Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 36 страниц)

Шестой был дубовый до неприличия. Короткие государственные бумаги, золото, деньги. То, над чем в приличном обществе смеются, потому что это «не работает».

А между ними – четыре разумных. Аккуратно собранных, диверсифицированных, красивых. Ровно таких, какие показывают клиентам в презентациях.

Полгода я вёл все шесть параллельно и записывал каждую сделку от руки.

–

– Ну и что, выиграл? – рассмеялся Андрей.

– Процентов семьдесят.

Он перестал смеяться.

– За полгода?

– За полгода. На демо, конечно, и я прекрасно понимаю разницу – на демо не потеют ладони и не звонит жена.

Но интересно не это.

–

– Интересно то, какие именно портфели дали результат.

Выстрелили крайности.

Самый агрессивный, где я стоял на голове и рисковал так, как в жизни себе бы не позволил.

И самый консервативный, дубовый, где всё было закопано в самое скучное, что можно придумать.

А середина – все эти умеренно-сбалансированные, разумные, аккуратные варианты – дала пшик. Ноль. Иногда минус.

–

Андрей смотрел в стол, и я видел, как у него в голове включается математика.

– Крайности выдерживают шторм лучше, чем умеренная середина, – медленно сказал он.

– Именно.

Я постучал пальцем по столу.

– В кризис середина всегда тонет первой. Люди либо бегут в абсолютную безопасность, либо идут на отчаянный риск. И покупают либо то, либо это.

А всё, что посередине, – «неплохая компания с неплохим балансом» – не нужно вообще никому. Его смывает первым.

–

– Господи, как ску-у-учно, – сказала Алиса и зевнула.

Демонстративно, во весь рот, не прикрываясь.

– Ну так иди спать, солнышко, – сказал я.

– Ну нет.

Она поудобнее устроилась на ковре.

– Я не дура вас двоих одних отпускать. Вы тут сейчас нарешаете. Я слушаю.

Андрей засмеялся.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда переходим к делу. Записывай.

Он снова открыл блокнот.

–

Дата входа: девятнадцатое-двадцатое февраля.

– Почему именно тогда?

– Потому что девятнадцатого февраля рынок поставит исторический максимум.

Не «высоко». Не «дорого». Максимум за всю историю наблюдений. Выше не будет ещё очень долго.

В этот день на всей планете не найдётся ни одного человека, который считает, что через месяц всё сложится на треть. Все будут писать про рекорды.

Вот в этот день мы и заходим.

– Сколько ставим?

– Пятьдесят миллионов.

Андрей поднял голову.

– У нас шестьдесят на двоих.

– У нас шестьдесят. Ставим пятьдесят.

– Почему не всё?

Я помолчал, потому что этот вопрос заслуживал нормального ответа, а не отговорки.

– Потому десять пойдет на капкан

Он посмотрел на меня недоверчиво.

– Игорь. Ты знаешь будущее.

короче

Десятку оставляем. Она не для сделки.

– Хорошо. Что берём?

– Пять позиций. По десять миллионов каждая.

–

Первое. Индекс.

Пут на весь рынок целиком.

Девятнадцатого февраля бумага на индекс будет стоить около трёхсот тридцати восьми долларов. Двадцать третьего марта – в районе двухсот двадцати.

Треть. За четыре с половиной недели.

Чтобы ты понимал масштаб: рынок так не падал со времён восьмого года, а по скорости – вообще никогда. В восьмом на это ушли месяцы. Здесь уложится в двадцать три торговые сессии.

Будут дни, когда торги остановят прямо посреди сессии, потому что падение упрётся в предохранитель. Такое случалось в истории считаное число раз. В марте это произойдёт четырежды за две недели.

Это самый самый надёжный способ поставить большие деньги на общий обвал. Ликвидность бездонная, из позиции всегда можно выйти.

С этого и начинаем.

– ну да это безопасно когда даты знаешь.Я ни одного не знаю кто мог бы влупить столько на падение

не перебивай

Второе. Боинг.

– Подожди, – прервала Алиса, переведя на меня растерянный взгляд. – Я, конечно, изучала базовую экономику в университете, но как вообще можно заработать на падении? С ростом всё понятно: купил яблоко за рубль, продал за два. А тут? Чем ниже летит компания, тем больше ты богатеешь? Объясни на пальцах.

Я улыбнулся и чуть подался вперёд, собирая пальцы в замок.

– Смотри, Лисёнок. Объясняю на самых простых вещах, без биржевой тарабарщины. Представь, что у твоего соседа есть редкий, очень дорогой велосипед, который сегодня стоит тысячу долларов. Ты точно знаешь – ну, или чертовски уверенно догадываешься, – что через неделю эти велосипеды обесценятся и будут стоить ровно сотню.

– Так, – Алиса внимательно наморщила лоб. – Допустим.

– Ты приходишь к соседу и говоришь: «Одолжи мне свой велосипед на неделю. Я верну тебе точно такой же, один в один, и ещё заплачу пару долларов за аренду». Сосед соглашается. Ты берёшь его велосипед, тут же бежишь на рынок и продаёшь за всю тысячу долларов. У тебя в кармане лежит тысяча наличными, но ты должна соседу один велосипед.

Андрей едва заметно усмехнулся, разгадав финал.

– Проходит неделя, – продолжал я. – Происходит то, чего ты ждала: цена рушится до ста долларов. Ты с этой тысячей в кармане спокойненько идёшь на рынок, покупаешь точно такой же велосипед за сотню и отдаёшь его соседу. Ты вернула то, что занимала? Вернула. А девятьсот долларов чистой разницы остались у тебя в кармане. Вот это на бирже и называется торговлей «на понижение».

– А PUT-опцион? – уточняя для порядка, спросила Алиса.

– А опцион – это ещё проще, – Это платная страховка. Ты покупаешь бумажку, которая даёт тебе право принудительно продать этот велосипед за тысячу долларов в любой момент, даже когда вокруг все предлагают за него сотню. Если рынок не упал – ты потерял только мелкую стоимость самой страховки,несколько долларов на единицу. Но если всё полетело в черти-куда, твоя страховка превращается в золотой билет.

Алиса молчала пару секунд, выстраивая в голове эту цепочку, а потом качнула головой:

– Боже... То есть, пока гигантская компания рушится, а пенсионные фонды теряют миллиарды, вы просто заранее покупаете такую «страховку» и забираете всю эту пропасть денег себе?

– Это не цинизм, Алис, – тихо сказал я. – Это законы физики капитала. При падении рынка деньги не сгорают в атмосферу. Они просто меняют владельца – перетекают от тех, кто слепо верил в вечный рост, к тем, кто умеет просчитывать шторм. И прямо сейчас эти деньги нужны нам, чтобы захватить фонд.

ладно продолжай – махнула рукой Алиса

Третье. Круизы.

Тот самый бизнес, который ты в январе собирался усреднять.

Сто двадцать долларов в феврале. Девятнадцать в марте.

– Игорь, – сказал Андрей. – Я бы туда зашёл на всё.

– Знаю. Именно поэтому я тебе тогда позвонил.

– И на сколько бы я попал?

Я посчитал вслух.

– Ты собирался долить к своей позиции ещё тридцать. Итого было бы шестьдесят с чем-то. К двадцатому марта от них осталось бы десять.

Он смотрел в стол.

– Пятьдесят миллионов, – сказал он. – За то, что я не поверил тестю.

– Ты поверил. В этом и разница. Да и вышел бы раньше .

Я бы вышел , а сколько нет? – прошептал Андрей

–

Четвёртое. Второй круизный оператор.Carnival Corporation

Тот, что крупнее.

В начале марта выше тридцати долларов . Восемнадцатого марта внутри дня – меньше восьми.

Восемь долларов, Андрей. Компания, у которой сотня судов и сто тысяч сотрудников.

За восемь долларов ты в феврале не купишь у них обед на борту.

–

Пятое. Отели.

Крупнейшая сеть в мире.

Сто сорок семь в феврале. К середине марта вдвое ниже,

Логика та же самая. Гостиница – это здание, персонал и кредит. Всё это надо кормить каждый день, есть постояльцы или нет.

А постояльцев не будет ни одного. Не мало – ни одного.

Андрей закончил писать и посмотрел на список.

– Индекс, самолёты, круизы, круизы, отели.

– Именно.

– То есть ты ставишь не на кризис вообще. Ты ставишь на то, что люди перестанут перемещаться.

Я откинулся назад.

– Правильно, – сказал я. – Именно это я и объяснял пятнадцать минут про рубашку и домашние трусы. Всё, что связано с перемещением человека в пространстве, встанет .

Остальное просто просядет. А это встанет.

– Когда выходим?

– Основное – восемнадцатого-двадцатого марта. Остаток двадцать третьего.

– А дно?

– Дно двадцать третьего. Но ловить его мы не будем.

Он поднял брови.

– Ты даже знаешь дату.

– Знаю.

Я наклонился вперёд.

– И всё равно не будем.

Мы выходим за два-три дня до дна, оставляем деньги на столе и уходим с абсолютно спокойной душой.

–

– Сколько получится?

– Точно я тебе не скажу. Никто не скажет, потому что всё зависит от того, какие контракты возьмём и по какой цене нам их продадут.

Но порядок такой.

Пятьдесят миллионов премии на таком обвале превращаются в триста-триста пятьдесят. Мы возьмём около двухсот пятидесяти чистыми.

–

Андрей отложил ручку.

Медленно.

Потом посмотрел на меня.

– Двести пятьдесят?

– Плюс-минус.

– За месяц?

– За пять недель.

–

Он встал.

Прошёл до окна. Постоял. Вернулся. Сел обратно.

Потом взял блокнот и начал считать сам – не мне, себе. Я видел, как он это делает: губы шевелятся, ручка идёт по бумаге, вычёркивает, пишет снова.

Он считал не прибыль. Он считал, что это значит.

Двести пятьдесят на двоих. Сто двадцать пять его.

Человек, который за прошлый год сделал лучший результат в конторе и заработал на этом хорошие, но обычные для его уровня деньги, сидел на полу чужой гостиной и понимал, что через пять недель у него будет в четыре раза больше, чем он собрал за десять лет работы.

–

– Игорь, у меня сейчас…

Он показал на свои руки. Они дрожали.

– Знаю, – сказал я. – У меня в восемьдесят седьмом было так же.

Он сжал кулаки, подержал и разжал.

– Слушай. А если что-то пойдёт не так?

– Тогда мы потеряем пятьдесят и останемся с десятью.

– И всё?

– И всё.

Он кивнул.

И, по-моему, только в эту секунду окончательно мне поверил. Не про вагоны, не про две жизни, не про март.

А про то, что я знаю, что делаю.

Алиса приподнялась на локте.

– Так. Стоп. Двести пятьдесят миллионов – зачем?

Хороший вопрос.

–Двести пятьдесят будут лежать снаружи, в долларах, и на них можно будет купить всё, что в июне начнут продавать по дешёвке.

Включая одну маленькую нью-йоркскую контору, которая к тому времени как раз наделает глупостей.

Андрей поднял голову.

Быстро.

– Вот теперь ты понял, – сказал я.

…..Весь вечер я провёл дома. Полина писала, я отвечал, но не более того. К ночи скулу и глаз разбарабанило так, что появляться на людях не было никакой возможности, да и, если честно, не хотелось вовсе.

Я почти поймал себя мысли, что чувствую себя по-настоящему живым и уверенным, только когда по-лёгкому строю очередные программы обогащения. В финансовых схемах всё прозрачно, понятно и подчинено жестким математическим законам.Ну еще бы. А вот встать и прямо посмотреть в глаза собственной дочери – в данном случае даже не Ане, а Насте – на это у меня банально не хватает смелости.

Как объяснишь ребёнку взрослые измены? Кто виноват что её мать собирала вещи и исчезала из дома, оставляя лишь звенящую тишину? Настя злится на меня, и злится абсолютно оправданно – за то, что я обидел её мать, за то, что растоптал их уютный мир ради собственной гордыни.

Ужасно хотелось накатить хорошую дозу виски, тупо залить этот жгучий стыд и забыться до самого утра. А утром проснуться с чистой головой, набрать Настю, услышать её холодноватый голос и сказать хоть что-то теплое, простое и нежное...

Я не находил времени просто посидеть рядом и пообщаться со своим ребёнком. А теперь, на склоне лет и на пороге нового шторма, вдруг опомнился и захотел получить её любовь? Так это не работает. Любовь не закладывается в трасты и не выкупается на бирже – её нельзя попросить у того, у кого ты годами обделал внимание.

Алиса чувствует меня лучше всех. У нас с ней, наверное, какая-то особенная, невидимая связь. Пока я разъедал себя изнутри застарелой виной, она, зевая, тихо появилась в моей комнате. Посмотрела на меня с этой своей светлой улыбкой, взяла мою ладонь и аккуратно прижала её к своему тёплому животу.

– Не рви себе сердце, – шепнула она, и я ощутил под пальцами едва заметный, трепетный толчок новой жизни. – Аню и Настю я беру на себя. С мамой сам разбирайся, это ваше. И ещё, па... у тебя есть Иван, и она ,Алиса кивнула на свой живот. Мы всегда найдём, в чём оказаться правыми, а в чём виноватыми. Иногда просто нужно время. Спи.

Она погладила меня по щеке и укрыла меня одеялом

И я... заснул.

Я проспал без сновидений – глубоко, будто провалился в темную воду, впервые за последние полгода. Когда я открыл глаза, сквозь жалюзи уже пробивался бледный утренний свет Нью-Йорка. Ноющая боль в щеке немного утихла, а застарелый комок вины на груди, хоть и не исчез совсем, стал чуть легче. Ночной разговор с дочерью вернул мне то, что я почти утратил, – землю под ногами.

Из кухни доносился запах свежесваренного кофе, тостов и тихое звяканье посуды. Андрей уже сидел за столом перед раскрытым ноутбуком – его экран пестрил таблицами, строчками кода и черновиками юрисдикционных соглашений. Он выглядел так, будто и вовсе не ложился, выискивая лазейки в международном корпоративном праве.

Алиса сидела напротив, накинув на плечи лёгкий плед, и неторопливо пила тёплый чай. Увидев меня на пороге, они оба подняли головы.

– Доброе утро, папа, – мягко сказала Алиса. – Ты выглядишь так, будто поспал за последние десять лет.

– Примерно так и есть, – я опёрся о кухонную столешницу, чувствуя, как запах тостов и кофе окончательно вытесняет ночной морок. – Иван в садике?

– Да, пусть ещё походит, – улыбнулась Алиса, аккуратно нарезая хлеб. – Иначе он нам тут весь дом разнесёт. У него с утра энергии на три генератора хватит.

– А вы на работу, я смотрю, сегодня не пошли? – я перевёл взгляд с дочери на зятя.

– Ну, я вроде как хозяин фонда без пяти минут, – пошутил Андрей, едва заметно усмехнувшись уголками губ, хотя его глаза оставались предельно собранными.

– А я его жена, имею полное право не работать, – подхватила Алиса, ставя передо мной тарелку.

Смешно, но логично. В их тоне уже не было вчерашней растерянности – только подтянутость людей, принявших неизбежное и готовых к бою.

– Сколько у нас осталось? – спросил я, возвращая разговор в жесткое русло.

– Сорок семь часов до рейса Алисы в Москву, – Андрей развернул ко мне экран ноутбука, где синели графики и сложные юридические каскады. – И ровно тринадцать дней до твого предварительного слушания в суде. Я за ночь набросал каркас для перераспределения активов. Твой план с выведением капитала хорош, но есть только одно «но».

Я посмотрел на него, выдержав паузу:

– Ну давай, расскажи. В чём пробой?

– В математике размытия, – Андрей постучал подушечкой пальца по стеклу монитора. – Даже если мы в идеале выжимаем из этой схемы триста миллионов – во что я, честно говоря, сходу слабо верю, – хотя это и прекрасный результат. Фонд у нас под ярд, как ты любишь повторять. Триста миллионов от миллиарда – это тридцать процентов. Серьёзная цифра. Это статус синьора, блокирующий пакет и прямое право голоса. Но стоит им прочухать нашу комбинацию и сделать встречный ход – например, провести допэмиссию или влить сторонний капитал, – и нашу долю просто размоют. Придёт инвестиция ещё на миллиард сверху, и наши тридцать процентов превращаются в пятнадцать. Мы теряем право вето, и нас мягко выталкивают на обочину.

Я не стал сразу отвечать. Алиса подвинула ко мне чашку густого, дымящегося кофе и тарелку. Большой сэндвич на поджаренном ржаном хлебе – с сочной, подкопчённой пастромой, тягучим расплавленным сыром и хрустящим листом салата

Я взял сэндвич обеими руками и с откровенным аппетитом вгрызся в него. Сок пастрамы и пряный сыр обожгли язык, вернув окончательное ощущение реальности.

– Ты рассуждаешь как честный финансист, Андрей, – прожевав, спокойно произнёс я и сделал глоток горячего кофе. – Ты видишь классическую корпоративную атаку через допэмиссию. Но ты забываешь, с кем они имеют дело. Они будут играть по учебникам Гарварда, а мы поставим им двойной капкан.

– Чего двойной? – удивлённо спросил Андрей. – Я, конечно, понимаю, что такое капкан. Но как он может быть двойным?

– Заработать деньги – это даже не полдела, – я сделал короткую паузу,. – В этом мире полно людей с деньгами. И их, конечно, везде ждут и очень любят. Но любят исключительно как кошельки с ножками. И уж точно не как людей думающих, сильных и способных что-то требовать. Поэтому в любом уставе, в каждом строгом своде правил и внутренних положений главное правило одно: управляет тот, кто рулит процессами, а вовсе не тот, кто дал деньги.Хотя через Джона младшего так и влияют на фонд .

– Это понятно, – переспросил он, чуть сузив глаза. – А что за двойной капкан?

– Андрюша... – я отхватил ещё один аппетитный кусок поджаренного тоста с пастромой и запил его обжигающим американо. – Ты мне сам скажи. Ты ведь вчера мне заявил, что не хочешь получить фонд на блюдечке с золотой каёмочкой, так? Так. Вот и выдай мне свои варианты прямо сейчас. Как бы ты сам урезал им аппетиты? А я тебе сразу скажу: варианты у с есть,

Алиса тихо хмыкнула, подперев подбородок кулаком:

– Андрей, по-моему, ты только что понял, почему у моего отца никогда нельзя выиграть в шахматы. Он просто переписывает правила доски, пока ты думаешь над ходом конем.

Андрей на секунду задумался, прокручивая в голове юридические и финансовые цепочки,

– Вход с нашими деньгами возможен только в одном случае, – медленно заговорил Андрей, всматриваясь в цифры на мониторе. – Если три их ключевых инвестора в панике унесут ноги, и общий капитал фонда просядет примерно до шестисот миллионов.

– Правильно, – я кивнул, отправляя в рот последний кусок сэндвича и запивая его остатками кофе.

Алиса, прекрасно зная меня и видя, как разгорается этот разговор, быстро поднялась из-за стола. Сориентировавшись на лету, она ловко соорудила по второму горячему тосту и поставила тарелку прямо перед мной и мужем. Андрей рассеянно кивнул, даже не отрываясь от расчетов:

– Ну вот, настоящая жена... Уже и патроны подаёт.– сказал я

Алиса лишь улыбнулась и вернулась на место, подперев подбородок ладонями.

– И впоследствии, – продолжил Андрей, автоматически взяв тост, – из-за их неровных, суетливых действий и общего психоза на рынке фонд сократится в два, а то и в три раза. И вот именно тогда – на самом дне их просадки – заходим мы со своими тремястами миллионами. Наша доля мгновенно становится решающей, и мы забираем управление.

– Мо-лод-ец, – произнёс я по слогам, посмотрев на него.

– Но тут есть вторая часть, – Андрей сделав укус, на секунду задумчиво замер и поднял на меня глаза. – Я, конечно, понимаю: корона, локдауны, всеобщая паника... Но ты же сам сказал, что пройдет месяц, максимум два, и Америка просто зальёт деньгами всю биржу. Они включат печатный станок на полную мощность, и рынок снова пойдёт вверх.

– Угу, – коротко подтвердил я, прищурившись.

И мы, поднявшись на этой волне, поменяемся с ними местами, – азартно проговорил Андрей. – Они сами отдадут нам штурвал, а клиенты будут носить нас на руках! Вот только... как именно они попадут в этот капкан?

– А вот для этого у нас есть приманка прямо внутри него, – я улыбнулся – И ты должен сыграть свою роль очень хорошо. И... извини, Алиса, но тут нам понадобится помощь Полины.

Алиса тихо вздохнула и на секунду прикрыла глаза. Имя Полины вносило тонкую, натянутую струну в семейный воздух, но сейчас дочка лишь устало качнула головой, принимая правила этой игры.

– Я всё понимаю, папа, – произнесла она тихим, но ровным голосом. – Если Полина – это тот самый ключевой рычаг, который заставит их проглотить наживку, значит, подключай её. Главное – чтобы это сработало.

– Сработает, – твёрдо ответил я. – Полина даст им нужный информационный шум и то самое ощущение, что все идет по настоящему, Они поверят, что нащупали слабину, кинутся в атаку всем своим весом – и сами затянут петлю у себя на шее.

Андрей перевёл взгляд с меня на жену, быстро оценил масштаб задумки и коротко кивнул. В его глазах уже не было сомнений – только холодный расчёт математика, увидевшего безупречность всей комбинации.

За окном нью-йоркское утро постепенно вступало в свои права, затапливая кухню бледным, прохладным светом. У нас оставалось всё меньше времени, но механизм уже был запущен, и колёсики этой гигантской финансовой мясорубки крутились именно так, как нам было нужно.

– Вот только с Полиной я ещё не говорил, – честно признался я, качнув головой. – И согласится ли она вообще – это ещё больший вопрос.

Андрей нахмурился, сразу же уловив уязвимое место в расчётах:

– У неё есть причины нам отказывать? Вроде бы в прошлый раз вы нашли общий язык.

алиса фыркнула.

– Язык? – язвительно спросила она, изогнув бровь.

– Не дерзи отцу, – шутливо пригрозил я и, протянув руку, без лишних церемоний взъерошил её пышную копну густых чёрных волос.

Она ойкнула, попытавшись отмахнуться и вернуть причёске прежний вид, но в её взгляде мелькнула тёплая, детская искорка.

– Ладно, я в отель, – сказал я, расправляя затекшую спину.

– Зачем, пап? – удивилась Алиса, с недоумением переведя взгляд с меня на мужа. – У нас места полно, зачем тебе отель?

– Ну, вам тоже надо за эти два дня побыть наедине, наговориться и найти общий язык перед долгой разлукой, – усмехнулся я. – А не выслушивать круглосуточно мои лекции про фондовые рынки, капканы и прокуроров.

Андрей тихонько хмыкнул, оценив подтекст, а я под его сдержанные смешки и наигранное возмущение Алисы пошёл в ванную – приводить себя в порядок.

В зеркале над раковиной на меня смотрела всё та же мятая физиономия: распухшая скула и наливающийся фиолетом синяк под глазом. Красавец, ничего не скажешь – как раз для деловых переговоров с Полиной. Но ноющая боль уже почти отступила, а в голове царила абсолютный бардак

– Разговор с женщиной, которая немного меня знает и не верит, что деньги могут заменить человеческое отношение. Деньги её не купят. Но что тогда я могу ей предложить?