Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)

Глава 23 Начало

Вечер 18 февраля 2020 года. Мы с Андреем сидели у меня в номере, завалив стол бесконечными распечатками графиков. Полина уехала работать в офис – как настоящий разведчик, держала нос по ветру,.

Джон-младший наконец согласился на наши условия. Правда, с традиционной,подозрительностью: потребовал предоставить ему полную детализацию всех наших вложений. Не доверяет, гадский папа. До последнего пытался разглядеть подводные камни, рассчитывая просчитать каждый наш шаг и подстраховать себя со всех сторон.

Но это играло нам только на руку. Чем больше документов мы ему выдадим, чем сильнее он уверится, что держит ситуацию под контролем и видит всю структуру насквозь, тем громче и больнее захлопнется мышеловка. Он ещё не понимал, что когда в июне соберётся совет директоров, именно эти самые бумаги, затребованные им с такой дотошностью, прилетят ему тяжелым обухом прямо по башке.

Из Лейкт Форст мы прилетели утром.Всё время сожрала бесконечная суета: пока доберешься до дома, пока соберешь вещи, пока ответишь на звонки Алисы и девочек, пока проведёшь первичные переводы денег и закроешь лимиты на счетах... Наступил вечер. В этом и заключается главная проблема большого города – время здесь вытекает как песок сквозь пальцы, пока ты увязаешь в бесконечных поездках, пробках и организационной рутине.

До 19 февраля – дня, когда наша главная ставка против рынка должна была вступить в силу, – оставались ровно сутки. За окном Чикаго медленно затягивало серой, ледяной хмарью, а на мониторах разворачивалась сухая хроника надвигающегося мирового хаоса.

Я откинулся на спинку кресла, открыл браузер и развернул свежую новостную ленту.

В 07:10 из Пекина пришёл официальный отчет: китайские власти рапортовали о замедлении темпов заражения. Рынки судорожно вздохнули с облегчением, готовые поверить в любую сказку, но тут же подоспел холодный душ от ВОЗ. Международные чиновники сухо предупредили: делать выводы о спаде эпидемии смертельно рано.

К 08:35 прилетели сводки из Японии. На застрявшем в Иокогаме круизном лайнере Diamond Princess вирусологи выявили ещё 88 инфицированных. Число заболевших на этом плавучем гробу достигло 542 человек. Это была идеальная, наглядная модель того, как инфекция сожрёт замкнутые системы, когда границы начнут закрываться одна за другой.

В 10:20 грохнул первый настоящий корпоративный гром. Apple выпустила экстренное обращение к инвесторам, признав: квартальный прогноз по выручке провален. Вирус ударил с двух сторон – заблокировал заводы по производству iPhone в Китае и обнулил спрос на местном рынке. Тим Кук первым открыто констатировал то, о чём аналитики боялись говорить вслух: глобальные цепочки поставок начались рушиться.

В 12:40 лихорадка докатилась до Европы. Торговые площадки заалели красным. Акции банковского гиганта HSBC рухнули вниз после объявления о масштабной реструктуризации и планах вышвырнуть на улицу 35 тысяч сотрудников.

В 15:30 зазвенел колокол на Нью-Йоркской фондовой бирже. После длинных трёхдневных выходных Уолл-стрит открылась снижением. Бумаги Apple с ходу потеряли 2%. В брокерских конторах впервые всерьёз, с липким отпевом тревоги, начали обсуждать, насколько глубоко китайская инфекция способна залезть в карманы американских корпораций.

В 17:00 пошла вниз нефть. Сырьевой рынок первым начал закладывать в графики неизбежный паралич мировой логистики и падение промышленного спроса.

К 22:00 Уолл-стрит завершила торги. Паники всё ещё не было. Dow Jones и S&P 500 застыли в умеренном минусе, Nasdaq практически не качнулся. Толпа получила прямое, чёткое предупреждение системы, но так ничего и не поняла. Рынок слегка качнулся, но испугаться по-настоящему отказался.

Андрей оторвал взгляд от экрана и посмотрел на меня:

– Слушай, тут в заявленной сумме висят две странные строки: миллион и сорок тысяч. И просьба перенести их из общего списка в отдельную смету вложений. Я понял, чего они хотят по структуре, но не пойму одно: сорок тысяч – это вообще что такое?

Я тяжело вздохнул.

Вот как ему на пальцах объяснить смысл этих двух строчек, не погружая в то дерьмо, которое всплыло в субботу утром во время нашего разговора с Катей? Как рассказать про гарантийные обязательства, про счета за обучение дочерей, про её перерасчёты и попытки выжать из меня перед окончательным разводом? Это была сугубо личная, грязная анатомия семейного распада, которой абсолютно не место в финансовых счетах и бизнес-отчётах.

Придумывать на ходу рабочую легенду не хотелось – голова и без того трещала от цифр, юридических формулировок и предчувствия завтрашнего дня.

Я снова вздохнул, свернул графики на планшете и устало посмотрел на Андрея:

– Тащи бутылку. Всё равно на сегодня мы уже закончили.

– Ты же знаешь, что я развожусь с Катей? – начал я

Андрей кивнул звякнув льдом, бросая кубики в пузатый стакан с виски, и протянул его мне.

– Да, Алиса сказала...

– Пожэтому что бы не делит деги поплас что не правильно я раделио все на дете алса с близняшками я катя и оли пай твоим детям

– Э-э... Послушай, это всё-таки неправильно, – осторожно возразил Андрей, качнув головой. – Мои дети...

– Твои дети – это мои внуки! – жёстко перебил я, чувствуя, как внутри снова закипает глухая злость на всю эту ситуативную сентиментальность. – И давай без этих дешёвых поклонов и ложной скромности. Я точно так же несу за них ответственность. Это мои внуки, и на этом вопрос закрыт.

Я сделал плотный глоток. Обжигающий алкоголь привычно прижёг горло, немного сбивая внутренний накал.

Андрей знал меня слишком давно. Он прекрасно понимал, в каком я сейчас состоянии и насколько заведён всеми последними событиями – от предательства Кати до круглосуточных финансовых маневров перед 19 февраля. Спорить со мной сейчас было абсолютно бессмысленно: если я что-то вбил себе в голову касательно защиты семьи, сдвинуть меня не смогла бы даже рота адвокатов.

Он молча пригубил виски, развернул ко мне планшет и продолжил разбирать цифры:

и ? – Андрей взболтал остатки виски на дне стакана

– Ну так вот,. – Напиток заканчился быстро, но чтот хорошо подействовал.

– Доля Кати, и девочек – это примерно по восемь с половиной миллионов на три части. Итого двадцать пять с половиной. Плюс тот миллион резерва с моей стороны на их обучение что предложил. В сумме – двадцать шесть с половиной миллионов.

А так как тридцать миллионов ушло в фонд и эти деньги уже работают – независимо от того, в сухом остатке у меня свободными остаётся три с половиной миллиона.

Я невольно усмехнулся, почувствовав, как алкоголь приятным теплом оседает внутри.

– Что, в общем-то, неплохо. Но получается что имею желание купить дом – но не имею возможности. Имею возможность купить козу – но не имею желания…

– Чего? – ошарашенный Андрей посмотрел на меня, застыв со стаканом в руке. – Какую ещё козу?

– Чёрт, всё время забываю, что ты у нас турок не русский, и «Кавказскую пленницу» не смотрел, – я качнул головой,

– Смотрел – удивил меня Андрей . Мы с Алисой как-то смотрели... Хорошая комедия,.

– Ну, хоть чему-то моя дочь тебя научила, – с тёплой полуулыбкой отозвался я.

Услышав про Алису, Андрей мгновенно погрустнел. Он опустил взгляд, качнул остатки льда на дне стакана и тихо произнёс:

– Знаешь, я вот сейчас без Алисы всего две недели – и уже места себе не нахожу. И, честно говоря, вообще не представляю, как ты всё это держишь в себе. Я же знаю и помню, как ты любил Катю, и...

– Андрюха, – сухо и устало перебил я его, – сваливай к себе в номер и ложись спать.

Андрей коротко кивнул. Он не стал спорить или оправдываться, молча поднялся из-за стола и начал аккуратно собирать в стопку графики и распечатки документов, прекрасно понимая, что влез не в своё дело и наступил на самую болезненную мозоль.

Ковырять то, что произошло с Катей, сейчас было смертельно опасно. Да, я любил её. Двадцать лет строился этот мир, ради неё и детей вырывались эти миллионы, а в итоге всё свелось к жестким юридическим формулировкам, взаимным претензиям и окончательному разделу счетов. Но позволить себе раскиснуть или погрузиться в жалость к себе перед девятнадцатым февраля я не имел никакого права. За Андреем тихо защёлкнулась дверь. В номере установилась тяжёлая, звенящая тишина.

Я так и не рассказал ему главного. Не объяснил, что этот миллион – точно такая же ставка, какую я делал в 1987-м, в 1998-м и в 2008-м. Это не просто цифра в ведомости, а инструмент. Сумма, необходимая для того, чтобы в очередной раз пройти по самому лезвию бритвы и на выжженных руинах чужой беспечности выстроить собственный мир – тихий, автономный и закрытый, где я наконец буду в безопасности.

А сорок тысяч – это были деньги Полины. Их нужно было точечно вложить в акции производителя масок, чтобы на полученную прибыль её мать смогла без долгов и унизительных кредитов выкупить свою половину дома. В старой книжной истине не хватало одной важной детали: мы в ответе не только за тех, кого приручили сами, но и за тех, кого искренне любят прирученные нами люди.

Я подошёл к столу, опустил крышку ноутбука и выключил свет. За окном в немом, тревожном оцепенении застыл ночной город, всё ещё не знавший, что его привычный мир доживает самые последние часы.

День начался торжественно.

По-другому не скажешь. Все были на взводе, хотя ничего ещё не происходило и произойти не могло – до открытия оставались часы.

Мы с Андреем сидели у мониторов и перекликались короткими сухими фразами, как перекликаются люди, которые всё уже сказали накануне.

За окном лениво рассветало. Улицы вязли в сером тумане,, где-то внизу мусорная машина третий раз подряд не могла развернуться.

А на экранах тихо бежали котировки.

– Выписку по круизам перепроверил? – не поворачивая головы, спросил Андрей.

– Да. Позиция встала ровно, без перекосов. Ордера исполнились по базовой.

– А юридический блок для Джона-младшего?

– В отправленных. Ушёл вчера в двадцать два сорок.

Я откинулся в кресле.

– Пусть его аналитики до вечера ломают зубы об наши формулировки.

Есть особое состояние – за несколько часов до того, как всё начнётся.

Оно похоже на то, что бывает перед дракой, только длиннее и тише. Руки не дрожат, голова работает ясно, а внутри стоит ровный гул.

Я это состояние знаю с восемьдесят седьмого. Мне тогда было восемнадцать, я сидел во Франкфурте с проводным телефоном, смотрел на часы и ждал, когда в Нью-Йорке откроют.

Тридцать три года прошло.

Всё то же самое: часы, ожидание, ровный гул.

Биржа в те дни штамповала рекорд за рекордом.

Каждое утро – новый исторический максимум. Каждый вечер – заголовки о том, что экономика в лучшей форме за десятилетие.

Люди покупали. Не потому, что что-то посчитали, а потому, что растёт. Это самая заразная болезнь на свете, и от неё нет прививки.

А мы в это самое утро тихо заходили в путы. На понижение.

Со стороны это выглядело как чистое сумасшествие.

Представьте: рынок на вершине, все счастливы, аналитики поднимают прогнозы – а два человека в номере отеля покупают страховку от конца света.

Причём покупают её дёшево, потому что в такие дни страховка стоит копейки. Никому не нужна страховка от пожара, когда всё сухо и солнечно.

Через месяц эта же страховка будет стоить в двадцать раз дороже, и купить её будет не у кого.

Десять миллионов долларов – гигантская сумма для аккуратного набора короткой позиции.

Тут надо объяснить, потому что это не так очевидно.

Если бы мы завели все десять одним ордером, произошло бы сразу две плохие вещи.

Первое: мы прогнули бы стакан. Цена на путы поехала бы вверх от нашей же покупки, и последнюю половину позиции мы купили бы заметно дороже первой.

Второе: мы засветились бы. Крупный единовременный вход виден всем, у кого есть терминал. Через полчаса об этом уже пишут в чатах: кто-то очень крупный ставит против роста биржи.

Поэтому мы размазывали.

По ценам. По срокам исполнения. По нескольким счетам. Кусками, которые не выделяются на общем фоне.

Работа была аккуратной, скучной, кропотливой работы, где нет ни одного эффектного жеста.

Так и делаются большие деньги. Не рывком. Пылесосом.

Пять имён.

Крупнейший круизный оператор мира.

Второй круизный оператор, тот, что берёт массой.

Один из столпов американской гражданской авиации.

Международная гостиничная сеть, чьи номерные фонды по всей планете через месяц опустеют одновременно.

И казино с курортами в Лас-Вегасе – город, который живёт исключительно тем, что в него приезжают.

Я смотрел на этот список.

Люди перестанут перемещаться.

Всё. Вот вся идея, целиком, в четырёх словах. Остальное – арифметика.

К обеду ордера встали.

Итоговая позиция колебалась в пределах плюс-минус одного-двух процентов.

Казалось бы – ноль. Ничего не заработали.

На самом деле это был отличный результат.

Потому что индексы в эти дни росли. Рынок шёл вверх, и наши путы, стоящие против рынка, по всем законам должны были таять на глазах.

А они держались.

Значит, кто-то ещё, кроме нас, уже начал покупать защиту. Тихо, как и мы.

Дальше был второй ход, и вот он мне нравился больше всего.

Мы продали полупроводники.

Ту самую бумагу, которой Андрей за третьим стаканом дразнил Джона-младшего, – технологическую компанию, которую я якобы заставлял его брать и усреднять на просадках.

Приманка отработала. Джон-младший посмеялся, назвал меня старым ослом, а потом сам полез в сделку.

Теперь приманка была не нужна, и мы её продали.

Есть в этом что-то приятное. Наживка, на которую поймали человека, оплатила следующий ход.

Десять миллионов от продажи полупроводников. Плюс мой личный миллион – тот самый, что лежал на моём счету, потому что больше там ничего и не лежит.

И сорок тысяч Полины.

–

Вот про эти сорок тысяч надо отдельно.

Это были все её деньги. Все, до последнего цента.

То, что она собирала три года, откладывая с каждой зарплаты на оплату учёбы.

Учёба к тому времени была оплачена – я внёс за два года вперёд, она видела уведомления, и мы по этому поводу уже поссорились ровно один раз.

И у неё впервые в жизни оказались свободные деньги.

Сорок тысяч.

Для меня это стоимость нескольких перелётов. Для неё – работа по двенадцать часов в сутки.

Нервничала она сильнее всех.

Гораздо сильнее меня и уж точно сильнее Андрея, который в тот день заводил тридцать миллионов и был абсолютно спокоен, потому что тридцать миллионов у него не последние.

Она проверяла котировки каждые двадцать минут.

Она делала это незаметно. Думала, что незаметно.

Риск измеряется не суммой.

Андрей ставил тридцать миллионов и рисковал частью капитала. Я ставил миллион и не рисковал ничем вообще.

А она ставила сорок тысяч и рисковала всем, что у неё есть.

По-настоящему из нас троих в тот день рисковал ровно один человек.

Десять миллионов от продажи мы завели в маски.

И вот тут выяснилась проблема, которой я, честно говоря, ждал, но недооценил.

Проблема называется ликвидность.

Объясняю на пальцах, потому что это та вещь, на которой горят люди гораздо умнее меня.

У большой бумаги – банка, нефтяника, технологического гиганта – в день проходят миллиарды. Ты можешь завести туда сто миллионов, и никто этого не заметит: твой ордер растворится, как стакан воды в озере.

А у маленькой конторы, которая делает респираторы, дневной оборот в тот момент был около двух миллионов долларов.

Два.

Это весь объём, который проходит через бумагу за целый торговый день.

А у нас на входе было одиннадцать.

Десять от продажи полупроводников, мой миллион и сорок тысяч Полины.

Плюс деньги Джона-младшего, которые он завёл следом, потому что видел наши документы и шёл за нами шаг в шаг.

Итого в бумагу, где за день проходит два миллиона, полезло больше двадцати.

–

Дальше арифметика простая и неприятная.

Ты не можешь купить того, чего никто не продаёт.

В стакане на продажу стоит какое-то количество бумаг по пять долларов. Ты их выбираешь целиком. Дальше стоят по пять двадцать – выбираешь и их. Потом по пять пятьдесят.

Через час торгов ты обнаруживаешь, что покупаешь уже по семь.

Причём поднял цену не рынок. Поднял её ты сам, своими же деньгами.

–

Значит надо заходить в течении нескольких ь дней Заходить кусочками, стараясь не выделяться на общем фоне.

Это, между прочим, отдельная работа, и работа нудная. Сидишь и весь день скармливаешь рынку кусочки, глядя, как он их переваривает.

Всё равно подняли.

С пяти до семи. Своими руками.

–

Это плохо по трём причинам.

Первая. Мы испортили себе среднюю цену. Последнюю треть позиции мы купили на сорок процентов дороже первой.

Вторая. Мы оставили след. Такой объём в такой бумаге видно всем, у кого есть глаза. Через два дня в чатах уже обсуждали, что в респираторах сидит кто-то крупный.

И третья, главная.

Семь долларов – это цена, до которой бумага по-хорошему должна была дойти дня через два. Сама, на новостях.

Мы её туда затащили заранее. То есть взяли часть будущего движения и потратили её на собственный вход.

Хорошая новость была одна, зато весомая.

Мы всё равно уже сидели в прибыли, и главное движение было впереди.

Через девять дней эта бумага пойдёт так, как маленькие бумаги ходят раз в десять лет.

–

Но настоящая проблема была не во входе.

Настоящая проблема – выход.

Зайти в бумагу с двумя миллионами дневного оборота, имея двадцать, – тяжело, но можно. Растянул, потерпел, переплатил, зашёл.

А выйти?

Чтобы продать на двадцать миллионов, нужен кто-то, кто на двадцать миллионов купит.

В обычную среду такого человека не существует. Его просто нет в природе.

Ты выставляешь свой объём – и обрушиваешь цену собственной продажей, ровно так же, как поднял её собственной покупкой. Только вниз это происходит вдвое быстрее, потому что вниз всегда быстрее.

Я эту ошибку видел десятки раз.

Человек угадывает бумагу. Заходит. Всё растёт, он молодец, он гений, он показывает жене экран.

А потом пытается зафиксировать – и обнаруживает, что вся его прибыль существовала только на бумаге. Что продать он может процентов двадцать позиции по нормальной цене, а остальное – как получится.

И вот тут выясняется главное правило, которое я вбивал в голову всем, кто у меня учился.

Деньги не там, где ты купил. Деньги там, где ты продал.

Есть, к счастью, одна особенность, и на ней всё и строится.

Маленькая бумага в момент истерики торгует не два миллиона в день.

Она торгует пятьдесят. Сто. Двести.

Когда об этой конторе напишут все газеты, когда её начнут обсуждать в каждом чате, когда в неё побегут десятки тысяч частных инвесторов со своими тремя тысячами долларов – оборот вырастает в сто раз за одну сессию.

Вот тогда покупатель появляется.

Значит, выход надо делать не когда удобно.

Выход надо делать в толпу.

А потом, уже под вечер, меня догнала мысль, которая за тридцать пять лет ни разу не приходила мне в голову.

–

Я помнил, чем кончится история с масками.

Помнил хорошо, до цифр: сорок один доллар на максимуме, а потом вдвое вниз, до двадцати с небольшим.

И я всегда считал это нормальным. Обычный сдувшийся пузырь, каких на рынке сотня в год.

А в тот вечер я сел и посчитал.

Тут не сходится.

Бумага рухнула вдвое.

Не на новостях о том, что вирус отменяется. Не потому, что маски перестали быть нужны – они были нужны всё лето, всю осень и весь следующий год.

Товар был в дефиците. Реальном, физическом. За него дрались правительства.

И на этом фоне акции производителя складываются вдвое.

Мне говорили: конкуренты. Открылись новые производства, рынок насытился.

Я в это верил ровно до того вечера, пока не задал себе один вопрос.

За сколько строится завод?

Ответ известен любому, кто хоть раз строил что-нибудь сложнее гаража.

Линия по выпуску респираторов – это оборудование, помещение, сертификация, сырьё, персонал. Полгода в лучшем случае. Обычно год.

За неделю не строится ничего. За неделю можно только объявить, что ты собираешься строить.

А бумага сложилась вдвое как раз за один день.

Значит, дело не в конкурентах.

Значит, кто-то продал.

Обычная фиксация прибыли? Конечно, была.

Только фиксация прибыли не роняет бумагу вдвое. Она роняет её на пятнадцать процентов, на двадцать, и потом рынок отдыхает и идёт дальше.

Чтобы сложить бумагу вдвое, нужен кто-то, кто вылил в стакан весь свой объём. Целиком. Не считаясь с ценой.

Кто-то очень крупный. И очень торопившийся.

Я сидел в кресле и смотрел в окно.

И думал совершенно дикую вещь.

А что если там был человек?

Не спекулянт, не фонд, не алгоритм.

Человек, который знал.

Который в феврале двадцатого зашёл в эту маленькую контору с большими деньгами – потому что помнил, что будет. Который просидел в ней ровно до пика.

А потом вышел. Всем объёмом. За один день.

Потому что знал не только про рост. Он знал и про то, что будет после.

Я встал и прошёлся по номеру.

Бред.

Совершенно очевидный бред, и я это себе сказал вслух.

Только он не уходил.

Смотрите, как это выглядит с моей стороны.

Я объясняю дочери про вагоны. Про то, что миров много и они идут один за другим, и что я просто перешёл в тот, который едет следом.

Я объясняю это как красивую догадку. Как способ примириться с тем, что мои сыновья остались в другом составе.

А если это правда?

Если вагонов действительно много – почему я решил, что в каждом из них едет ровно один человек с расписанием в кармане?

Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо.

Потому что из этого следовало и второе.

Если в том вагоне, из которого я вышел, кто-то мог сидеть с моим же знанием – то и здесь я могу быть не один.

А если там и тогда тоже он был?

Если где-то в этом городе, в то время , ещё один такой же сидел перед экраном и заводил деньги в те же самые бумаги?

Я налил себе воды и сел обратно.

Хватит.

Я мужик пятидесяти одного года и всю жизнь занимаюсь тем, что отличаю факты от фантазий. Фактов у меня ноль. Есть цифра – сорок один и потом двадцать один. Всё.

У этой цифры может быть десять объяснений, из которых девять скучные.

Я выбрал скучное и закрыл тему.

Хотя, если совсем честно, не закрыл.

Я с того вечера иногда смотрю на резкие движения в мелких бумагах чуть внимательнее, чем следовало бы.

Просто на всякий случай.

К вечеру всё было заведено.

Путы на пять имён. Маски на три компании. Позиции стоят, ордера исполнены, документы Джону-младшему ушли.

Андрей уехал около десяти. Полина позвонила из офиса – сказала, что задержится, и голос у неё был довольный.

Индекс в этот день закрылся на историческом максимуме.

Три тысячи триста восемьдесят шесть пунктов.

Выше он не будет ещё очень долго.

Я вышел на балкон и постоял на холоде.

Февраль. Ветер с реки. Сыро.

Внизу шёл вечерний Нью-Йорк – фары, зонты, огни витрин, очередь у какой-то двери, из которой валил пар и музыка.

Люди стояли в этой очереди по пятнадцать минут, мёрзли и никуда не уходили, потому что внутри было хорошо.

Всё было хорошо.

Абсолютно у всех.

В последний раз.

Я постоял ещё немного и вернулся в номер.

Налил себе на два пальца, выпил, разделся и лёг.

В горле першило.

Странно так, будто песка насыпали.

Я решил, что это от холода.