Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

Катя прекрасно понимала: я не рванул бы через океан без серьёзной причины. А Алиса любит мать хоть она и не родная, они созваниваются по три раза на дню. Катя просто включила свои естественные радары. Она знала, что дочь непременно вытянет из меня всю правду, выспросит, почему я сорвался в Америку, почему устроил дома скандал и что вообще происходит. Дочь была её единственными глазами и ушами в этой непонятной войне.Удивительно но то что я ей рассказал не является главной причиной ее беспокойства.Гораздо более волнует ее то что я продал дом в престижном поселке и тащу всех в дыру в 60 километрах от Москвы.

«Почему любовь уходит?» – неожиданно, с глухой тоской всплыла в моей голове странная, чужая фраза.

Уходит ли она вообще? Или просто ломается и сгорает дотла в тот самый момент, когда из-под ног выбивают уютную, многолетнюю иллюзию, а на её месте остаётся только голая, выжженная правда?

– Ладно, – тяжело выдохнул я, гася внутренний шторм и убирая руки в карманы пальто. – Поехали в ресторан, Андрей. Разговаривать будем долго.

Глава 4 Откровение

Мы вышли из стеклянной башни фонда прямо под пронизывающий ветер. Январская морось моментально оседала на кашемире мелкой ледяной пылью. Два квартала по авеню мы прошли молча, подняв воротники и глубоко убрав руки в карманы. Нью-Йорк вокруг жил своей торопливой, равнодушной жизнью, нанизывая желтые пятна кэбов на серые нити мокрых улиц.

Заведение, куда привёл меня Андрей, не имело броской вывески – только тяжелая дубовая дверь в массиве тёмного камня да неброская латунная табличка с монограммой. Классический закрытый ресторан для тех, кто не ищет публичности и предпочитает решать миллионные вопросы без лишних глаз.

Внутри нас сразу накрыла густая, тёплая тишина. Никакого гремящего джаза – только сухой треск полен в глубоком камине, сдержанный позолоченный свет

К нам бесшумно подплыл метрдотель – подтянутый мужчина в безупречно сидящем смокинге. Его взгляд мгновенно распознал Андрея, и на лице расцвела та степень почтения, которая предназначена исключительно для постоянных клиентов высшего уровня.

– Good morning, Mr. Andrey. Splendid to see you, – тихо проговорил он с мягким британским акцентом и сделал еле заметный знак гардеробщику. – «Доброе утро, мистер Андрей. Прекрасно снова видеть вас».

Молодой парень в строгой ливрее вырос словно из-под земли. Он принял моё пальто так бережно, будто держал в руках хрустальную вазу, аккуратно встряхнул с кашемира капли дождя и унёс его на плечиках из массива бука.

Метрдотель прошёл перед нами, мягко ступая по глушащему шаги персидскому ковру, и провел нас в самую глубь зала. Здесь, в нише за тяжелой бархатной шторой, располагался глубокий полукруглый диван из тёмно-вишнёвой кожи с каретной стяжкой. Стол из цельного массива тёмного ореха прочно врос в пол – идеальное место для разговора, которому не нужны свидетели. Зал оставался полупустым: пара финансовых тузов у окна неспешно обсуждала отчётность, да в противоположном углу какой-то седой мужчина тихими фразами переговаривался с юристом.

Я сел спиной к стене, привычно контролируя взглядом вход. Андрей расположился напротив, расстегивая пиджак и положив свои длинные пальцы на полированную поверхность стола.

К нашему столу тут же прикрепили персонального официанта. Это был молодой американский парень – глянец на волосах, идеально белые зубы, накрахмаленная сорочка, в руках два увесистых кожаных меню. На лице – та самая дежурная, немного вальяжная улыбка нью-йоркского официанта из дорогих заведений Манхэттена, который искренне считает себя как минимум будущим управляющим фондом и чуть снисходительно смотрит на гостей.

Он разложил перед нами меню с сусальным тиснением и приготовился отчеканить стандартное приветствие с рассказом о сегодняшних специальных предложениях шеф-повара.

Я даже не прикоснулся к карте. Просто откинулся на спинку кожаного дивана, посмотрел ему прямо в глаза и сказал на чистом, тяжелом английском, не оставляющем пространства для реверансов:

– No menu yet. Bring me two fingers of Macallan. Neat. No ice, no water.. – «Меню пока не нужно. Принеси два пальца "Макаллана". Чистый. Без льда, без воды. ».

Официант на секунду замер. В его глазах промелькнула едва уловимая микромимика – брось он этот взгляд на кого-то другого, никто бы и не заметил. Чуть приподнятая бровь, микроскопическое движение губ, едва заметное прищуривание. В его голове моментально сработал штамп: ну конечно, суровые диковатые русские. Ещё одиннадцати утра нет, а он уже заказывает чистый скотч двойными порциями без льда. Это была лёгкая, подкожная снисходительность избалованного обслуживающего персонала к «варварам с востока», которые не умеют пить культовый виски правильными глотками за ужином.

Он уже открыл рот, чтобы что-то профессионально-вежливое вставить – возможно, уточнить возраст выдержки или спросить, не желаем ли мы сначала воды, – но так и не вытолкнул из себя ни звука.

Потому что Андрей перехватил этот взгляд.

Зять даже не изменил позы. Он просто чуть приподнял подбородок и посмотрел на парня. Это был не вспыльчивый гнев, а тот самый тяжелый, ледяной, весом в десятки миллионов долларов взгляд хозяина положения, который мгновенно помножил на ноль всю спесь официанта. В этом взгляде отчётливо читалось всё: один лишний жест – и ты не просто потеряешь чаевые, а до конца жизни будешь разносить фастфуд на окраине Квинса.

Официант осёкся на полуслове. Цвет его лица мгновенно сменился с холёного розового на восковой. Дежурная вальяжность слетела с него, как сухая шелуха.

– Yes, sir. Immediately, sir, – судорожно отчеканил он, низко склонив голову. – «Да, сэр. Сию минуту, сэр».

Он отступил на два шага назад, аккуратно положил меню на край стола и практически растворился в воздухе, исчезая за тяжелой дубовой стойкой бара

Мы остались вдвоём.. Андрей поправил запонку на левом рукаве и посмотрел на меня .

– Слушай, я понимаю тебя, – тихо сказал он, наклоняясь чуть ближе к столу. – Но Катя правда тебя любит. И ты…

Он осекся на полуслове. К столу бесшумно вернулся официант. Спесь с парня выдуло окончательно: бледный, с выпрямленной до хруста спиной, он бережно, словно хрустальный грааль, поставил передо мной тяжелый стакан из толстого стекла

Я не стал дожидаться, пока он отшагнет. Просто протянул руку, взял стакан и одним быстрым, глубоким глотком высадил всю порцию скотча до капли.

Где-то под высокими сводами этого зала невидимые американские боги денег, престижа и выверенного этикета наверняка содрогнулись от такого святотатства. А официант и вовсе побледнел ещё на пару тонов, с немым ужасом наблюдая, как коллекционный виски уходит в моё горло с той же лёгкостью, с какой пьют ледяную воду в июльский зной.

– Закажи мне стейк, сок и ещё виски, – не глядя на парня, проговорил я по-русски.

Андрей едва заметно кивнул и бросил официанту короткую отрывистую команду на английском. Парня как ветром сдуло.

Крепкая, острая волна прожгла пищевод и тяжелым, концентрированным теплом опустилась на самое дно желудка. Это было именно то, что требовалось. Затекшая от длинного перелёта спина отозвалась приятной мягкостью, ледяной зажим в плечах ослаб, а мышцы, судорожно сжатые последние сутки, наконец начали расправляться. Голова становилась звеняще чистой.

Я откинулся на мягкую вишневую кожу дивана и посмотрел на зятя. Андрей ждал. Он не задавал лишних вопросов, не торопил и не пытался заболтать паузу.

– Ты действительно думаешь, что я прилетел сюда оттого, что у меня сердце разбито? – я опустил пустой стакан на стол с глухим, тяжелым стуком. – И мне нужна жилетка, чтобы поплакать? Плохо же ты меня знаешь, Андрей.

Он явно был сбит с толку.

– Тогда я не понимаю... – Андрей качнул головой, чуть нахмурившись и вглядываясь в меня с нарастающим напряжением.

– Скажи мне, Андрей, – я подался вперед, положив тяжелые руки на тёмный орех стола. – Вот ты отличный трейдер. Стэнфорд окончил. Учился легко.

Я сделал короткую паузу, видя, как в его глазах вспыхивает глухое непонимание моих слов.

– Ты много знаешь но ты не видел, как рушатся целые системы за одно утро. Ты вырос в мире, где если ты умный, собранный и делаешь всё по науке, то рынок тебя обязательно вознаградит. Ты искренне веришь в цифры, в биржевую отчётность, в семилетний рост дивидендов и в то, что правила игры не меняются посреди партии.

Андрей чуть сжал губы, собираясь возразить – аккуратно, взвешенно, с цифрами на руках, как он умел. Но я поднял ладонь, не дав ему вставить ни слова.

– Ты построил всю свою уверенность на том, что этот сытый мир вокруг нас – рационален.

– Нет, – Андрей качнул головой, нахмурившись. – Я помню твою теорию. Помню всё, что ты говорил про покупку настоящего актива, когда он обесценен до предела. Но сейчас вряд ли то самое время. Финансовые показатели…

– Финансовые показатели, извини меня, – это проститутка, которая изо всех сил пытается сойти за невинную девицу, – перебил я его резко, не дав договорить. – В две тысячи седьмом году все эти умники в строгих костюмах тоже были железобетонно уверены, что недвижимость и ипотечные бумаги будут расти вечно. Отчётность трещала от оптимизма, рейтинговые агентства штамповали высшие баллы, а аналитики с пеной у рта доказывали, что наступила новая эра непотопляемого капитализма. И что в итоге? Прошёл ровно год, и от их блестящих инвестиций в лучшем случае осталась четверть суммы. А остальные просто умылись кровью . хотя ты прав показатели сейчас просто хоть в рамочку вкладывай.

– Я тогда действительно тебя не понимаю, – тихо произнёс Андрей, растерянно качнув головой.

В этот момент официант, движимый бесшумной тенью, с молитвенным почтением поставил мне ещё одну щедрую порцию. Едва его пальцы отпустили хрусталь, я снова поднял тяжелое стекло и разом отпил добрую половину. Острая, терпкая волна снова мгновенно опустилась в желудок. «Как бы не накидаться раньше, чем мясо принесут», – промелькнула трезвая, сухая мысль, но зажим в висках отступил окончательно, уступая место звенящей ясности.

я опустил стакан на стол и посмотрел зятю прямо в глаза:

– Хорошо. Давай я тебя по-другому спрошу. Ты Кинга читал? Книгу, где герой попадает в прошлое и хочет спасти Кеннеди?

Андрей на секунду задумчиво прищурился, откидываясь на спинку кожи дивана, и в его взгляде мелькнуло легкое удивление.

– «11/22/63»? Помню, конечно, – ответил он, пожав плечами. – Я у Кинга вообще мало что люблю – вся эта его хоррор-чернуха и мистика совсем не по мне. Но этот роман действительно зацепил. Я в Стэнфорде на факультативе по современной американской литературе по нему даже эссе писал. Сильная штука – про попытку обмануть историю и эффект бабочки. Но при чём здесь Кеннеди, Игорь?

Разговор прервали два официанта, бесшумно выросшие у стола с тяжелыми подносами. На полированный орех одновременно легли две массивные белоснежные фарфоровые тарелки. От стеков исходил густой, дурманящий аромат дыма и мяса.

Виски окончательно сделал своё дело – внутри вспыхнул дикий, первобытный аппетит. Желудок требовал настоящей, плотной еды.

Я не стал сразу отвечать на вопрос Андрея. Игнорируя висящее в воздухе напряжение, я взял в руки приборы – тяжелую вилку и острейший стейковый нож. Сталь легко вошла в сочную мякоть. Из глубокого надреза мгновенно вытекла узкая розовая струйка мясного сока с сукровицей, медленно расплываясь ярким ручейком по идеально белому глазурованному фарфору.

После стейка в теле появилось сытое тяжёлое тепло, и жизнь перестала казаться такой уж паршивой. Оставалась мелочь: объяснить этому гению сухого анализа, что мир вокруг него доживает последние спокойные дни.

– Тогда зайдём с другого конца, – проворчал я, глядя на него исподлобья. – Что ты вообще знаешь о том, как я начинал? Откуда взялся мой первый капитал.

Андрей задумался, крутя в пальцах салфетку. Взвешивал, насколько можно быть откровенным.

– Ну... Если отбросить то, что Алиса тебя любит и при каждом случае хвастается, будто ты в восемнадцать лет уже был миллионером, – в чём я, честно говоря, сомневаюсь, – то картина ясная. Ты делал правильные вещи. Грамотно отыграл приватизацию, вовремя вынул кэш, весь прибыток запустил в Nike. С точки зрения рынка ход безупречный. Потом вошёл в российскую нефтянку в девяносто восьмом, когда её положило дефолтом...

– Андрей. – Я выставил ладонь. – А кто такой Джон-старший, ты знаешь? И почему мы с ним друзья до гроба?

Он пожал плечами.

– Ты неординарная личность, Игорь. Я всегда думал, вы пересеклись по крупным сделкам. Или он был твоим брокером, когда ты выходил на американские площадки.

Он нахмурился.

– Хотя Джон-младший однажды по пьяни ляпнул, что ты просто за шиворот вытащил его папашу из глубокой задницы после какой-то паршивой сделки. Мне это тогда показалось странным. Ты, при всём уважении, не страдаешь избытком человеколюбия. И пылкой любовью к американцам никогда не отличался.

– Нелюбовь у меня не к американцам, а к снобизму. Но сейчас это неважно.

Я скрестил пальцы в замок.

– Важно другое. Чёрный понедельник, восемьдесят седьмой. Доу теряет двадцать два процента за один день. Паника такая, что взрослые мужики в дорогих костюмах срывают галстуки и блюют в туалетах биржи. Джон-старший стоит в яме и набирает убытки. Он в шаге от полного разорения.

Я сделал паузу.

– А я сижу во Франкфурте. У меня нет ни его образования, ни выходов на регуляторов, ни терминалов, которых тогда и в проекте не было. У меня есть проводной телефон и понимание того, что произойдёт в ближайшие двое суток.

Андрей молчал, но в глазах у него зажёгся острый профессиональный интерес.

– Я звонил ему каждые полчаса. Орал на него. Заставлял покупать, когда все продавали, и скидывать за минуту до того, как рынок делал очередной отскок. Я провёл его по лезвию. В тот день Джон не просто выжил – он заложил фундамент вашего сегодняшнего фонда.

Я подался вперёд.

– Скажи мне: откуда восемнадцатилетний парень из Союза мог знать поминутный расклад катастрофы, которой в истории рынка ещё не было?

Он выдохнул. Пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

– Ты хочешь сказать, у тебя был инсайд? Слив из ФРС?

– Так.

Я потёр щёку, помолчал.

– Даю дальше. И точнее.

Я качнул виски на дне стакана и смотрел, как янтарь стекает по стеклу.

– За несколько дней до девятнадцатого октября я через Джона купил путов на двести тысяч долларов. Сыграл на понижение по самому жёсткому сценарию. Ты представляешь, что такое двести тысяч долларов в восемьдесят седьмом для советского человека? Зарплата бабушки Алисы по чёрному курсу была от силы сорок долларов в месяц. Сорок, Андрей. За эти деньги люди в Союзе вкалывали месяц. А у меня на кону стояло двести тысяч.

Он не шевелился и не перебивал. В его финансовых мозгах прокручивался масштаб авантюры.

– И когда девятнадцатого рынок полетел в преисподнюю, к вечеру, на самом закрытии, у меня на руках было шесть миллионов. Кэшем. Из ниоткуда.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– А за полчаса до финального гонга, когда пол в зале был засыпан бумагой, а брокеры выли, я взял из этого выигрыша два миллиона и поставил их на колл. На повышение. На отскок следующего утра.

Он выдохнул сквозь зубы.

– Два миллиона... За полчаса до закрытия чёрного понедельника? – переспросил он тихо. – В разгар катастрофы, когда никто не знал, выживет ли вообще финансовая система?

– В разгар, – кивнул я. – Потому что я точно знал: утром рынок отыграет несколько процентов назад. И Джон исполнял эти ордера, плача мне в трубку и считая меня либо сумасшедшим, либо дьяволом.

Я выдержал паузу.

– Откуда парень из Москвы мог это знать? Скажи мне как выпускник Стэнфорда. Откуда?

– Я не знаю, – проговорил он. – Откуда ты мог это знать?

– Оттуда, – отчеканил я. – Оттуда, где я эту жизнь уже прожил. Где я также помню девятнадцатое марта этого года. И двадцатое. И майские котировки той самой круизной компании, которую ты собираешься усреднять. И которую усреднять нельзя.

Андрей застыл.

В глазах, привыкших искать закономерности в графиках, стоял ужас человека, у которого только что рассыпалась картина мира. Он искал логическую ошибку в моих словах и не находил, потому что восемьдесят седьмой год висел перд ним фактом, который не оспоришь.

– Что ты знаешь про город Ухань? – спросил я, глядя ему в переносицу.

– Ну... – Он неопределённо повёл плечом. – Какой-то грипп у них там. Очередная дрянь вроде птичьего или свиного. У них вечно чёрт знает что творится.

– Это не дрянь, Андрей. Это камень, который сломает хребет всему, на чём стоит твой привычный мир. Через месяц он выйдет за пределы Китая. Через полтора остановит пассажирские перелёты, закроет границы и запрёт по квартирам три миллиарда человек.

Он молчал.

– Ты думаешь, Нью-Йорк непотопляем. В марте на Манхэттене не останется никого, кроме редких прохожих и сирен. В Центральном парке развернут армейские палатки под полевые госпитали. На Пятой авеню станет тихо, как после ядерного удара. Бродвей, рестораны, офисы – всё встанет. Компании с многомиллиардной капитализацией будут улетать вниз по десять-пятнадцать процентов за сессию, потому что люди просто перестанут выходить из дома.

Я говорил ровно, не повышая голоса.

– Это не банковский кризис, который ФРС заливает свеженапечатанными деньгами. Это биологическая пауза, которой рынки не видели сто лет. И когда волна накроет Уолл-стрит, твои элитные лайнеры превратятся в чумные баржи, которым не дадут зайти ни в один порт мира.

– Ты веришь в цифры за прошлый год. А я видел, как этот сытый город становится призраком. Ты вспомнишь каждое моё слово в тот день, когда над Манхэттеном закроют небо.

– Ты... ты хочешь сказать, что ты буквально оттуда? – Голос у него упал до шёпота. – Игорь, ты понимаешь, как это звучит? С точки зрения здравого смысла, физики, чего угодно. Это же безумие.

– Безумие – это усреднять позицию по компании, чьи корабли через три недели станут плавучими изоляторами, – отрезал я. – Безумие – верить, что мир, в котором ты привык жить, останется прежним. Забудь свою экономическую теорию.

Я перехватил его взгляд.

– Паника сожрёт рынок быстрее, чем ты успеешь выставить стопы. Твоя позиция потеряет не двадцать и не тридцать процентов. Восемьдесят. От каждого доллара останется пятачок. И если ты прямо сейчас не закроешь фонд, не вынешь деньги и не посадишь беременную жену, ребёнка и моих девчонок в самолёт до Москвы – будешь смотреть, как рушится твой идеальный мир, из запертой квартиры, без единой возможности вылететь.

Он дышал тяжело и не отводил глаз.

– И что ты предлагаешь? – выдавил он наконец. – Закрыть все позиции за один день? Выйти в кэш?

– Не просто в кэш. – Я усмехнулся криво, и в горле снова отозвался жгучий след виски. – Ты встанешь в шорт. Продашь весь этот сытый ослепший рынок с потрохами. И сделаешь на этом деньги, о которых в твоём Стэнфорде на лекциях даже не заикались.

Я поднялся из-за стола.

– Но сначала – билеты. Домой, в Москву.

– Я не верю тебе, – тихо сказал он.

Он смотрел на меня с тревогой и сочувствием, и вот это сочувствие было хуже любого спора. Так смотрят на человека, у которого что-то не в порядке с головой, и прикидывают, кому из родни звонить первым.

– И если тебе нужна помощь...

– Андрей.

Я вздохнул и перебил его.

– Я не прошу тебя мне верить. Я предлагаю сделку.

Он замолчал. Слово «сделка» он понимал лучше, чем слово «помощь».

– Сколько твоих личных денег в фонде?

– Моих? – Он потёр подбородок. – Ну... миллионов тридцать, наверное.

– До первого марта время ещё есть. Я заключаю с тобой пари. Идёт?

– Давай, – сказал он тихо.

Согласился он слишком быстро. Так соглашаются с больными: лишь бы не спорить, лишь бы человек успокоился и дал доесть.

–

Я и не думал на него обижаться.

Я на секунду посмотрел на всё это его глазами. Тесть срывается через океан без предупреждения. Тесть продал дом в хорошем посёлке и тащит семью в шестьдесят километров от Москвы, в дом, который сам называет ковчегом. Тесть впервые за двадцать два года устроил дома скандал – а жена тестя уже позвонила и всё рассказала. И теперь тесть пьёт виски в двенадцать дня и объясняет, что прожил эту жизнь второй раз.

Если бы мне такое рассказал мой собственный тесть, я бы уже искал врача. Хорошего, дорогого, с гарантией молчания.

Но я видел и другое. Он не встал и не ушёл.

Он сидел и думал, а думать он умел лучше всех, кого я знал.

Потому что вторая половина картины ему тоже не давала покоя. История с восемьдесят седьмым была проверяемой. Ему хватило бы одного звонка – Джон-старший жив, Джон-старший помнит тот день до минуты и возможно повторяет эту историю на каждом ужине двадцать лет. Врать в такой детали я не мог: слишком легко поймать.

И ещё одно. За все годы, что он меня знал, я ни разу не ошибся в деньгах. Ни разу. Про такое обычно говорят «повезло», пока это не повторяется в тридцатый раз.

Он сидел между двумя выводами, и оба были плохие. Или тесть сошёл с ума. Или тесть говорит правду – и тогда сходить с ума надо самому.

–

– Что ты знаешь про Virgin Galactic? – спросил я.

Он пожал плечами, явно радуясь, что разговор свернул на понятную территорию.

– Да толком ничего. Космический туризм. Торгуются публично. По мне – полный бред: у компании нет выручки, нет продукта, есть красивая история и очень громкий основатель. Но в последнее время растёт как не в себя. Джон-младший её понемногу шортит.

– играет на понижение?

– Да, – кивнул Андрей. – И правильно делает. Такие истории всегда заканчиваются одинаково.

– Пари, – сказал я. – Я делаю на ней из ста тысяч долларов миллион. На колл-опционах.За месяц

Он улыбнулся. Первый раз за весь разговор – снисходительно, почти с облегчением.

– Нет, Игорь. Вот тут у тебя точно ничего не выйдет. Даже если потенциал есть, бумагу жёстко опускают , а Джон в такую игру просто так не встанет. Будет рост – ну процентов пять. А скорее она вообще уйдёт в минус.

Он говорил уверенно. Ему было приятно снова оказаться на своей земле, где он профессионал, а я пожилой родственник с фантазиями.

Я облокотился на стол.

– Тогда не сто тысяч. Полмиллиона. И сделаю из них пять.

Улыбка сошла.

Он умел считать быстро. Он понимал, что это не разговор о процентах. Это заявка на десять концов за месяц – на бумаге, которую весь рынок продаёт в короткую.

– Это невозможно, – сказал он.

– Именно. Поэтому и пари.

–

– Условие одно, – продолжал я. – Если у меня получается, ты без вопросов собираешь вещи, сажаешь Алису, ребёнка т и сидишь в Москве до конца марта. Без обсуждений, без «дай мне неделю».

Он молчал.

– А если тебе так хочется заработать, – я поймал его взгляд и не отпускал, – сыграешь на падении рынка на свои тридцать. И получишь минимум сто. Дальше открывай хоть собственный фонд и рули им как хочешь.

Вот тут он поплыл. Я это увидел точно – по тому, как он на две секунды опустил глаза на скатерть.

Не деньги его сломали. Он и так не бедный. Сломала конструкция: человек, который сумасшедший, не предлагает проверяемое пари с точной датой, точной бумагой и точной цифрой. Сумасшедший говорит общими словами. Сумасшедший не даёт себя опровергнуть первого марта.

– Игорь, – сказал он наконец. – Я хочу, чтобы ты понимал одну вещь.

– Какую?

– Если ты проиграешь, я тебя отвезу к нормальному врачу, и мы всё это забудем.

Он помолчал.

– А если ты выиграешь... – Он посмотрел на меня. – Ты понимаешь, что это будет?

– Понимаю, – сказал я. – Я это понимаю тридцать пять лет.