты слабости, – после чего скупо пожал плечами и неспешно опустился обратно в кресло.

Джон вытер ладонью лоб, потянулся к панели селектора и нажал клавишу:

– Паулина. Позови, пожалуйста, Джона-младшего. И Андрея. Пусть немедленно зайдут в кабинет.

Андрей вошёл первым.

Глаз не поднимает. Сел с краю, стал рассматривать ковёр.

Выставить партнёра и зятя за дверь, пока старшие решают его вопрос, – ход жёсткий. Зато спесь сняло начисто.

Джон-младший вплыл.

От отца в нём не было ничего. Ни породы, ни выправки. Невысокий, брюшко, которое пиджак подчёркивал, узкие плечи, короткая шея, быстрые глазки..