Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

– Ну да, – хмыкнул я, откинувшись на спинку дивана.

Позицию она выбрала чертовски удобную: вроде бы и виновата, но как будто не очень – ведь был же «испуг», были «обстоятельства». Удобная форма самооправдания, не требующая глубоких выводов.

– Главное, что девочки в порядке и вы все добрались, – произнёс я ровным, лишённым эмоций голосом. – Старое ворошить смысла нет. Мы собираем всех в ковчеге не ради ностальгии, а чтобы у вас над головой была крыша, когда всё начнёт сыпаться. Алиса там главная.Времена сейчас пойдут такие, что расборики буду не кому не нужны.

Катя молча кивнула – кажется, даже с облегчением от того, что я не стал устраивать сцен и разборок. С чужими людьми всегда так: с ними не нужно спасать то, что давно сгорело, достаточно просто держать понятную дистанцию.

– Я бы хотела прояснить несколько деталей, – произнесла Катя, чуть помешкав.

– Да, слушаю.

– Я подала на развод, – сказала Катя.

Голосу она постаралась придать твёрдость.

– И, наверное, будет правильно всё разделить пополам. Ты же не против?

Я потёр лицо ладонью. Взял чашку, сделал глоток.

– Против.

– Но… как?

На её лице была искренняя растерянность.

– Игорь, мы двадцать два года прожили вместе. Я специально спрашивала у юристов. Всё, что нажито в браке…

– Всё правильно тебе сказали.

Она осеклась.

– Что?

– Юристы тебе всё сказали правильно, – повторил я. – Брачного договора у нас нет. Значит, по закону – половина. Всё, что появилось за двадцать два года, делится пополам, включая доли в компаниях и счета. Это так.

Она смотрела на меня и не понимала.

– Тогда почему ты против?

– Потому что вопрос не в том, половина или не половина.

Я поставил чашку.

– Вопрос в том, половина чего. И кто это будет считать.

– Давай по порядку, Кать. Спокойно, без нервов.

Первое. Есть то, что делится в один день и без разговоров. Квартира. Дом – вернее, деньги за дом, он продан в декабре, сумма лежит, я тебе покажу выписку. Машины, включая твой «Мустанг». Всё, что стоит в России и записано на нас с тобой.

Тут я даже спорить не буду. Забирай.

– А остальное?

– А остальное – это тридцать пять лет работы, и там всё сложнее, чем тебе объяснили за час консультации.

Начнём с того, что до брака.

Первый бизнес у меня был в девяносто третьем. Мы с тобой поженились в девяносто восьмом. Всё, что построено до, – не совместное, это не моя выдумка, это закон.

А построено до было немало. Половина того, что есть сейчас, выросла из того, что уже стояло, когда мы познакомились.

– Дальше.

То, что появилось за эти двадцать два года, действительно делится. Но делится не «бизнес» – делятся доли и акции.

А доли и акции лежат не в тумбочке.

Часть – в российских компаниях, где я не единственный участник, и второй участник, между прочим, живой человек со своими правами.

Часть – в иностранных структурах, где я не значусь ни в одном публичном реестре.

Часть – вообще в трасте, у которого есть управляющий, есть протектор и есть бенефициары, и я там не собственник в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.

– То есть ты хочешь сказать, что у тебя ничего нет? – Она усмехнулась.

– Нет. Я хочу сказать другое.

Я подался к камере.

– По закону тебе принадлежит половина. Юридически. Реально ты получишь половину того, что сможешь доказать.

– А доказывать придётся тебе, Кать. Не мне.

Так устроен процесс: кто заявляет, тот и доказывает. Ты приходишь в суд и говоришь: у моего мужа есть вот это, вот это и вот это.

Суд спрашивает: чем подтверждаете?

И начинается.

Розыск активов. Запросы в иностранные юрисдикции, которые отвечают когда хотят и не всегда отвечают вообще. Экспертизы. Оценки. Установление бенефициарного владения – вот эти три слова стоят как отдельная квартира.

Потом решение российского суда, которое на Кипре, в Швейцарии или в Сингапуре само по себе не исполняется, и там надо начинать отдельный процесс.

Три года минимум. Скорее пять-семь. Юристы обойдутся в миллионы, и платить надо вперёд.

Она молчала.

– И вот в конце этого пути, – сказал я, – ты, возможно, что-то получишь. А возможно, нет. Я не знаю, я не пророк.

Знаю только одно: тебе будет пятьдесят два года, и семь лет своей жизни ты потратишь на суды с человеком, с которым родила двоих детей.

–

– Ты мне угрожаешь?

– Нет.

Я сказал это спокойно и, надеюсь, убедительно.

– Кать, я тебе описываю дорогу, по которой ты собралась идти. Это не угроза, это карта. Ты имеешь право по ней пойти, и я тебе мешать не буду.

Я просто хочу, чтобы ты пошла туда с открытыми глазами, а не потому, что тебе за час консультации сказали красивое слово «пополам».

– Зачем ты так?.. – тихо, с горькой обидой выдохнула она, глядя на меня через экран.

– Как, Кать? – я чуть наклонил голову, не скрывая едкой усмешки. – Ты ведь уходишь к новому мужчине по зову сердца. Ну так иди. С милым, как говорится, и рай в шалаше. Какая разница, сколько миллионов у тебя останется?

Она поморщилась, будто от зубной боли, и отвела взгляд:

– У Влада сейчас проблемы...

– И он, наверное, ещё и младше тебя? – пренебрежительно бросил я.

– Это не имеет значения! – резко перебила она, вспыхнув от злости и тут же нанося встречный удар: – К тому же у тебя самого сейчас двадцатипятилетняя девочка! Она же младше твоей собственной дочери!

Я лишь молча пожал плечами.

Её укол попал в цель, но совсем не так, как она рассчитывала. Да, Полина молода. Да, между нами не было той глуши и глубины, что связывала нас с Катей больше двух десятков лет. Полина была лишь фасадом, удобной и красивой спутницей для мужчины моего статуса, и мы оба это прекрасно понимали. Ни о каком «зове сердца» там речи не шло.

Но Катя судила по себе. Она пыталась оправдать свою измену и свой побег, приравнивая свою «любовь» к моему банальному инстинкту завести молодую любовницу после развала семьи. Ей так было проще жить – верить, что мы оба просто обменяли прошлую жизнь на более свежие варианты.

– Мы сейчас разговор ведём не про возраст и не про Полину, – ровным тоном ответил я. – Полина не претендует на мои активы и не пытается вытащить из бизнеса деньги для спасения чужих фирмачек. А твой Влад, судя по всему, рассчитывает заштопать свои дыры за мой счёт. И вот этого не будет точно.

Катя сжала губы в тонкую линию, понимая, что её козырь отбит, а тема с «молодой любовницей» не вызвала у меня ни стыда, ни желания оправдываться. Разговор окончательно перешёл в плоскость жесткого торга, где у неё не оставалось ни единого аргумента.

Она молчала долго.

– Тогда что ты предлагаешь?

–

Вот теперь можно было и по делу.

– Предлагаю следующее. Без суда, без юристов, без семи лет.

Говорю сразу: есть шестьдесят миллионов, – произнёс я, глядя на неё через экран.

Она широко раскрыла глаза. Сумма подействовала на неё как холодный душ – в её глазах на секунду вспыхнул огонёк азарта, а в уме, похоже, уже прощёлкал калькулятор, делящий всё ровно на два.

– Но кроме тебя и меня есть ещё малые, – продолжaл я спокойно. – Им скоро исполняется по восемнадцать. Значит, уже четверо. Правильно?

Она замешкалась, но кивнула.

– Дальше: есть Алиса, и у неё двое детей. Это ещё трое. Итого – минимум семь человек, чьё будущее я обязан закрыть раз и навсегда.

Катя снова кивнула, хотя на её лице уже нарастало недоброе предчувствие.

– Значит, математика простая: шестьдесят миллионов делятся на семерых. В итоге выходит по восемь с копейками каждому на руки. Вот твоя доля – ровно восемь миллионов.

– Я не понимаю ?! Причем тут дети Алисы – пробормотала Катя, вспыхнув от возмущения.

Её красивый сценарий, где она забирает половину – целых тридцать миллионов – и уходит в свободное плавание, рухнул за пару секунд.

– При том, Катя, что я строю базу, а не финансирую твой красивый развод, – чеканно ответил я. – Восемь миллионов – это сумма, на которую ты можешь до конца дней жить ни в чём себе не отказывая, если не будешь скупать яхты. На этом наш финансовый раздел окончен. Все остальные вопросы – через Алису и Серёжу.

Она открыла рот, чтобы что-то возразить,

«Далее мы подписываем соглашение о том, что несём расходы на содержание девочек в равных долях: учёба, секции и прочие нужды. Сумма составляет порядка 150 000 долларов в год на одного ребёнка, то есть 300 000 – на двоих. Ты будешь должна выступать гарантом и закрывать половину от этой суммы, а это в итоге почти миллион.»

– Я согласна, – тихо произнесла она, но тут же сделала паузу и закинула новую удочку: – Но я тут подумала... Ты мог бы сейчас создать... как это называется... траст? Для меня и для детей.

– Траст, Катя? Ты хоть сама понимаешь, что сейчас сказала?

Она чуть смутилась под моим взглядом, но постаралась удержать лицо.

– Ну... чтобы деньги были защищены. Чтобы всё было официально.

– Траст – это не твоя личная тумбочка, из которой ты будешь отматывать купюры, когда у твоего Влада окончательно загнутся дела, – чеканно произнёс я. – В трасте есть управляющий. И в нашем семейном трасте управляющим будешь точно не ты. Им будет Алиса. Или Серёжа. И получать деньги оттуда ты будешь не по своему хотению, а порционно, под строгий отчет и только на прописанные цели. Ты точно этого хочешь? Чтобы твоя родная дочь каждый месяц проверяла твои чеки и решала, дать тебе денег или нет?

Катя замерла. До неё явно только сейчас дошло, что «траст» – это инструмент контроля, а не беспроцентный банкомат.

– семь миллионов лягут на твой персональный счёт,миллион идет на общий счет по оплате учебы – подвел я черту. – И это всё. Как ты будешь распоряжаться деньгами – твоя личная головная боль. Прогоришь, спустишь на чужие долги или вложишь в глупости – ко мне больше не приходи, двери закрыты. Соглашение по детям Серёжа пришлёт завтра. Подписываешь – и мы прощаемся окончательно.я нажал на кнопку отключения .

Встав, я быстро оделся и вышел на улицу.

Заледеневшее озеро стояло ровной белой полосой, а вдалеке, у самого горизонта, темнела открытая вода. Огромное озеро – равнодушное, седое, застывшее в вечном спокойствии. Что ему до меня? Что ему до того шторма, который бушевал у меня внутри, где глухая злость и боль предательства всё ещё сжимали горло?

Мороз быстро пробрал до костей. Натянув воротник, я повернул назад и вернулся в тепличное тепло гостиницы.

В холле, проходя мимо стойки с рекламными буклетами элитной недвижимости, я лишь горько ухмыльнулся.

Дом он хочет... Какая чушь. Зачем и, главное, для кого?

Я ведь любил Катю так, как никогда и никого из женщин не любил. Все эти годы, через грязь девяностых, поднятие бизнеса, первые миллионы и строгую дисциплину – всё в глубине души делалось ради неё, ради этой иллюзии «нашего дома».

Люблю ли я так Полину? Да понятно, что нет. Полина была молода, красива, удобна, но она являлась лишь сиюминутным декором, приятным спутником, не имеющим отношения к моему внутреннему миру.

Настоящий дом сгорел дотла. И нового уже не будет – ни в Москве, ни в Чикаго, нигде. Теперь оставался только ковчег– не ради любви или уюта, а исключительно ради прожить эти 3 месяца.

Глава 22 Лейк Форест 2

Полина была в номере и всё поняла с первой секунды.

У женщин на такие вещи чутьё, которого не объяснишь. Я вошёл, снял пальто и не сказал ни слова – а она уже знала, что я на взводе

Расспрашивать не стала.

Не спросила «что случилось», не сделала участливое лицо, не подошла обнимать. Просто посмотрела спокойно и тепло и вернулась к своему.

Захочешь – расскажешь. Не расскажешь – значит, не так и важно.

Интересно это врожденное или это воспитание страны где статус женщины таков что не приветствуется лишние расспросы?

Просто оставляет тебя в покое и все

Это, оказывается, самое редкое, что бывает между людьми.

Я заставил себя улыбнуться и перевёл разговор на её дела.

–Как мама. Что успели посмотреть.?

Она достала телефон и открыла галерею.

Дом. Двухэтажный, обшитый светлым сайдингом, крыльцо в три ступеньки, лужайка в снегу, ровная чистая улица без сквозного движения.

Район там простой, рабочий – это видно. Но видно и другое: за домами следят. Подстрижено, покрашено, у одного соседа перед въездом стоит лодка на прицепе, у другого баскетбольное кольцо над воротами гаража.

Нормальная человеческая улица.

– Смотри, – сказала Полина, листая. – Тут выходит около двухсот тысяч.

Она перелистнула ещё.

– И главное – отсюда до Лейк-Фореста минут двадцать.

Двести тысяч против трёх миллионов.

Я на секунду задержался на этой мысли, потому что дело было не в деньгах.

Дело было в двадцати минутах.

Двадцать минут на машине – это, если по-московски, соседний район. Это как от Крылатского до Кутузовского, а в пробку – как доехать до магазина.

Мы всю жизнь измеряем расстояния временем, а не километрами. И по этой мерке её мать и мой берег с чайками оказались практически на одной улице.

– Мама хочет сюда переехать, – сказала Полина.

– Из Нью-Йорка совсем?

– Совсем. У неё тут сестра, вдвоём легче. Сестра зовёт жить к себе.

Она пожала плечом.

– Но мама не хочет быть приживалкой.

И дальше она сказала вещь, ради которой, наверное, и показывала мне эти фотографии.

– Я доучусь и приеду сюда. И куплю маме половину дома.

– Половину?

– Половину. Тётин дом стоит примерно столько. Я внесу половину, и они будут владеть пополам.

Она посмотрела на экран телефона.

– Тогда мама не будет чувствовать, что живёт из милости. Она будет хозяйка.

Я слушал и молчал.

Двадцать пять лет. Работа на ресепшене, вечерний университет, долг за обучение, который она тащила три года.

И у неё уже есть план на десять лет вперёд, и в этом плане главное – не купить, а сделать так, чтобы мать не чувствовала себя приживалкой.

Интересно , а мои дети ,также будут волноваться за меня ?

Или у них папа железный феликс ?

Она вдруг спохватилась.

– Игорь, извини. Я тебя гружу своими делами, а ты пришёл нервный

Помолчала.

– С тобой всё в порядке?

Вот тут меня и накрыло.

Не от вопроса. От того, каким тоном он был задан.

После двух часов торга с Катей – с её претензиями, с «мы столько лет прожили», с попытками юридически подтвердить, что я ей должен, – этот простой человеческий вопрос подействовал как открытое окно в душной комнате.

Здесь не надо было воевать. Не надо было просчитывать, что за фразой стоит и куда меня ведут.

Человек просто спросил, всё ли у меня в порядке. И ему был нужен ответ, а не позиция.

– В порядке, – сказал я.

И ушёл в ванную, потому что врать в лицо ещё не научился.

Дальше буду честен, раз уж взялся.

Мне было тоскливо.

Не по Кате. Вот это я хочу сказать прямо и без всякого кокетства: по Кате я не скучал ни одного дня.

Я скучал по дому.

По дому, которого больше нет и который я сам продал в декабре.

По тому, что я знал, где лежат чашки. Не «примерно», а точно – какая полка, какая половина полки.

По запаху, который зимой шёл из кухни в семь утра.

По тому, что в этом доме всё работало само. Двадцать два года машина крутилась без моего участия: кто-то покупал, кто-то стирал, кто-то помнил, что у Ани в четверг репетитор.

–

Вот об этом мужики и тоскуют. Не по женщине.

По конструкции.

Мужчина строит дом как механизм: чтобы гудел, чтобы всё было на своих местах, чтобы можно было прийти вечером и ни о чём не думать.

А когда механизм ломается, оказывается, что женщина была его центральной шестерёнкой и что без неё остановилось всё сразу.

И ты стоишь посреди этого и понимаешь, что скучаешь не по человеку, а по тому, как было устроено.

Признавать это стыдно. Поэтому мужики про это и не говорят.

А второе, что я в тот вечер понял, было хуже первого.

Мне было страшно.

Не потому, что она молодая, а я нет. И не потому, что она может уйти – уйти может любой, это как раз в порядке вещей.

Страшно было другое.

Я один раз уже строил. Двадцать два года, честно, руками, вкладывая всё, что имел.

И сломал.

Причём не за один вечер. Я ломал это постепенно, каждый день понемногу, из самых лучших побуждений, и до января был совершенно уверен, что делаю всё правильно.

В пятьдесят один год ты уже знаешь цену вопроса.

Знаешь, что общая жизнь строится не за год. Не за три. Лет за десять, и это если повезло.

А десяти лет впереди у меня, может, и есть, но вторых десяти – уже нет.

И главное.

Руки-то у меня те же самые.

Вот это и есть настоящий мужской страх, о котором не пишут в книжках.

Не «она меня бросит».

А «я снова построю вольер».

Тёплый, сытый, безопасный, с самыми лучшими намерениями. И через десять лет буду стоять у стекла, смотреть на живого человека, который перестал быть живым, и снова не понимать, в какой момент я это сделал.

Я вышел из ванной.

Полина сидела на кровати с телефоном и подняла голову.

– Ну как?

– Нормально, – сказал я. – Слушай, а покажи ещё раз ту улицу.

Она показала.

Мы просидели с этими фотографиями ещё час. Смотрели чужой дом за двести тысяч на простой рабочей улице в получасе от того берега.

И это, если честно, был лучший час за весь день

У некоторых женщин есть одно тайное, почти неодолимое оружие. Но пользуются им далеко не все – многие путают его с манипуляциями, ультиматумами или красивым фасадом. А дело ведь в совсем другом. Это вопрос интимный, глубокий и простой до крайности. Пардон, обыкновенный секс – но не в смысле физиологии, а в том редком проявлении, когда женщина не торгуется, не выменивает себя на статусы или гарантии, а просто полностью отдаёт себя тебе. Без условий, без скрытых счетов, без затаённой обиды. Когда она доверчиво прижимается, отдает всё своё тепло и каждым движением, каждым вздохом говорит без слов: «Я твоя».

Для мужчины,обожженного цинизмом, преданного и уставшего от непрерывной войны за выживание, это становится самым мощным укрытием. Лучшим оружием, которое одно способно защитить от ледяных, пронизывающих ветров.

Полина не подсчитывала доли, не требовала персональных трастов и не пыталась застраховать своё будущее за мой счёт. В её присутствии не было задней мысли, а в глазах не щелкал скрытый калькулятор.

Когда экран телефона наконец погас, а за окном окончательно стемнело, Полина тихо отложила мобильный, придвинулась ближе и просто обняла меня за шею. Ни одного лишнего вопроса о том, почему я вернулся с улицы сам не свой. Она просто отдала себя всю, накрыв меня тем самым нетребовательным, мягким теплом, которого я не чувствовал уже очень давно. В её абсолютном доверии и покорности оказалось куда больше настоящей жизни, чем в моей жизни лет так пять

Седой, равнодушный ветер с озера всё так же бил в стекла отеля, но здесь, в темноте номера, он больше не имел надо мной никакой силы. На календаре шло 16 февраля 2020 года. Впереди были три дня до закрытия главной финансовой ловушки, но прямо сейчас шторм внутри наконец-то стих.

Ужин мы заказали в номер.

Официант поднялся через двадцать минут, вкатил столик, начал сервировать – и вот он был в маске.

Обычной синей медицинской маске.

Я сказал «спасибо», сунул ему пятёрку, и он ушёл.

Всё.

И только когда закрылась дверь, я заметил, что Полина смотрит на меня.

– Что?

– Ты даже не удивился.

А ведь и правда.

Двадцать шестое февраля двадцатого года. Америка. Маска на официанте – это, если объективно, картинка из фильма про эпидемию.

В тот момент во всей стране в масках ходили – врачи.

Полина смотрела на него всё то время, пока он расставлял тарелки. Не грубо, не в упор, но смотрела.

А я не заметил вообще ничего.

– Это из-за болезни? – спросила Полина, когда он ушёл.

Я кивнул.

– Говорю тебе: впереди пандемия. Это не шутки и не паника.

Она молчала.

– И, если честно, я очень рад, что твоя мать переезжает сюда.

– Почему?

– Потому что здесь тихая улица, свой дом и полтора соседа.

А там, где она живёт сейчас, на одной лестничной клетке живёт больше народу, чем на ее улице во всём квартале.

Полина пожала плечом.

– Я не думаю, что всё так страшно. У нас хорошая медицина.

Вот тут я отложил вилку.

– Поля. У вас отличная медицина.

Такого оборудования, как здесь, нет почти нигде. Такой подготовки врачей – тоже. Если у тебя редкая тяжёлая болезнь и есть доступ, лечиться надо именно тут.

Проблема не в медицине.

– А в чём?

– В арифметике.

Я налил себе воды.

– Медицина – это конечный ресурс. Койки, аппараты, кислород, люди. Ресурс рассчитан на нормальную нагрузку плюс запас.

Пока больных приходит столько, сколько система может принять, у тебя лучшая медицина в мире.

А в тот день, когда придёт втрое больше, ты обнаружишь, что лучшая медицина в мире – это те же самые койки, и их столько же, сколько было вчера.

Полина смотрела на меня.

– И что тогда?

– Тогда начинается сортировка.

Приемный покой будет решать по кошельку и по состоянию

И только потом . По возрасту, по сопутствующим болезням, по шансам. Так во всём мире, и, между прочим, это единственный честный способ, хотя выглядит он чудовищно.

– Тогда при чём тут деньги?

– А деньги решают всё за две недели до этого.

Она подняла брови.

– Смотри.

– Кто может работать из дома, а кто обязан ехать?

Тот, кто ездит – водитель, кассир, уборщица, сиделка, повар, – тот и заболеет первым. У него нет выбора.

– Второе. Кто может изолироваться дома?

У кого дом на семьсот метров, тот уйдёт в дальнее крыло, и семья его не увидит две недели. А у кого две комнаты на шестерых – тот заразит всех, и никакие рекомендации тут не работают.

– Третье, и вот это главное.

Кто позвонит врачу на третий день, а кто дотерпит до девятого?

– Потому что визит стоит денег. Потому что страховка дорогая, и человек считает, что это просто простуда, и решает подождать до понедельника.

Вот эти шесть дней разницы и решают исход.

Когда человека привозят на девятый день, у него уже другая картина, другая тяжесть и другие шансы. Врачи будут делать всё, что могут, и они будут молодцы. Просто поздно.

Я поставил стакан.

– Поэтому я и говорю: сортировку делают не врачи. Врачи получают уже готовый результат.

А выбор делается за две недели до больницы, и делают его не в приёмном покое.

Полина долго молчала.

– То есть моя мама…

– Твоя мама – женщина за шестьдесят, которая всю жизнь работала на двух работах, живёт в плотном районе и не ходит к врачу без крайней нужды. Я угадал?

– Она вообще не ходит к врачу.

– Вот именно.

– И поэтому она должна переехать ?

– И поэтому.

Свой дом. Свой воздух. Сестра рядом, с которой можно ссориться и разговаривать. Магазин, до которого едешь на машине, а не идёшь пешком в толпе...

Полина долго думала об этом, разглядывая пустую тарелку, а потом снова подняла на меня глаза и спросила:

– Если маска – и едет пандемия значит, маска будет дефицитом, правильно?

– Правильно.

– И та акция, про которую ты говорил... это фирма, которая делает маски?

– Ты начинаешь понимать по-русски? – ухмыльнулся я.

– Не, – качнула она головой. – Но твои слова «маска» я поняла. И «акция» я тоже поняла.

– Молодец. Умная девочка.

– И значит, акции масок рванут вперёд, правильно?

– Угу, – кивнул я, отрезая кусок отбивной и запивая его вином.

– И где подвох? – спросила Полина, прищурившись.

– Почему должен быть подвох?

– В лёгких деньгах всегда есть подвох, – убеждённо произнесла она. – Это закон. Если всё так просто – купил акции и разбогател, – то почему так не делают все?

Я смолчал, разглядывая её.

– Хм... А ведь доктор Элдер всё-таки был прав, – пробормотал я.

– Кто такой доктор Элдер?

– Автор первой книги про биржу, которую я прочитал больше двадцати лет назад, когда только начинал во всём этом разбираться, – ответил я. – Александр Элдер. Он вообще по профессии психиатр, поэтому и к рынку подходил не через сухие формулы, а через человеческую психологию. Так вот, он писал, что из женщин получаются куда более дисциплинированные и успешные трейдеры, чем из мужчин.

– Почему? – Полина подалась чуть вперёд, искренне заинтересовавшись.

– Потому что у мужчин в торговлю всегда вмешивается эго. Мужчине обязательно надо доказать свою правоту, «победить» рынок, показать силу. Отсюда глупое упрямство, попытки отыграться, слитые миллионы и надежда на авось. А женщины прагматичны. Женщина не пытается доказать рынку, что она сильнее. Она видит опасность там, где мужчина видит лёгкую добычу, и сразу задаёт главный вопрос: «Где засада?»

– И ты так и не ответил, – улыбнулась Полина. – Где засада в масках?

– В времени и человеческой глупости, – ухмыльнулся я, делая глоток вина. – Обыватель побежит покупать акции масочных фармкомпаний тогда, когда о пандемии закричат из каждого утюга. Но в этот момент акции уже будут на самом пике. И те, кто купит их последними, отдадут свои деньги крупным игрокам, которые заходили в сделку тихо и заранее – вроде нас с тобой. Подвох в том, что надо уметь войти в дом до того, как в него поднимется толпа, и выйти из него за секунду до того, как рухнет крыша.

Полина задумчиво кивнула, переваривая сказанное, и снова посмотрела на меня:

– Значит, мы заходим сейчас?

– Мы зашли ещё вчера, – тихо ответил я.

– То есть если я дам тебе деньги и сама зайду в эту акцию, то смогу заработать и купить маме квартиру раньше? – Сама мысль здравая, – отозвался он. – Раз в год выпадает шанс зайти и срубить денег, главное – рассуждать трезво. Но рассчитывать на средства, которых у тебя ещё нет, – ошибка. Воображение их уже потратило, а когда рынок разворачивается, ты остаёшься ни с чем и удивляешься: «Почему он не дал мне то, что я хотела?». Итог один – глубокий минус.

Как там Джон-младший?

– Наверное, – я пожала плечами. – Но тут, по-моему, дело в другом: ему хочется доказать отцу, что он способен на что-то стоящее. – Доказывать что-то отцу или рынку – две большие разницы.

– Кстати, – я потянула за поясок её тонкого пеньюара, – я ведь тоже перед тобой в долгу.

Она улыбнулась и позволила шелку соскользнуть с плеч. Всё-таки этот вечер обещает закончиться куда лучше, чем началось утро.